Три картины.

Стрелки часов показывали двенадцать, когда они наконец добрались до Русского музея. Опаздывать было, конечно, некрасиво. Нервы и тревожность делали своё дело и наталкивали на простую мысль о том, что корабль под названием «Жизнь Маргариты Валовой» взяла под контроль сомнительная идея и они вместе со всем экипажем несутся в Чёрную дыру голубизны глаз Любви Чаевой, уже довольно долгой ожидающей Риту у входа в музей.  — Привет! — она вставила между уставших вдохов и выдохов. — Долго ждала?  Люба почти не поменялась со школы и первого курса – их рокового года, когда между ними и разверзлась эта странная бездна, которую они вдвоём (а по ощущениям – одна лишь Марго) пытались залатать. Лишь волосы отросли. Теперь уже не такие, как в школе - длинные, спускаются чуть ниже плеч.  — Мы договорились в одиннадцать, — Чаевой осталась такой же высокой и статной, но уже стала женщиной. Теперь грация в её осанке и природная элегантность были ещё более видны и не выступали в конфронтацию с подростков угловатостью.  — Так что с одиннадцати часов, — сказала она, поглядывая на свои наручные часы. От Валовой не ускользнул знакомый силуэт в виде обернувшейся вокруг запястья змеи.  Рита почувствовала себя пристыженной: Любе пришлось ждать ее почти час. Та, впрочем, лишь разочарованно вздохнула. Ей ли привыкать к вечным опозданиям? Рита никогда не приходила вовремя еще со школьной поры.  Хотя с того времени они довольно долго не виделись, некоторые вещи всё-таки не меняются. — Мы сегодня зайдём? — слабо ухмыльнувшись, спросила Люба.  Внутри было не так людно, как они ожидали. Работники музея и посетители лениво перемещались из одного зала в другой. Пол, сверкающий линолеум, блестел и, словно громадное зеркало, отражал в себе каждое движение, каждый предмет.  У Риты сердце билось почти в самой глотке. Воспоминания со школы и университета всплывали в голове одно за другим, складываясь в прекрасный фильм о беззаботной юности.  Они делали короткие остановки у интересных картин и обменивались недлинными репликами, пока Рита, заметив знакомый сюжет в позолоченной раме, не замерла у полотна. «Смерть Инессы де Кастро». Она часто видела ее в Интернете. Но фотографии с оригиналом, разумеется, несравнимы. Палачи. Король. Дети. И женщина, обреченная на смерть на глазах своих собственных сыновей. Обращенные в ее сторону острые кинжалы и налитые кровью и сумасшествием глаза душегубов. Контраст между темными одеждами мужчин и белыми, почти светящимися ночнушками Инессы и ее детей, отчаянье и мольба на их лицах. Перекошенные в животной жестокости гримасы убийц. И, конечно, трагичная история, легшая в основу. Все это нагоняло бурю эмоций.  Восхищение. Страх. Волнение.  Аж мурашки по коже. - Погляди, – Рита потянула подругу за рукав черной водолазки и, вглядываясь в картину, прошептала: - Брюллов. Это написали всего за семнадцать суток. Поверить сложно. - Сюжет стар как свет, – небрежно ответила Люба. Рита почувствовала укол в груди. На скульптора она, как ее подруга (?), быть может, не училась, но полным профаном в области искусства себя не считала. Неужели Любе не нравится? Такое чувственное полотно, пропитанное трагичным романтизмом, присущим Карлу Павловичу Брюллову. - И что? – Ритин палец ткнулся в бок подруги. Никакой реакции. - Ни одной мурашечки? А, Люб? Та вздохнула: - Ни одной. Где-то порвалась прекрасная пленка воспоминаний. И объектив слегка пожелтел.  Рита вдруг вспомнила первый раз, когда она заметила.  Они прогуливали физику. Сидели вдвоём на скамейке в каком-то дворе, скрытые гаражами и редкими стволами деревьев. Голова Риты на плече Любы, рука Любы - на ляжке Риты, настырные пальцы слегка забрались под черную симпатичную юбочку и гладили мягкую кожу.  — Эй! — Рита дёрнулась и посмотрела в сторону, куда крикнула Люба. Её красиво накрашенные губы сложились в удивлённую букву «о», а затем – в ласковую улыбку.  На крышах гаражей стояли трое ребят лет семи-десяти. Рита помахала им рукой. Люба лишь фыркнула:  — Чё они палят?  — А чё, мешают тебе? — посмеялась Рита.  Люба промолчала, но в сердце заронилось какое-то неприятное чувство.  Они пошли дальше: такая же холодная и беспристрастная Люба и поникшая Рита, слегка раздосадованная тем, что их вкусы не совпали.        Впрочем, все напускное хладнокровие быстро слетело, стоило им подойти к «Похищению Европы». Хотела того Люба или нет, искорки сами зажигались в ее глазах.       Оранжевый бык, пересекающий море, восхищённая, загадочно улыбающаяся девушка, чинно  восседающая  на  его спине,  и два  дельфина, плавающие поодаль. Люба повесила репродукцию у себя в гостиной. Мать сказала, что выглядит аляповато и не подходит к интерьеру. Ее дочь лишь негромко хмыкнула, но картину не сняла. Ей нравилось, сидя в удобном кресле, вечерами, когда работа не сваливалась на голову, смотреть на гений кисти Серова. Было что-то в «Похищении  Европы» цепляющее.       Рита склонила голову вбок, а потом ее взгляд упал на информацию о полотне. — Это Серов?! Я даже не подумала бы.       Люба кивнула, понимая удивление подруги(?). Все знали «Девочку с персиками» и  «Портрет  князя  Юсупова».  Валентин Александрович Серов – несравненный импрессионист, но его более поздние работы в стиле модернизма заслуживали внимания. «Похищение Европы» и «Портрет Иды Рубинштейн» - истоки модерна.  — Репин тоже не поверил бы. Так и сказал: «Если бы я не видел сейчас тебя и не слышал ясно твоего голоса, я бы не поверил». — Ого! — словно без особого интереса протянула Рита. А зачем позвала в музей, раз самой неинтересно?  И Люба вдруг вспомнила, как она впервые заметила.  — Ты очень удобная, чтобы спать, — прошептала девушка, кладя голову на плечо Любе - разница в росте позволяла. Их любимая поза. Почти все одноклассники спали в дороге из Питера в Москву. Не сравнить с тем весельем и галдежом, что царили по пусти в Питер.  — Я заметила. В Мариинке ты прекрасно спала, — пробубнила себе под нос Чаева, поворачиваясь в сторону окна.  — Люб, ты обиделась что ли? Ну прости, совсем мне не понравилась твоя «Леди Макбет Мценского уезда»… — Валова улыбнулась и попыталась удобнее устроиться на плече, словно ласкающаяся кошка.  Люба вздохнула и оставила быстрый невесомый поцелуй на лбу Риты, но у самой в сердце что-то стало неладно. Какое-то неприятное чувство обволокло тело. Она его испугалась. Нельзя же такие чувства испытывать от РИТЫ.  — А потом назвал портрет изображением гальванизированного трупа, — закончила мысль Чаева, вернувшись из школьных воспоминаний.  Они ненадолго погрузились в тишину, пока Люба вновь не заговорила: - Посмотри, как сильно картина отличается от работ Тициана, Лоррена и Рубенса, которые иллюстрируют тот же самый миф. Европа у Серова – это не античная красавица. Все академические правила нарушены. - Вообще, есть шесть вариантов картины. Этот – мой самый любимый.         Рита молча слушала подругу, рассматривая полотно.         — И о чем же она? — О любви, — ответила Люба, не задумываясь.        В глазах Риты немой вопрос, когда она поворачивает голову в Любину сторону: разве не выдал Зевс после возлюбленную за Астериона, царя Крита? — Но в конце он покинул Европу, -- упорно шептала она, и взгляд ее был словно прикован к холсту. — То, скорее, страсть. — Погляди, какая нежность в глазах быка. Это совсем другое понимание истории. У Серова… это не тот классический миф, который мы знаем. Другое толкование. Обрати внимание, как мало здесь деталей. Мне кажется, это символизирует то, что они плывут к чему-то неизвестному, новому. Такая пустая картина, и тут дельфины. Странно, не думаешь? – вопрос,скорее, в пустоту, чем обращенный к спутнице. — Дельфины означают счастье, силу, радость. — Хочешь сказать, Европа, уплывая с быком, хранила надежду на самое лучшее там, на Крите? — Может быть, — Люба повела плечами. — Пошли дальше. Рите нравилась красота, лежащая на поверхности. Разве искусство не для этого? Чтобы удовлетворять человеческое чувство прекрасного? Вызывать эмоции. Она хмыкнула и посмотрела на полотно. Картина о любви. «А мы о любви?» — хотелось спросить, но в глубине души Валова понимала, что вряд ли дождётся однозначного ответа.  — Я помню, как дома рассматривала этот портрет в учебнике по истории, — Екатерина Великая смотрит с картины по-доброму, почти ласково. — Да? — Люба скептически поднимает бровь. — Я больше помню, как ты зубрила, словно проклятая.      «Екатерина II – законодательница в храме богини правосудия» - и вправду Ритин любимый портрет! Две женщины, политическая деятельница, достойная неподдельного восхищения, и богиня справедливости, импонирующая ей более всех из греческого пантеона, вместе на такой прекрасной картине. — Не думала, что тебе такое нравится. Тут полно метафор. — Например? – Рита устремляет недоумевающий взгляд на подругу. — Императрица жжет маки. Мак – символ умиротворения. Цветок Морфея. Левицкий показывает, что Екатерина II жертвует своим покоем ради страны. У него все картины такие. Видела потрет Демидова? Рита  пристыженно  качает  головой,  думая,  что  больше  Любу  по  музеям  не потащит: много умничает. — Там на столе рядом с открытой книгой лежит полураскрытая луковица. Метафора, означающая силу и важность образования. Левицкий в своих работах превращает аллегории в язык и умело использует его, — так небрежно, словно это факт, который обязан знать каждый. Рита призадумалась, упершись взглядом в орла в ногах Фемиды. Ей было известно, что творчество не всегда легко для понимания, но вникать в него она никогда не пыталась. Люба не казалась особо заинтересованной в полотне. Уходя, Рита обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на картину. Наверное, искусство и вправду что-то большее, чем просто красивые сюжеты. Может, Люба и вправду видела намного больше неё и глубже, чем она. Но спрашивать ни о чём не хотелось.         Когда они оставили своды Русского музея за спиной, на них напало самое неловкое молчание, которое могло образоваться между двумя людьми, в прошлом бывшими друг другу  очень  близкими. Самыми близкими. Рита с грустью  поняла,  что  не  может ничем заполнить тишину, хотя раньше не могла замолкнуть. — Надо почаще выбираться, — небрежно бросила Люба, садясь в свое такси.       Рита кивнула, прощаясь с подругой. — Надо бы…  — на самом деле, хотелось крикнуть «стой!», предложить кофе или зайти к себе… Нет, зайти к себе слишком пошло.  Лучше кофе, точно кофе. Посидеть вдвоём. Поговорить. Разобраться. В них, в их чувствах - тех, что остались, если остались вообще. Но Рита дала чёрной иномарке уехать в даль. А в голове вертелись «Смерть Инессы де Кастро», «Похищение Европы» и «Екатерина II – законодательница в храме богини правосудия».     Она ожидала хотя бы сообщения в течение недели. Даже не звонка. Простого «привет» или «как дела». Самой писать ощущалось как-то неправильно.   Тишина. Море голубых глаз Любы было покойно и не появлялось больше на горизонте, стоило им покинуть музей.  Чёрная дыра выплюнула «Жизнь Маргариты Валовой» во второй раз, но теперь уже чересчур быстро, едва приняв корабль в себя.  Вроде больно, а вроде никаких сожалений. Вроде.  Люба не получила ни одного звонка или сообщения. Может, так лучше. Может, так надо. Она долго смотрела на «Похищение Европы». Светлое будущее. Могли ли это быть они? Стремиться к счастью, совместной жизни. Люба на спине у Ри… Нет, не подходит, Рита на спине у Лю… Нет, тоже не то. Чаева с раздражением встала с кресла и ещё раз проверила телефон. Ни одной весточки от Риты. Значит, так надо. Значит, так правильно. Значит.