За чашкой чая и молчаливыми письмами

***

Я завидую посетителям этого кафе. Они так спокойно сидят за чашкой чая, ведут непринуждённые беседы, без запретных тем, без историй, запертых на семь замков в недосягаемых уголках памяти. Готова поспорить, их ночи не разрывают кошмары, их не будят собственные крики, когда прошлое возвращается снова и снова, вонзая когти в самое сердце. Чарльз никогда не возвращается в постель после таких пробуждений. Хотя это лучше, чем те ночи, когда я наблюдаю, как он бесцельно бродит по двору или перелезает через забор к соседям. К счастью, последнего не случалось уже давно. Но он всё ещё прячется под кроватью от громких звуков — канун Нового года для него сущий ад. И всё же ничто не сравнится с его пустым взглядом в окно, с этим оцепенением. Даже предшествующие вспышки гнева не идут ни в какое сравнение с той мукой, что я испытываю, когда вижу его таким. Время словно замирает, моё тело сковано, пока его мир выходит из-под контроля. Особенно я завидую парам, которые сидят здесь вместе, старым и молодым. Как когда-то мы с Чарльзом. Его имя — призрак на устах посетителей. Иногда мне кажется, они знают его лучше, чем я. Впрочем, лишь чайные листья и кофейные пятна на дне чашек могли бы подтвердить или опровергнуть это подозрение. Но они хранят молчание. Я убираю последние столы и с подносом в руках присоединяюсь к коллеге за стойкой. Заметив моё приближение, Лео оживляется и жестом просит передать грязную посуду — пора включать посудомойку. Он недавно переехал в наш городок и живёт с девушкой, унаследовавшей большой коттедж на окраине. Судя по её рассказам и тем крохам, что поведал сам Лео, он приехал из России после каких-то неприятностей — отчасти связанных с событиями на Украине. Его английский становится лучше с каждым днём, хотя недопонимания ещё случаются. Как бы то ни было, он трудолюбивый парень, увлечённый работой. И к тому же — хороший слушатель с природным здоровым любопытством к окружающим. — Y/N, можно тебя кое о чём спросить? — Конечно. Он вытирает руки о кухонное полотенце, заправленное в карман джинсов. — Прости, если нарушаю границы, но у тебя на пальце кольцо. Однако я ни разу не видел твоего му… партнёра. — Это потому, что он не был дома уже очень давно, — с печальной улыбкой я опускаю взгляд на изумруд в центре тонкого серебряного ободка. Он такой же синий, как глаза Чарльза, такие же яркие, какими они были, когда он делал мне предложение в свой последний приезд. Когда он был по-настоящему дома, без необходимости снова уезжать. Если память не изменяет, это было четырнадцать лет назад. Или двенадцать, если быть снисходительной и не считать различные учения для армий других стран. — Я совсем не так представляла себе жизнь миссис Фарриер. — Где он сейчас? — В Ираке, хотя может быть и в Сирии. Чарльз хороший инструктор, мастер воздушного боя, но он не может усидеть на месте. Не сомневаюсь, он убедил генерала, что очередной приступ боевого стресса прошёл. — Но ты так не думаешь? Здесь что-то большее. Он лжёт. — Я бы не назвала это ложью, скорее преуменьшением серьёзности ситуации. — Несмотря на ком в горле, я сглатываю. — Я не психиатр, но даже я вижу, что мы давно миновали эту стадию. Ненавижу то, что армия с ним сделала. — А какой он? — Ты мне его немного напоминаешь. Вы даже похожи. Чарльз немного старше меня. Ну, это смотря кого спросить, но я бы сказала, мы относительно близки по возрасту. — Лео открывает и закрывает рот, не решаясь задать очевидный вопрос. — Мне двадцать восемь, ему сорок. — Достаточно близко. Я сдавленно смеюсь. — В общем, мы познакомились после его возвращения из Ирака, в 2009 году. Ты бы видел, как жители деревни встречали его на городской площади — приветствовали как героя. Это произвело сильное впечатление, особенно на меня — я тогда только переехала сюда из Ноттингема. А что до нашей первой настоящей встречи… хотелось бы рассказать что-то романтическое, но, боюсь, не могу. — Почему? — Потому что я споткнулась на ровном месте и пролила на него чай со взбитыми сливками. — Лео фыркает. — Честно говоря, ожидала, что он накричит, но вместо этого он помог мне подняться и снова и снова повторял, что всё в порядке, пытаясь меня успокоить. А я была заикающейся, дрожащей дурочкой, неспособной перестать извиняться. Пока мы не заключили сделку. — Должно быть, хорошую. У тебя ведь кольцо. — Так и было. Я должна была назвать своё имя, а он — заехать за мной вечером, чтобы выпить пива в пабе. — Он пришёл? — С огромным букетом полевых цветов. Жаль, не смогла ими насладиться. — Я постукиваю пальцем по крылу носа. — Сенная лихорадка. Тогда уже Чарльз принялся чрезмерно извиняться, но замолчал, когда я схватила его за руку и втащила внутрь. После этого мы стали видеться чаще — катались на его мотоцикле, устраивали пикники в сельской местности или сидели друг у друга дома, если погода была слишком скверной. Я научила его печь — в чём он до сих пор ужасен, — а он рассказывал о жизни в армии. Два года спустя он уехал на первую гражданскую войну в Ливии и вернулся с ещё большими шрамами. — Это не его вина. Война — это ужасно. Она калечит разум сильнее, чем тело. — Будет ли неправильным сказать, что она калечит и разум тех, кто находится рядом с солдатом? — Нет, потому что так и есть. — Его лицо мрачнеет, губы сжимаются в недовольной гримасе. Может, это усталость после долгого дня, но его клыки кажутся длиннее обычного. После мгновения непроницаемой тишины, когда Лео был где-то далеко, вне моей досягаемости, он морщится и прочищает горло. — Так и есть. Он отворачивается, неосознанно позволяя теням скрыть слезу, скатившуюся по щеке. И хотя он пытается восстановить самообладание, небрежно проведя рукавом по лицу, вновь становится ясно, что его порой угрюмое настроение проистекает из тяжёлой утраты. Однако каждый из нас уважает боль другого. И потому мы не задаём вопросов. — Чаю? — робко спрашивает он, указывая на фарфоровые чашки, которые забыл положить в посудомойку. — Было бы прекрасно. — Тогда секунду. И, пожалуйста, продолжай. — Лео включает кран и наносит мыло на губку. — Я слушаю. Скрестив руки на груди, я прислоняюсь к стойке. — Мы обручились перед тем, как он уехал в Ирак для участия в операции «Шейдер». Я знаю, что это важно — ужасно большая битва против ИГ, — но… я скучаю по нему. Даже по крикам, по его крупному дрожащему телу в моих объятиях, когда он наконец успокаивался, не в силах снова уснуть и боясь того, на что способен в бессознательном состоянии. Он не раз уходил из комнаты или даже из дома, слишком напуганный тем, что может сделать со мной, если у него случится флешбэк или нахлынет раздражительность. Переполненная пепельница на скамейке во дворе. Чарльз всегда забывал её вытряхнуть и вспоминал только тогда, когда я уже всё сделала. Свежеиспечённые круассаны из пекарни и свежий кофейник — в качестве извинения или угощения, в зависимости от прошедшей ночи. — Как давно он не был дома? — спрашивает Лео, наливая воду в чайник и включая его. Рядом стоят вымытые чашки. Сегодня у нас яблочно-коричный чай, заваренный из яблок, которые он вырастил в своём саду. — Восемь лет. — Я сжимаю и разжимаю кулаки, когда волна беспросветного ужаса накрывает меня, поглощая целиком, словно близлежащее озеро в штормовую ночь. Я снова и снова твердила себе быть реалисткой и готовиться к худшему. Но как можно подготовиться к бездне знакомого отчаяния? — Я просыпаюсь каждый день, молясь, чтобы не услышать звонок в дверь и не увидеть на пороге генерала с известием, что он погиб. Его лучший друг Коллинз тоже пытался убедить его уволиться, но Чарльз ни в какую. Он всегда был человеком чести — к своему же вреду. — Э-э, что это значит? К своему… вре… — К своему вреду. Это означает, что что-то причиняет вред или ущерб. Я имею в виду, что чувство чести Чарльза приносит ему больше вреда, чем пользы. — А, понятно. Спасибо. Пожалуйста, продолжай. — Да, — я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, пытаясь подавить рыдания, зреющие в груди. — От него нет вестей уже пять месяцев, Лео. Пять месяцев. Дрожь пробегает по спине, всё тепло медленно покидает тело. Дыхание становится поверхностным, грудь сжимается от тяжести омерзительных образов и голосов новостных дикторов, скандирующих слова «пытки» и «казнь». — Он не может быть мёртв. Они ведь не могли его захватить, правда? Я должна верить, что он в порядке, обучает солдат и находится в безопасности на базе. Если ИГ его схватит… Если… Если эти ублюдки… Нет, он не мёртв. Однажды он вернётся домой. Слишком тихо, одиноко, как на кладбище ночью. Пустая кухня, прежде наполненная нашим смехом. Холодная постель, лишённая тепла его тела. Брезент, накрывающий его мотоцикл, неподвижный с тех пор, как он уехал восемь лет назад. Война, может, и оставила на нём свои шрамы, но меня изранило его отсутствие. — Почему он не вернулся домой? — Лео обнимает меня, неловко поглаживая по волосам, пока я вцепляюсь в его рубашку. Себе под нос он бормочет, как я полагаю, слова утешения на русском. Однако его интонация немного странная, почти мурлыкающая. У Лео есть свои причуды, но эта — одна из самых заметных. Я заметила, что он особенно так делает, когда разговаривает со своей соседкой. Но это приятно, словно бальзам на ноющую тоску, разрывающую меня на части. — Почему мой Чарли до сих пор не вернулся? Тем не менее, Лео не может заглушить голос в моей голове, не может стереть слова, что повторяются снова и снова. Он мёртв. Погиб в бою. — Он вернётся, Y/N. Твой партнёр — хороший человек, я это вижу. Поверь старому солдату: молчание не всегда означает конец. — Он прижимает мою голову к своей груди и успокаивающе гладит по спине. — Он обязательно вернётся. И я цепляюсь за эти слова. Хотя бы для того, чтобы самой не сдаться.

***

Раньше мы всегда ели горячие пасхальные булочки вместе. Чарльз заваривал чай, притворяясь терпеливым, хотя был — нет, *есть* — безумно нетерпелив. Двадцать-тридцать минут, пока булочки остывали, становились для него пыткой, и я отправляла его в сад выкурить утреннюю сигарету. В конце концов, времени было достаточно. Спешить было некуда. В последнюю Страстную пятницу, которую мы провели вместе, дождь не просто шёл — он лил как из ведра. И всё же спокойное выражение лица Чарльза, когда он потягивал кофе и доедал третью булочку, успокаивало меня не меньше, чем мерный стук капель по окнам веранды. К тому же ему удалось продержаться целую неделю без мигреней — достижение, которое только начинало входить в привычку. Это был хороший день. День, который больше не повторялся с тех пор, как он уехал. И, похоже, этот год не станет исключением.

***

После пасхальной службы наступает самое оживлённое время. Так бывает всегда, но именно в праздничные выходные весь Бэронс-Энд и окрестные городки стекаются к нам на чай и кофе. Первыми приходят мисс Гудвин и миссис Харрис — обе пожилые дамы заказывают ромашковый чай с мёдом, чтобы успокоить горло после пения. Они поют в церковном хоре, и их голоса звучат прекраснее всех. Их любимое место — у старинного камина. Вскоре появляются мистер и миссис Блэкуэлл, супруги лет тридцати с небольшим. Оливия — флорист, её магазин в Сайренсестере, и именно она каждую неделю приносит в пекарню свежие букеты. Лео недавно увлёкся языком цветов, и она обучает его, попутно давая советы по садоводству. Её муж Джордж — ювелир. Он немногословен, но отлично ладит с Чарли. Впрочем, оба они — тихони. По отдельности. Вместе же они умудряются болтать часами напролёт. Готова поспорить, во время их совместных прогулок не бывает ни минуты тишины. Прогулок, которые были когда-то. Интересно, повлияло ли на Джорджа отсутствие Чарльза. Он определённо выглядит одиноким, когда я вижу его гуляющим по окрестностям. Я заметила, что ни он, ни я больше не подходим близко к кладбищу.

***

Один за другим жители деревни заходят на чашку кофе или чая с выпечкой. «Птичье молоко» Лео стало невероятно популярным, хотя его шарлотка пользовалась успехом с самого начала. Он готовит её по рецепту своей бабушки и наотрез отказывается им делиться — это своего рода семейная реликвия. К счастью, все относятся к этому с пониманием. В конце концов, приятно иметь что-то личное, пусть и маленькое, в чужой стране. Около полудня заходит Коллинз на наш традиционный обед в Страстную пятницу. Он не против проделать путь из Глостера, чтобы повидаться со мной, даже настаивает на этом, и я безмерно благодарна ему за компанию. Лео кивает светловолосому мужчине в знак приветствия и легонько толкает меня в плечо, жестом велев сделать перерыв. Наше обычное место — у окна с видом на главную улицу Бэронс-Энда. Где жизнь продолжает идти своим чередом. Повесив фартук на крючок в кухне, я ставлю на поднос приготовленный обед. Обычно я твёрдо стою на ногах и уверена в движениях, но когда Коллинз приходит в это время года, я превращаюсь в ту неуверенную, неуклюжую восемнадцатилетнюю девушку. Хотя, возможно, это не возвращение к прошлому. Нет, это трещины в моей маске. Мы оба это замечаем, но молчим. Нет смысла указывать на боль другого. Поэтому он ничего не говорит о дрожи в моих руках, а я намеренно игнорирую его натянутую улыбку. Вернув поднос на кухню, я сажусь напротив него и делаю маленький глоток апельсинового сока. — Есть новости от Чарли? — Никаких. От него уже несколько месяцев тишина, — напряжённо отвечает Коллинз, откусывая от сэндвича с копчёной ветчиной. На мгновение он опускает голову, словно потеряв аппетит. Возможно, так и есть — он откладывает сэндвич и вытирает руки салфеткой. — Могу только представить, каково тебе. — По крайней мере, мы можем ждать вместе. Потому что, кроме как писать письма без ответа, нам больше ничего не остаётся. — Мы не одни. Я слышал, как Мойра молилась за Чарли, чтобы он поскорее вернулся домой. Она беспокоится, что ты снова проведёшь Пасху одна. Мойра — бывшая соседка Коллинза, когда он ещё жил в городе. Жена мэра, заходит каждую неделю на чашку «Эрл Грея» с апельсином. Ей где-то за семьдесят, и она обожает сидеть в углу пекарни. Помимо того, что она талантливая швея, она постоянно вяжет одежду для внуков или занимается вышивкой. — Это очень мило с её стороны. Обязательно поблагодарю, когда увижу. — Как ты держишься? — Он делает глоток яблочного сока, и его черты лица смягчаются от сладости. — Представляю, что тебе тяжелее всех. — Как могу. Работа помогает отвлечься, и это хорошо. Но потом я прихожу домой и… — Я печально усмехаюсь. — Я и не осознавала, насколько большой этот дом. И насколько холодный. — Где бы он ни был, уверен, он думает о нас. Ты же знаешь Чарли, он и минуты не может усидеть на месте. Но зато не может перестать говорить о тебе. — Ты уверен, что мы об одном человеке? — О, да. Когда речь заходит о тебе, он становится невероятно болтливым. Удивляюсь, как никто до сих пор не заклеил ему рот. — Наверное, потому что он бы их вырубил. Коллинз сдавленно смеётся. — Точно. Но когда он не говорит, он перечитывает твои письма снова и снова. Мне постоянно приходилось говорить ему выключить свет и ложиться спать. Не знаю, как он вообще функционировал с таким недосыпом. — У каждого свои секреты. А у Чарльза их предостаточно.

***

Остаток дня проходит быстро — бесконечные горячие напитки и еда под аккомпанемент переплетающихся разговоров. Мы с Лео по очереди моем посуду, когда горы тарелок грозят обрушиться, хотя в основном я оставляю это ему. Не из лени или предрассудков — просто ему нужны эти тихие моменты на кухне. Он выдерживает лишь определённое количество людей вокруг. Каким бы суровым он ни казался, он очень замкнутый человек. Из-за Страстной пятницы пекарня закрывается на час раньше — в четыре вместо пяти. Я отпускаю Лео пораньше, несмотря на протесты, выпроваживая его за дверь вместе с его соседкой. — Не заставляй её ждать. Кыш! — Но кухня… — Кыш! — Пойдём, Лео, — его соседка тянет его за рукав, привлекая его внимание. Она изображает самую очаровательную улыбку, явно приняв мою сторону. — Ты слышал Y/N. Пойдём домой. — Затем поворачивается ко мне. — О, и на всякий случай — с наступающей Пасхой! — Мы зайдём на чай, — добавляет Лео. — И перекусить. Одиночество — это плохо. Мы составим тебе компанию. — Ну, тогда всё равно увидимся, — смеётся его соседка. — Может, в понедельник? — предлагаю я. — Мне нужно разобраться с кое-какими делами на выходных. — Понедельник отлично, — отвечают они хором. — Тогда до встречи. А теперь идите, не буду вас больше задерживать. Они поворачиваются и выходят, идя бок о бок. Лео придерживает для неё калитку, сам проходит следом и продолжает идти со стороны дороги, прикрывая её собой. А я остаюсь на пороге. Одна. Впрочем, тишина приятна. Никто не требует моего внимания, не нужно мыть посуду в спешке, не нужно притворяться, что всё в порядке. Это момент только для меня — драгоценное время, чтобы собраться с мыслями и придумать, как пережить завтрашний день, когда я снова проснусь в холодной постели. Как раз когда я заканчиваю протирать столы и споласкиваю тряпку в раковине, дверь открывается. Я выжимаю воду и поворачиваюсь ко входу. — Простите, но мы… Тяжесть последних лет спадает с моих плеч. Дыхание перехватывает, словно ледяной холод зимы, в которую он уехал, наконец отступает, уступая место весне. В голове хаос — полный вопросов, на которые, вероятно, я не получу ответов ни сегодня, ни когда-либо. Но есть один, на который я отчаянно хочу услышать ответ. Вцепившись в стойку, я смотрю на знакомую тёмно-коричневую кожаную куртку с меховым воротником, надетую поверх белого шерстяного свитера. Солнце оставило на его лице загар, хотя военная операция сделала его достаточно бледным, чтобы цвет казался просто здоровым. Тёмные круги под усталыми глазами выдают недостаток сна, а тот короткий сон, что у него был, наверняка полон кошмаров. — Чарли, — его имя срывается с губ дрожащим шёпотом. Я с трудом сглатываю, горло сжимают едва сдерживаемые рыдания. Я бросаю тряпку в раковину и медленно подхожу к нему — мои движения осторожны и выверены. Боюсь, что малейшее резкое движение разрушит чары и докажет, что я сошла с ума, разговаривая с миражом. — Когда… Как ты… Уголки его губ медленно изгибаются в застенчивой улыбке — он рад быть дома, но всё ещё далёк. Часть его всё ещё там. Но большая часть — здесь. Когда мы сокращаем расстояние между нами, нежное тепло наполняет тусклую пустоту в его глазах, возвращая яркость, украденную войной. — Я знаю, вы уже закрыты, но… может, найдётся чашка чая? Я хватаю с тарелки на стойке горячую пасхальную булочку и вкладываю ему в руки. — Я поставлю чайник, лётчик. Слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать. Голос дрожит, но я не пытаюсь это скрыть. Не сейчас. Не перед ним. Чарльз осторожно берёт булочку, и его пальцы на мгновение задевают мои. Прикосновение тёплое, реальное — не призрак, не галлюцинация измождённого разума. Он действительно здесь. — Спасибо, — произносит он тихо, почти неслышно. Голос хриплый, будто он не говорил несколько дней. Или кричал слишком много. Я не отпускаю его руку. Не могу. Боюсь, что стоит мне моргнуть — и он растворится, как утренний туман над рекой. — Ты… — начинаю я, но слова застревают в горле. Слишком много хочется спросить. *Где ты был? Почему не писал? Ранен ли ты? Что они с тобой сделали? * — Ты настоящий? Его губы дрогнули — то ли от подавленного смеха, то ли от сдерживаемых эмоций. Свободной рукой он накрывает мою ладонь, всё ещё сжимающую его пальцы. — Настоящий, — подтверждает он. — Настолько, насколько могу быть. Это странный ответ. Тревожный. Но я не задаю уточняющих вопросов. Не сейчас. Вместо этого я делаю шаг вперёд и обхватываю его руками, прижимаясь лицом к его груди. Он пахнет дымом, машинным маслом, чем-то горьким и незнакомым. Но под всем этим — его запах. Тот самый, что я помнила все эти месяцы. Чарльз замирает на секунду, словно забыв, как реагировать на прикосновения. Затем его руки осторожно обвивают меня — одна ложится на спину, другая зарывается в мои волосы. Он прижимает меня крепче, как будто тоже боится, что я исчезну. — Прости, — шепчет он мне в макушку. — Прости, что так долго. Я качаю головой, не в силах ответить. Комок в горле слишком велик. Слёзы, которые я сдерживала месяцами, наконец прорываются, и я беззвучно плачу в его свитер. Мы стоим так — не знаю, сколько. Минуту? Пять? Вечность? Время утратило смысл с того момента, как он переступил порог. — Чай, — наконец произношу я, отстраняясь и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я обещала чай. — Y/N, — он ловит моё запястье, останавливая. — Мне не нужен чай. — Но ты сам… — Это был предлог. — Его большой палец нежно поглаживает внутреннюю сторону моего запястья. — Я просто хотел тебя увидеть. Что-то в его интонации, в том, как он смотрит на меня — измождённо, отчаянно, будто я — единственное, что удерживает его на плаву — заставляет моё сердце сжаться. — Тогда… пойдём наверх? — предлагаю я. — Я закрою пекарню, и мы поднимемся в квартиру. Там спокойнее. Он кивает, но не отпускает мою руку. Я быстро запираю входную дверь, переворачиваю табличку на «Закрыто», выключаю свет в зале. Все движения автоматические, выполненные сотни раз. Но сейчас руки дрожат, и мне требуется две попытки, чтобы повернуть ключ в замке. Чарльз идёт за мной по узкой лестнице, ведущей в квартиру над пекарней. Наш дом. Его дом, куда он не возвращался так долго. Когда я открываю дверь, он останавливается на пороге, окидывая взглядом гостиную. Всё на тех же местах — кресло у камина, где он любил читать вечерами, небольшой столик, заваленный моими книгами, вышивкой и недочитанными письмами. Фотография нас двоих на каминной полке — сделанная прошлой весной, когда мы ездили к морю. — Ничего не изменилось, — тихо произносит он. — Я не могла что-то менять, — признаюсь я. — Это было бы… — Как признать, что ты не вернёшься. — …неправильно. Он проходит внутрь, снимает куртку и вешает на привычный крючок у двери. Жест такой обыденный, такой домашний, что у меня снова наворачиваются слёзы. — Ты ел? — спрашиваю я, направляясь на кухню. — Я могу разогреть суп, или приготовить… — Y/N. — Он снова останавливает меня, на этот раз мягко разворачивая к себе. — Хватит суетиться. — Я не… — Суетишься. — В его глазах впервые за весь вечер мелькает что-то похожее на тёплую улыбку. — Ты всегда так делаешь, когда нервничаешь. — Я не нервничаю, — автоматически возражаю я, но мы оба знаем, что это ложь. Он поднимает руку и осторожно убирает прядь волос с моего лица, его пальцы задерживаются на моей щеке. — Я скучал по тебе, — говорит он просто. — Каждый день. Каждую минуту. — Тогда почему ты не писал? — вопрос вырывается сам собой, с болью, которую я пыталась подавить месяцами. — Ты хоть представляешь, каково это было? Ждать, проверять почту каждый день, и ничего. Ничего, Чарли. Я не знала, жив ты или… — Я не мог. — Его голос становится жёстче, и он отводит взгляд. — Там, где я был… я не мог. — Что это значит? Где ты был? — Не могу сказать. — Не можешь или не хочешь? — Оба варианта. — Он делает шаг назад, и холод снова просачивается в пространство между нами. — Это секретная информация. Я подписал документы. И даже если бы не подписал… — Он проводит рукой по лицу, и я замечаю шрам на тыльной стороне ладони, которого раньше не было. — Ты не должна знать. Это защитит тебя. — Защитит от чего? — От того, что я видел. От того, что делал. — Его челюсть сжимается. — От того, кем я стал. Тишина повисает между нами, тяжёлая и густая. — Ты думаешь, я испугаюсь? — тихо спрашиваю я. — Думаешь, я перестану… — Любить тебя? — …ждать тебя? — Я думаю, ты имеешь право знать, что человек, который уехал, и человек, который вернулся — это не один и тот же человек. — Тогда познакомь меня с тем, кто вернулся, — говорю я твёрдо, снова сокращая расстояние. — Потому что я всё равно хочу, чтобы он остался. Что-то ломается в его взгляде — стена, которую он пытался выстроить, даёт трещину. Он притягивает меня к себе резко, почти отчаянно, зарываясь лицом в изгиб моей шеи. — Я не знаю, как вернуться, — признаётся он, его голос приглушён. — Не знаю, как быть тем, кем был раньше. — Тогда не будь, — шепчу я, обнимая его в ответ. — Будь тем, кто ты есть сейчас. Мы разберёмся. Вместе. Его руки крепче сжимаются на моей спине, как будто я — единственное, что удерживает его от падения в пропасть. И может быть, так и есть.