Хватит Толе праздников...

— Да нормально, нормально все, Лен. На «Терафлюхе» несколько часов продержусь уж как-нибудь, — вполне себе адекватные для февраля минус девять не позволяют без умолку трещать по телефону, зато немного, но приводят порядок чуть затерявшийся в бреду рассудок. Надо же было Леве притащить из садика какую-то дико заразную хрень! Неделю лежал пластом почти, Ленка измучалась вся, а только вроде бы на поправку пошел — лови, батя, тридцать девять и восемь! Передал эстафету, блин! Хоть не води его в этот садик больше! Спасибо еще человечеству за то, что придумало всевозможные жаропонижающие средства — за то, что он, Владислав, может не только вызвать такси до особняка на Басманной — а даже успешно открыть деревянную величественную дверь, снимая мокрую от успевшего нападать снега шапку да попутно приветствуя работников, то и дело встречающихся на пути. — Привет всем от Толика! — а экстрасенсы-то все на месте почти. Галдят привычно, пьют кофе, над чем-то ржут без конца. Каждый занят чем-то своим, но обязательно важным: «Королева Виктория» восседает на своем излюбленном «троне» для грима; «Повелитель криминального мира», непререкаемый авторитет — Максим Левин вдали ото всех залипает в своем телефоне; Оля и Соня беззаботно щебечут о своем, о девичьем, о красивом, не забывая поправлять идеальные и без того причёски. В общем, всё готовится к предстоящему сегодня «веселью». Всё, да не всё. Бабоньки не видать чего-то. А какое же веселье может быть без бабоньки? Посрались они знатно, конечно. Но испытание в Орске прошло более, чем хорошо — по крайней мере, истеричка-Шепс крыл матом потом их обоих. Стало быть, можно и помириться уже — а то слишком тяжко будет опять глаза в пол прятать. Слишком привык он. Привязался. Прикипел, что ли — хотя закипал рядом с ней значительно чаще. — Владислав, давайте, раздевайтесь быстрее! — визажист Катя, вполне себе милая, но слишком временами суетливая девчонка, едва ли не силком стягивает с него пуховик. — Всех уже накрасили, один вы остались! — А меня не надо красить, — Череватый все же обречённо плюхается в кресло, позволяя Катюхе набросить на грудь предназначенную для подобных «процедур» накидку. — Я же не девочка. И не Олег! — коллеги подхватывают его шутку вполне себе одобрительным гоготом. — Очень смешно! — хмурится в мгновение ока нарисовавшийся в отражении зеркала «бэйби-Шепс», легонько в бок чернокнижника толкая. — Тоже мне, «мачо» нашелся! — Как дети малые, ей-богу! — смеется малюющая Викторию Рита, а до слуха молодого человека доносится невыразительный глухой стук открывающейся-закрывающейся двери. — Рит, глянь, грим не смазался? — грудной, обволакивающий, немного взволнованный голос разливается по венам терпкой ласкающей патокой. Согревающей и бросающей в дрожь — точно алкоголь крутой пятизвёздочный. Многолетний — хотя была бы она лет на десять моложе… — Да, на щеке, вот тут. «Почесать» решила, называется. — Волнуетесь, Ангелина Юрьевна? — кто бы только знал, каких трудов Владиславу стоит не повернуть голову — не «заценить» ее новый образ, хотя бы с ракурса соседнего зеркала. — Боитесь, что Толик-таки влепит вам единицу? — Хоть десять единиц, Владюш, — бабонька, конечно же, в своём репертуаре. Бабонька, конечно же, огонь. Этот самый огонь сжигает, поджаривает зад, кажется, в прямом смысле этого слова, едва ли позволяя чернокнижнику досидеть до конца «укладывательно-гримировочных» процедур. Но они, слава Толику, всё-таки подходят к концу. Наконец, Толик может резво соскочить с места — подскочить к болтающей о чем-то с Егоровой и пока оцениваемой исключительно с задней (кстати, не такой уж и дурной) стороны женщине. — Ангелина Юрьевна… Ух, да вас не узнать прямо! — да, выглядит бабонька, конечно охуенно. Черное платье, накидка, крупные, изящно и интересно обрамляющие лицо чёрные кудри… Ну нет предела совершенству! — Вам на обложку журнала фотографироваться надо! Упс! Он произнёс это вслух? — Кстати! Пойдёмте-ка со мной! — бесцеремонно, даже не думая спрашивать разрешения у звонко смеющейся, раскрасневшейся от многочисленных комплиментов ведьмы, Череватый хватает ее под локоть, лихо уводя из комнатки. — Что ты?.. Рехнулся что ли, совсем? Дурной какой! — возмущенно бормочет под нос Ангелина, все же послушно следуя за ним. — Помириться нам надо, бабонька. Помириться, — чернокнижник останавливается на одном из пролетов величественной старинной лестницы, настраивая камеру на своём айфоне. — Вы, конечно, не подарок совсем. Но давайте будем считать, что я вас простил? Вы совершили ошибку, покаялись, пришли вот такая красивая… Ну как не простить-то тут? — улыбается, уже камеру на них наводя в режиме «селфи». — Ангелин, ну улыбнитесь, что ли? Что вы, как будто Левина снова увидели на финале двадцать четвёртой «Битвы»? Но на экране со стороны женщины не отражается никакого веселья. Даже злости не отражается — предвещающей пощёчину за его слова. На ее лице виднеется дикое, неподдельное беспокойство. — Миленький, с тобой все хорошо? — того и гляди потрогает лоб рукой. Было бы приятно, конечно. Но не сейчас. Сейчас главное спасти ее от зрительского гнева — а там уж принимать парацетамол и иже с ним. — Давайте, Ангелина. Давайте. Вставайте на ступеньку повыше, — руку подает, помогая. Джентльмен же, епть! — чтоб красиво все было. Вот так, — делает пару щелчков, наконец, отпуская «птичку» на волю. Ненадолго, впрочем — но все ещё впереди. Сперва надо скинуть фотку своим менеджерам. Пусть напишут все и выложат, как надо там. Первый готзал проходит неплохо. По крайней мере, по сравнению с прошлым. Тут уж на него никто не кидался почти — не считая лайтовых перебранок с Егоровой и Шепсом-младшим. В таблице не обогнал Олежа — вот и бесится малыш. Впрочем, плевать на него с высокой башни. В финал не попадет все равно — и «Руку» ему на сей раз Влад не отдаст точно. — В цвете лучше выстави меня потом, — дает «центральные» указания бабонька, когда они вновь оказываются в одной из гримерок. Мужики благополучно разбрелись покурить — а значит, можно посидеть в этом прекрасном «малиннике», попутно обсуждая с Ангелиной удаленную из инсты фотографию. Не признала себя бабонька в той красавице, что сделали из неё его «волшебники» — хоть и по душе ей та очень пришлась. Впрочем, Череватому самому не понравился этот слишком пафосный пост, опубликованный ниже. Грамотно, конечно, четко. Но не по его. Не по-череватовски. Да и извиняется он как будто бы. А это нихуя, между прочим, не так — ну, разве что самую малость… — Тоже мне, нашёл Царицу Савскую… — А разве вы — не она? — смеется, отводя глаза. А сидящая рядом с ним Якубович, неожиданно к Соне подходит, под ручку ее подхватывая. — Ой, пойдем, я тебе такое сейчас покажу! — игриво хихикает Оля, увлекая девушку к выходу. Череватый усмешки хитрой сдержать не может. Догадывается он, что они друг другу показывать собрались. Шалят втихаря, пока мужья не видят. Его что ли позвали бы третьим… Так, ну это сейчас не особо интересно. Уж явно не так интересно, как дверь, неожиданно и невыразительно щелкнувшая замочком с той стороны. И откуда они взяли ключ? Тоже что ли достать такой? Чем он хуже-то? Всем «пошалить» хочется! — Владислав, с тобой точно все в порядке? — молодой человек поворачивает голову, натыкаясь — насаживаясь нежно на обеспокоенный, практически ласковый взгляд. Волнуется. Руками своими горячими щек осторожно касается — поглаживая, точно ребенка маленького. Как котёночка — а он и замурчать готов. — Миленький мой… Хороший, — как же голове-то кайфово в ее ладонях! Как же не хочется то возвращаться — в готзал этот гребаный. В мир это суетный, несправедливости полный… Как же хочется во взгляде этом остаться — голову ее руками обхватив, чтоб не пропала никуда, не испарилась… Чтобы податься вперед — и, растягивая сие волшебное мгновение на «максимум», коснуться губами ее полноватых, теплых, немного растерянных, немного дрожащих губок. — Солнце мое, что ж ты делаешь-то? — бормочет, но все же целует. Не так как хотелось бы ему — в губы, с языком, так чтоб хватило на вечность — нервно целует, вразброс, будто воду с лица пьет, оставляя влажные, горячие следы на щеках, губах, подбородке. На шее — а вот это чернокнижнику очень даже нравится. Чернокнижник даже разрешает себе сделать протяжный, чуть приглушённый стон, спешно растягивая пуговицы своей рубашки. Заставят же напялить сто одёжек, блин! А им мучайся потом! Расстегивай пуговицы, убирай… Петлички? Ладно, хер с ними! Хорошо, хоть накидка снимается без проблем. С платьем, правда, не так все просто — как и с этим позолоченным, словно бы спизженным из Кунсткамеры ожерельем. — Сейчас, сейчас все будет, дорогой, — а бабонька-то не сдаётся. Бабонька-то хочет не меньше! Это придает сил — заставляет бороться с этими ебанными застёжками рьянее, ожесточённее, да целовать ее остервенело, уже без всяких вопросов, едва ли не кусая опухшие и без того, наверное, губы. И как они пойдут на второй готзал? Впрочем, на это похуй, кристаллически похуй. Сейчас имеет значение только эта бомбическая, невероятная женщина. Ее руки, уже бесцеремонно скидывающие его белую рубашку с плеч. Ее платье совместными, поистине бесовскими усилиями спущенное до пояса Ангелины. Ее нежная, чарующая, мягонькая плоть, сахарной ватой, казалось растворяющаяся под руками. — Ууух, у Толи праздник сегодня! — мнет, развлекается чернокнижник, ловко забираясь за спину и «нащупывая» главного врага. Поза становится дико, катастрофически неудобной, почему Владислав почти рывком поднимает ведьму с места, чтобы затем уверенно прижать стене, позволяя, тем самым, последней приступить к расправе над его брюками. — Балуешь, балуешь сегодня нас, бабонька! — скалится-хочет Череватый, наконец-таки «добираясь» до заветных, ничем не защищенных теперь, вершин. Сжимает их, с сосочками играется, краем уха улавливая сдавленные, удовлетворенно-нетерпеливые стоны, вибрирующие где-то на уровне шеи, да ощущая, между делом, как штаны ненужной тряпкой полетели вниз. А под ними все бурлит и плещет — все возмущается и ищет приют не то у бедер, не то у рук женщины, которая то и дело касается руками уже порядком затвердевшего, неумолимо просящегося «на волю» члена, кажется, совсем не собираясь давать ему пощады. Хоть чего-нибудь, блять, давать! — Понятно теперь, кто мириться-то пришел. Вперед тебя пришел, — хохочет и наглаживает. Хохочет и наглаживает. Владислав рычит — и сам руку вниз опускает, желая трусы стянуть. Но она не дает! В прямом, сука, смысле! Вцепилась в его член, словно собака в брошенную хозяином палку! «Дорвалась», называется! Не зря ее хейтеры «бультерьером» прозвали! А он еще и не верил! — Будешь еще бесов своих подселять? — глаза горят как у собаки той, добычу свою почуявшей. И куда, скажите на милость, девалась былая забота? — Ты ебанулась, что ли? — из груди вырывается какой-то совсем беспомощный стон, но на большее чернокнижник сейчас не способен. Ох, кажется, нарвался он на пощёчину! Уже набравшее нехилые обороты желание неожиданно смешивается со страхом — разогревающим и будоражащим кровь похлеще любых (как можно предположить) «стимулирующих потенцию» средств. Сука! Понятно теперь, почему у нее нет мужика! Кто на такое согласится-то? — Н-не буду. Хуй с тобой! — из последних сил выдыхает — выстанывает Влад, ощущая долгожданную, но нихуя не желанную в этом момент свободу. — Нет, Владик. Хуй теперь с тобой, — хохочет, в мгновение ока срывая с него боксеры. Молодой человек, в свою очередь, стремительно стягивает с нее платье, с превеликой досадой обнаруживая еще и вполне себе тёплые… — Колготки?! Еще б штаны стяженные на себя напялила! — В следующий раз — так и сделаю! — Череватый мимолетно целует колдовку куда-то в шею, да в одно мгновение сажает ее на какую-то тумбу (остается надеяться, обойдётся без заноз). Ныряет пальцами в черные (кружевные?) трусики, собирая горячую, вязкую влагу. — Пусть хотя бы здесь мои бесЫ оторвутся! — о, наконец пришла очередь Владислава дьявольски смеяться, кожей, всем телом ощущая дрожь изнывающей от нетерпения женщины! Пришла очередь Владислава «пригвоздить» ее закинутые над головой руки к голубой, наверняка, холодной (пусть потерпит, сука) стене. Пришла очередь Владислава жадно, с упоением терзать, кусать, целовать ее обнаженные покатые плечи, уверенно и милостиво все же проникая двумя длинными пальцами в пылающее пламенем адовым, разъяренное, словно бы предназначенное для его демонов лоно. Ангелина вскрикивает и изгибается, принявшись ерзать на этой чертовой тумбе так, что Череватый начинает всерьез опасаться за свои пальцы. — Хуй тебе, бабонька! — после парочки движений чернокнижник неожиданно (конечно же, только для нее) выпускает пальцы на свободу. В темных, беспросветно тёмных теперь глазах женщины читается чистое безумие. Читается мрак необъятный — такой, что и ему не снился, чернушнику эдакому. Впрочем, бесы тому и рады. Бесы ещё хотят — Тьмы, отчаяния, страсти — такой, что сносит крышу начисто и обращает эту самую Тьму в божественный, всепожирающий, но так любимый всеми, сука, Свет. — Хуй — во всех смыслах! — в одно мгновение он притягивает женщину к себе, стягивая трусики настолько, насколько это сейчас возможно. Насколько минимально нужно.Входит — уверенно, неспешно, долгожданно, ощущая, как готовая на все сто процентов Ангелина с охотой насаживается на его член. Он помогает ей в этом. Помогает с огромным энтузиазмом — ведь силы терпеть кончились как… минуту назад. Один лишь Толик видит чего ему стоило так измываться над этой вредной бабонькой. Но так даже лучше. Зато теперь он берет ее мощно, глубоко, во всю силу. Она, сила, искрится, растет, из ниоткуда берется — тут же ведьме передаваясь. Влад к себе ее прижимает — как последнюю в мире надежду, как во тьме ускользающий, необходимый жизненно даже Тьме его, лучик, получая в ответ невнятные, трогательные, так причудливо смешивающиеся со стонами, всхлипы. Он доводит до исступления — себя и ее доводит, в бессилии опускаясь на колени и неожиданно решаясь на новый, превосходящий их совместные ожидания, круг — уже с участием языка. Охотно решается — знает, что ответ не заставит себя ждать долго… — Толя рад, Толя счастлив, — воодушевленно застёгивает брюки он, любуясь все ещё растерянной, оглядывающей округу в поисках лифчика, Ангелиной. — Значит, заслужила ты прощение. Заслужила… … — Ну, все. Приходит в себя, кажись, — резкий, бесяче резкий запах бьет в нос, заставляя поморщиться. Выматериться — прежде, чем открыть глаза и увидеть херову тучу растревоженных очей, в упор устремленных на него. Ее очей — в том числе. — Матерится — значит, жить будет! — оптимистично констатирует старший Шепс, очевидно и являвшийся автором предыдущей реплики. — Влад, ты как? — присутствующий среди прочих здесь, Башаров, наклоняется к Череватому, заботливо протягивая стакан воды. Чернокнижник садится, неожиданно обнаруживая себя лежащим на каком-то старом, явно не подходящим ему по габаритам диванчике. — Ты хотя бы примерно понимаешь, что с тобой? Мы можем «Скорую» вызвать, съемки перенести, но ты же понимаешь, это… — Не надо ничего переносить! — возвращает полупустой стакан Владик, пытаясь взбодрить себя смачными, попеременными ударами по щекам. — Там Лена «Терафлю» положила, сейчас выпью и буду как новенький… — Это же в рюкзачке твоем, Влад? — мгновенно вскакивает с места Соня, кидаясь в другую комнату. — Солнце мое, ну беречь же надо себя, — молодой человек вздрагивает, ощущая прикосновение нежной, приятно согревающей ладони, к своему предплечью. Черт. — Бесы твои еще тебя не ждут, камни в рот класть рановато, — Изосимова усмехается — привычно, кривовато, заговорщически, и Влад словно бы видит в них тот самый, д ь я в о л ь с к и й огонь. Может, реально он побывал в Аду? Ха! Тогда не напрасно он столько служит Темным Силам! Тогда и умирать не страшно совсем — хоть с камнями, хоть с камнями во рту, хоть с хуем. Хотя последнее перебор конечно. Реальность обдает ледяной водой, как только первые капли целительного раствора проникают внутрь. О чем он говорит, Господи? Если все случившееся — бред — бред в самом непосредственном смысле этого слова! Если снова тридцать девять хуякнуло — тут и секс с Башаровым привидеться может! Нет, лучше тогда с Ангелиной, конечно. Но это тоже, блин, абсурд полнейший! Он ведь ранее никогда (ну почти никогда) не думал об этом. Такие женщины не в его вкусе в принципе. Да еще и полтинник почти! Все! Нужно немедленно начинать трезветь! Начинать приходить в себя— настолько, насколько это возможно. Ставить ей заслуженную, наверняка, окажущуюся шоком для многих оценку — и валить уже домой в объятия бесконечно любимой супруги. Любимой. И единственной. Но заветное «просветление» все никак не наступает. Он вновь и вновь залипает на эту чёртову фотку — фотку, которую все же выкладывает в сеть. Он вновь и вновь залипает, сука, на нее — такую нереально красивую в инстаграмме и нереально, невообразимо горячую там, в его этом сне. В его бреду — который очень хочет казаться правдой. Оказаться вдруг — как бы безумно, как бы самоубийственно это не звучало. Ведь температура давно спала, от бреда благополучно не осталось и следа — в отличии от этой удивительной, знакомой, вроде бы тысячу лет, но так и неразгаданной до конца женщины… С которой Влад, конечно же, встречается на следующем «готическом зале». Которая, конечно же, вновь невъебенно красива. Которая, как обычно смеется, пьет кофе, да болтает с отчего-то так полюбившейся ею Егоровой. Которая вновь бросает ему лукавые, насмешливые, весьма недвусмысленные, взгляды… Или он просто сходит с ума? — Ну что, в этот раз целоваться не будешь? — словно в самом страшном сне — не в том, что привиделся тогда, неожиданно спрашивает Изосимова, безапелляционно устраиваясь рядом с ним в «комнате ожидания» под ободрительный хохот Сони, Оли и старшего Шепса. — Блять! — испуганно озирается по сторонам чернокнижник, всеми силами желая сбежать отсюда на хуй — причем, как можно скорее! Только сейчас сие действие не представляется возможным — а значит, остается ждать ее предстоящих слов, точно приговора. Приговора, который, остаётся надеяться, прояснит молодому человеку суть обвинения. Ему же ведь это привиделось все! Или… Не все? — Да расслабься ты, миленький, — а Ангелина прояснять ничегошеньки не собирается. Ангелина только ладонь свою, жаром пышащую, на предплечье ему кладет, проводя вниз легко так, естественно. Завораживающе — так, что уйти бы, вырваться, только взгляд стремиться неумолимо утонуть в глазах болотных, интригой манящих. — Ну, при температуре можно и памятник Ленина поцеловать, да? — женщина убирает руку, а Владислав ощущает, как с души падает огромный, десятипудовый, камень. А она еще улыбается — спокойно так, обнадёживающе. Ласково. — Ну вы гораздо красивее, чем Ленин, — в улыбке сладостной расплывается, ощущая себя котом, сметаны объевшимся. — Тогда до будущего гриппа? Хватит Толе праздников, — бессовестно, звонко, абсолютно точно, блять, как в том бреду, хохочет она, легко и естественно, как ни в чем не бывало, поднимаясь со своего места. — Не хватит, не хватит, Ангелина! — Владик радостно семенит за ней. Владик не может сдержать ликование, в одно мгновение заставившего сердце гореть и цвести. Жить, твою мать! Ведь, похоже, она все знает. И, похоже, будет совсем не против повторить… Да станет Тьма Светом!