Я украл тебя

***

— Как ты себя чувствуешь? Феликс лениво кивает ему, медленно отрываясь от экрана телевизора, на который выведена игра, и смотрит на клубнику в шоколаде в руках Хенджина. — Зачем? Стафф будет ругаться. — Будет. Но ты ведь хочешь, верно? Когда, если не сейчас позволить себе просто отдохнуть и наслаждаться? Феликс фыркает и поворачивается обратно к экрану, лениво нажимая кнопки на джойстике. Хенджин раздумывает несколько мгновений, заходит с другой стороны, чтобы случайно не потревожить правую руку Феликса, залезает на кровать и ложится рядом. Он ставит коробку с клубникой Феликсу прямо на живот, и тот снова фыркает, но ничего не говорит. — Не отвлекайся, — Хенджин берет одну клубнику и осторожно подносит ко рту Феликса, подставляя вторую ладонь, чтобы крошащийся шоколад не упал на футболку. Феликс послушно открывает рот, откусывает половину, а оставшееся Хенджин забирает себе. Он медленно жует, разглядывая профиль Феликса. Сейчас его лицо кажется бледным и осунувшимся, под глазами залегли тени, волосы небрежно зачесаны назад железным ободком, а не скрытые макияжем веснушки россыпью темных отметин покрывают все лицо, шею, и идут дальше до глубокого выреза растянутой домашней майки. Феликс не улыбается, смотрит сосредоточенно и очень медленно жует. Хенджин вздыхает и кладет ему голову на плечо, слегка потираясь носом о горячую кожу. Он знает, что случившееся ударило по Феликсу возможно так, как не ударило бы ни по кому другому. Что ни возможность отдохнуть, ни новость о все-таки легкой травме, совершенно его не обрадовали и не удовлетворили. Он хотел быть с ними. Хотел приехать. Хотя бы смотреть фанмитинг из-за кулис, но его оставили дома, не позволили никуда пойти. А теперь он сам сидит расстроенный в четырех стенах и уже второй день никуда не выходит. — Я посмотрел выпуск с Рисабэ. Это было очень мило. Хенджин вздрагивает и отрывается от чужого плеча. — Понравился макияж? — Да, ты забавно гудел, когда она тебе глаза красила. Такой драматичный. Феликс усмехается и черты его лица смягчаются, и Хенджин весь подбирается, жадно рассматривая чужую радость. Феликс словно бы на секунду оживает. Его глаза щурятся, превращаясь в полумесяцы, и от них расползаются тонкие морщинки. Веснушки будто бы зажигаются огнем, и весь он, такой все еще непривычный, с темными волосами, как будто более молодая версия себя, возвращает Хенджина в воспоминания последних пары лет. Хенджин замирает, разглядывая его, тяжело сглатывает слюну и очень хочет прикоснуться пальцами к щеке, погладить, и потом обнять Феликса, прижать к себе и сказать, что все в порядке, даже если жизнь несправедлива и на ровном месте произошел несчастный случай, выбивший у Феликса почву из-под ног. Но Феликс улыбается, а потом склоняет голову набок, стреляя глазами, и у Хенджина сердце заходится в бешенном ритме от его взгляда. — Но, говоря, что это было мило, я имел в виду твой рассказ про маму. Она действительно невероятно красивая женщина, и то как ты говоришь о ней… думаю, многие люди, слушая такое, хотели бы узнать, как выглядит самая привлекательная женщина, в которую пошел внешностью Хван Хенджин. А про то, что твой папа ее украл — я так растрогался от этих слов. — Я тоже вор, — тихо говорит Хенджин, не спуская глаз с Феликса. — Мм? — Феликс моргает, откладывая джойстик в сторону и беря в руки клубнику. Он снова кусает, откусывая половину, и Хенджин приоткрывает рот, выпрашивая оставшуюся часть. — Тут их полно, — смеется Феликс, но все равно делится, и Хенджин намеренно касается губами его пальцев, когда принимает угощение. — Я вор, Феликс, — тихо повторяет Хенджин, глядя на него, — потому что мой папа украл самую красивую женщину, а я весь пошел в него и украл самого красивого мужчину на свете. Феликс приподнимается, садится на кровати, убирает клубнику, фыркает, тушуется и отворачивается. — Я даже голову не помыл. И мое лицо сейчас… — Ты всегда самый красивый для меня. Невероятный. Столько лет прошло, а я до сих пор не могу поверить, не могу понять, чем я заслужил тебя. Феликс невесело хмыкает и отводит взгляд. — Тем, что приходишь? Приносишь клубнику? Поешь мою песню со сцены, переругавшись до этого со стаффом и отказавшись брать другую? Я, вот, сдался, уступил, а ты нет. — Ликс… — Ты сказал на огромную аудиторию, буквально на весь мир те слова, которые написал мне в сообщении. Что хотел бы забрать всю несправедливость себе, а мне желаешь лучшей жизни. Это было так смело. — Если бы я был достаточно смел, я бы сказал, что люблю тебя. Это ведь я тоже написал. Феликс прикрывает глаза и улыбается, а потом склоняет голову, касаясь лбом лба Хенджина. — Я видел, как ты стоял так с плюшем Ббокари. Это было мило. И большого Ббокари не оставил одного, позаботился о нем. Все вы. Хенджин улыбается, наслаждаясь этим касанием. Для них это стало чем-то личным, чем-то особенным, иногда даже более интимным, чем поцелуи. Как только Хенджин думает об этом, Феликс склоняется ниже, тыкается губами ему в лицо, находит губы и наконец целует. Хенджин раздумывает пару секунд и аккуратно укладывает Феликса на кровать, нависая сверху. — Тебе нельзя напрягаться, даже если травма несерьезная. Позволь, я позабочусь о тебе. Феликс смотрит на него широко открытыми жадными глазами, вцепляется в предплечья, с силой сжимая пальцы, а потом касается ворота футболки, сжимает ее в кулак и тянет к себе. — Мне нравится эта история. О грустном чудовище, сердце которого украл человек. — Я не имел в виду сердце, и ты не чудовище, я… — Ты украл и меня, и мое сердце, да. Мне нравится это. Феликс оплетает его ногами, давит, заставляя навалиться сверху, прижаться, почувствовать в полной мере и свое, и чужое возбуждение. — Мне нравится быть украденным, — шепчет Феликс, ерзая, прижимаясь и выпрашивая поцелуи. Хенджин отрывается на секунду, чтобы разглядеть его. Феликс тяжело дышит, хрипло постанывает, беспокойно вращает глазами и кусает полные губы. Он все еще бледный, уставший, но теперь возбужденный, с горящими глазами и проявляющейся хищностью в чертах своего красивого невероятного лица. Хенджин любуется им, оставляя его в памяти, как и тысячи других его образов, чтобы потом нарисовать, запечатлеть навсегда. Он любуется принадлежавшим ему совершенством и только насладившись сполна позволяет Феликсу утянуть себя в омут их общей бушующей страсти.

***