Спите сладко, я рядом.

— Что сейчас делает Валиде Султан? — молвит правитель, делая небольшой глоток алкоголя. В последнее время отношения между матерью и сыном накалились. Ни один божий день не может обойтись без ссор и скандалов, которые между прочим кончаются жуткой обидой с обоих сторон. Сегодня, к удивлению Халифа за весь день ничего не произошло. Полнейшая тишина, лишь лёгкий страх откликивается где-то в глубинках жестокой души. — Правитель, Валиде Султан тяжело заболела, весь день не встаёт с постели, утром хотела вас видеть, но вас не было во дворце. — лепетала маленькая девчушка, боязливо склонив голову. — О Аллах спаси и помилуй ее душу, что же происходит.. —вздыхает Владыка, поднимая голову на вьющиеся шторы у балконных дверей. Только сейчас заметил какими серыми и пустыми стали его покои, словно с каждым днём краски утрачивают свой пигмент, делая мир чёрно-белым. — Можешь идти, ничего ей не говорить, ясно!? — рычит, придавая уверенности своим словам. — Как прикажете, повелитель! — хатун, вздернув край платья, незамедлительно склоняется в низком поклоне, покидая помещение. Повисает тишина, нарушаемая лишь тяжелыми вздохами Хана. Мужчина поднимается с тахты, гордо и уверенно идя к двери, пред этим, напоследок глядя на полную луну, пылающую на фоне угольных тучь. Нутро обжигается неприятными покалываниями, сердце ёкает. Мурад теребит пальцы, словно тот является неопытным мальчишкой, что идёт отчитываться перед матушкой за глупо содеянную провинность. Странные чувства вызвала эта отнюдь не радостная весть: страх, тревожность, нежность.. Его шаг ускоряется, более всего пугают слова «тяжело заболела». Ах, если бы он не знал насколько сильно ослаблен иммунитет его матушки, то принял бы слова рабыни за преувеличение, но ведь это Кёсем Султан, снаружи властная и могучая, а внутри слабая и податливая. Любой порыв, даже самого маленького ветерка и та мучается простудой, а если не дай Аллах попадёт под дождь, то наступит крах, несладко придётся всем. Гаремные двери плотно закрыты. Кажется, будто он делает что-то запрещённое. По обыкновению этот путь он проходит лишь в двух случаях. Первый — при походе за утренним благословением, а второй — чтобы отчитать и до чертиков напугать фарфоровую госпожу. Второй, в последнее время используется куда чаще. Поднимаясь по взвинчаной лестнице отчётливо слышались чьи-то шаги и неразборчивые беседы, что в миг прекратились, когда Государь вошёл в помещение. Хану показалось, что пахнет сыростью. Всё кругом заставлено баночками и каким-то странными предметами интерьера, что совершенно не подходят под букет алых роз, стоящий у дверей в опочивальню, из которой доносились всхлипывания, топот и периодический кашель. — Вышли все! - шепотом скомандовал правитель, ткнув пальцем в сторону двери, ибо по ее состоянию было видно, что та дремает, а пугать бедняжку совершенно не хотелось. Дождавшись полной уединённости, беснующийся от страха сын присел на край кровати своей измотанной матушки. Сильная мужская ладонь потянулась к бледной щеке, по которой катилась слезинка. От прикосновений Султанша вздрогнула, широко открыла глаза, едва не закричав. Этот порыв прервало ощущение, что чьи-то пальцы нырнули во взмокшие волосы. — Не бойся, все хорошо. - прохрипел Хан, нежно улыбнувшись. — Как же так, матушка? Госпожа невольно расплывалась в полу улыбке. Как же приятно понимать, что ты не одна, что эту тяготу с тобой разделит самый надёжный мужчина, что истинно любит в ней мать, а не горячо властную Султаншу. — Ты пришёл.. — она немного покраснела, Хан положил вторую руку на ее щеку, поглаживая большим пальцем. — Разве мог оставить тебя одну справляться с этим кошмаром. Матушка, скажи мне, что послужило причиной твоего состояния? Стресс? Или неудачно подобранный наряд в непогоду? — Мое существование и есть извечный стресс и скорбь, мой лев. Ах, знал бы, как тягостно слышать столь ужасные речи из уст собственной дочери? Какого мне, скажи!? Сердце матери слишком слабо для таких утверждений! Как уж не подхватить неясную хворь? Сколько печалей, ах, Мурад, Мурад.. — приподнимаясь на локтях, женщина слегка вскинула брови, глядя на непонимающий взгляд своего сына. — Поведаете мне свою скорбь? Возможно, разделив ее со мной, ваше выздоровление приблизится. — Одиночество — единственное чего я так сильно боюсь. Моя Гевхерхан, моя дочка, как же она посмела упрекнуть меня во вдовстве? Разве есть моя вина? Коль есть, то какая? Разве виновата, что моя любовь, мой Ахмед, покинул меня так рано? Скажи, сын мой. - она тяжело вздохнула, сев на против него, губы дрогнули, а по коже побежали мурашки. Всегда нарочито прямые плечи — сгорбились, а лицо исказила болезненная гримаса. — Ты не виновата, матушка, нет. — грустно взглянул на неё, а через пару секунд притянул к себе, крепко обнимая. Сладкий запах сына, как снотворное действовал на разум Кёсем Султан. Ее руки, будто виноградные лозы обвили его шею. Тяжёлые веки закрылись. Мир за пределами объятий перестал существовать. Ах, как же он ее любит! Как же не хочет причинять ей боль! Сколько ненависти он испытывает к себе, когда повышает голос! — Мурад, спустимся вниз, подышим, мне очень душно. — освободившись из сильной хватки, ледяным взглядом та взглянула в его встревоженные глаза. Он не увидел в ней жестокости или безразличия, лишь усталость, что рвалась наружу. — Как пожелаешь, мама. На первом этаже потрескивал огонь. Темно, из окон пробивается лунный свет, падая на пол. Тени; пляшущее на фетиле пламя; нежный запах роз. Она присела на подушки у камина, чувствуя, как он сел позади, укладывая ее голову себе на грудь. — Ах, сынок, хотелось бы мне чтобы такие моменты длились вечно! — ее голова легла в области его сердца, слушая монотонные удары, ровные, глухие. — Общению, таких моментов станет куда больше, но только после того, как вы выпьете стакан молока и хорошо выспитесь. Вы мне нужна здоровая! Утверждение её вполне устроило. Он напоил ее горячим напитком и долго-долго просидел в обнимку, любуясь ее слабостью. Когда еще удастся увидеть Кёсем Султан без маски лицемерия? — Спите сладко, я рядом.