Нам друг друга невозможно потерять

      «Привет. Уже часа 2 сижу в нашем баре. Одна. Приезжай, если хочешь. Или не приезжай. В общем, как хочешь. Просто хотела тебя увидеть».       Палец отправил хмельное сообщение с оттенком пассивной агрессии одним, на удивление, чётким и точным попаданием. Она не знала, почему вот прямо сейчас написала это Изворину. И вообще, почему именно сегодня, после очередной тяжкой недели, проведённой за выправкой текстов до состояния глаз в кучу, душа потребовала эмоциональной разгрузки (или разноса — чёрт знает)? По правде сказать, обычно это она получала подобные послания от него, когда он умудрялся молча напиваться в одну моську и под утро просил его забрать. И ведь срывалась, и ехала — потому что за долгие годы притёршиеся друзья, и её филологическое сердце ныло за этого умного, но дурного историка и комиксиста. Особенно после случившегося с ним и его возлюбленной — её хорошей подругой и тёзкой, по воле их троих объединившей судьбы. А теперь… никогда ещё вечер пятницы не был столь одиноким, полным депрессивными нотами и желанием основательно утопить эмоции в алкоголе.       — Можно ещё повторить джин с тоником? — выдала уже слегка заплетающимся языком, и рука, глухо и криво щёлкая пальцами, непроизвольно поднялась в сторону бармена. Тот, окинув весьма грустным взглядом, что было для него нетипичным, сидящую-полулежащую за барной стойкой, почти с самого её края, хорошо знакомую ему по прошлым посещениям коротковолосую брюнетку в чёрном одеянии, послушно поставил перед ней свеженалитую порцию.       — Это, конечно, не моё дело, — начал парень, отвлёкшись от других посетителей и участливо склонившись к ней, — но у тебя что-то случилось? Я никогда не видел тебя здесь такой. Ещё и одну. Ты же всегда с этим кучерявым художником приходишь, да?       — Случилась эта чёртова жизнь, — выплюнула с сарказмом, пропустив мимо вопрос про «кучерявого художника» — завсегдатая заведения, и, покрепче перехватив стакан, сделала новый глоток. На самом деле, уже сил не было пить, да и хвойный привкус во рту осточертел за просиженные вечерние, подступающие к ночи, часы, но не смешивать же из-за этого с чем-то другим, верно? Ещё и за градусами следить, чтобы, не дай бог, не понизить.       «Не хватало ещё обниматься с керамическим другом», — подытожил внутренний голос, посему пришлось давиться одним и тем же коктейлем. Давилась и в полусвете неоновых ламп, старательно держась в сознании, поглядывала на экран мобильника. Отправленное спьяну сообщение почти сразу было прочитано на той стороне, но оставлено без ответа. Поразительно.       «Так вот ты какой, друг… наверняка опять с этой… как её фамилия, бляха… о, Рыбаковой!» В сердце предательски вонзилась раскалённая игла ревности. Дружеской ревности. И это несмотря на то, что никогда не виделась с этой особой лично, а знала о её существовании лишь из коротких рассказов и упоминаний вскользь, когда Андрей при встрече делился событиями последних дней, проведённых ими порознь. Однако и того оказалось предостаточно, чтобы завестись и вместе с тем ещё сильнее закрыться от внешнего мира внутри своей раковины.       «Ну и иди ты в жопу, Изворин! Продолжай бегать за этой ментярой», — уже взяла мобильник в обе руки и хотела было вдогонку отправить контрольный «выстрел» в лоб слово в слово, как сие прозвучало гневным тоном в голове, но в последний момент сдержалась. К большому счастью. Просто со всей скопившейся обидой бросила про себя и с глухим стуком, зажмурившись, прижала гаджет обратно к стойке.       Подпирая скоро становящуюся тяжёлой голову согнутой в локте рукой и мелкими глотками поцеживая через сжатые зубы разбавленный джин, Полина Вдовинская обречённо смотрела в одну точку перед собой, на заставленные бутылками полки позади бармена, изо всех сил борясь с желанием разрыдаться прямо здесь, когда через один пустой стул от неё сидят чужаки, и они же её окружили в самом баре. Депрессивные и беспросветные мысли настолько осели в мозгу, что девушка не сразу заметила, как ей на талию легла чья-то рука — явно мужская. Конечно, попыталась узреть смельчака воочию, заторможенно обернувшись, но, естественно, не успела — справа никого не оказалось, но зато слева…       — А вот и я, — рядом раздался до боли знакомый баритон, и та, повернувшись обратно, наконец увидела его обладателя, задержавшего на ней хватку. Однако поначалу, конечно, не поверила — может, глюк? Нет, слишком реалистичный. Ещё и это прикосновение… достаточно нежное и, чёрт возьми, приятное.       — Андрей?.. что ты здесь делаешь? — спросила непонимающим тоном, а у самой в груди перехватило дыхание. Могла даже поспорить, что и глаза при виде него засверкали то ли от проявившегося счастья, то ли от накатывающих слёз (а одно определённо не исключало второе). Он правда приехал к ней? За считанные минуты прежде успела даже разочароваться в своих завышенных ожиданиях, а он взял и приехал. Настоящий… друг. И как она могла его послать, даже в мыслях? Ну и дура! Он же у неё единственный, кого она к себе подпустила и кто не побоялся подступиться к такой колкой ежихе сам. Тот ещё смельчак, одним словом.       — В смысле, что я тут делаю? — на пухлых губах проявилась привычная улыбка, а бровь в лёгком шуточном непонимании изогнулась, когда Изворин, решив остаться в чёрном пальто с поднятым воротом, присел на пустое место подле. — Ты же сама мне написала.       — Ну, да, написала… но я думала, ты там… — меж девичьих нахмуренных бровей залегла морщинка, и грустной взор упёрся в столешницу под носом, — опять с этими ментами… и той…       — На самом деле, был, но самоуверенно решил, что тебе буду гораздо нужнее, нежели им — они опять мне не верят, что когда-то в истории был аналог нынешнего убийства, — слегка ослабил завязанный на шее длинный шарф, и с губ его сорвалась злорадная усмешка в адрес знакомых из следственного комитета. — Вот пусть сами и ищут очередного преступника.       — Хорошо… но ты мне не ответил, — заявила слышно ему одному, не поднимая глаз от стойки. — Что я должна была подумать?       — Прости меня, дурака — заторопился приехать и попросту забыл ответить, — искренне раскаиваясь, примирительно погладил девичье плечо. — Надеюсь, я успел и оказался прав в своём решении?       — Очень… я так скучала по тебе, — и зачем она это сказала вслух? Но пьяный язык, среагировав на по-детски чудное мужское касание, уже убежал далеко вперёд своей хозяйки, пока она зависала, глядя на острые скулы и в его светлые зелёные, как у неё самой, глаза, и ничего уже поделать не могла. Самое страшное (как ей казалось на задворках трезвого сознания), что левая рука, ещё несколько секунд назад держащая опустевший стакан, потянулась к художнику, и пальцы так легко вплелись в его волосы, словно это обычное дело. И было так приятно чувствовать эти мягкие каштановые кудри меж пальцев… — Твои кудряшки такие… со времён учёбы в универе мечтала это сделать, — под действием тщательно скрываемой когда-то влюблённости, усиленной ныне выпитым джином, с её губ сорвалась одна из истин под аккомпанемент тихого милого смешка, — представляешь, как бывает?       При упоминании срока давности их знакомства внутри больно ёкнуло, но виду молодой человек не подал, изо всех сил стараясь сохранить лёгкость и хоть какую-то нотку веселья в себе. Это нужно им обоим. В иной ситуации, при других обстоятельствах их жизни, он бы занялся вопросом капитально, что с ней происходит, но, как будто бы, и без объяснений понимал и в глубине души уже знал. Не всегда ведь нужно обо всём говорить вслух, верно? Всё-таки, алкоголь — хороший катализатор, когда страшишься о чём-то поведать и боишься быть отвергнутым. В конце концов, всегда можно сказать, что спьяну пошутил. Только загвоздка в том, что пьяный из них только один, и в кои-то веки не он.       — Ты, конечно, удивительная, Поль — всего за день успела соскучиться?       «Удивительная и смелая… может, и мне пора взять с тебя пример и сделать этот шаг? Дать себе шанс». Увлечённый раздумьями историк, сам невольно улыбаясь, продолжал наблюдать за довольной подругой, развернувшись к ней на барном стуле, и чувствовал, как её тонкие пальцы мягко оттягивают отросшие пряди. Её пальцы в его волосах… он не любил, когда другие из любопытства вечно стремились прикоснуться к его кучерявой шевелюре. Этой привилегии в своё время была достойна только одна Полина, и вот теперь другая… и с ней ему не хотелось отстраниться, вырваться, противиться, не возникало никакого отторжения, совсем напротив. Возможно, это, всё-таки, знак свыше — отпустить с миром прошлое, перестать скрываться от себя и друг друга?       «Думаю, мне бы для этого хватило и получаса, родной… что там день», — пронеслось в её голове задумчивым тоном-вихрем, но вслух, конечно, не сказала. Хотя, возможно, один вдохновлённый взгляд уже выдал её с потрохами, наравне со столь любовным жестом. Похоже, так и есть, ведь в следующую секунду услышала от него согревающее и дающее надежду на большее:       — И да, отныне только тебе и буду разрешать трогать мои волосы.       — Это честь для меня, господин Изворин, — она хотела в шутку поклониться ему, играя короткую театральную роль, но покачивающееся состояние сего сделать не дало. Вместо этого девушка, выпустив парня из своеобразного плена, снова подпёрла голову ладонью и тихонько, скривившись и склонившись так, что чуть не приложилась к столешнице лбом, простонала. — Ой, нет… мне так плохо… зря решила, что напиться будет хорошей идеей.       — Поехали тогда домой? — подавшись ближе, теперь Андрей невесомо коснулся, поглаживая, её макушки с такой заботой, что чуть не расплакалась на этой стойке. Почему он такой с ней? За что ей эти знаки внимания? Ладно, она всю дорогу влюблённая дурочка во френдзоне, тщательно скрывающая сей факт, но он-то куда? В глубине души была убеждена, что его сердце навечно принадлежит другой Полине — Фроловой, но он умудрился добить её после фразой. — Заодно расскажешь, почему ты здесь была одна и не позвонила сразу — мы же договорились держаться вместе.       — Ты прав, поехали… может быть, расскажу, — Вдовинская, прикрыв веки, несильно, но заметно кивнула ему, однако вставать самостоятельно на ноги не торопилась — уверенно предполагала, что потерпит фиаско, благодаря джин-тонику. Понимающе кивнув в ответ и встав с места, мужчина помог ей, приобнимая, подняться. В тот момент они оказались слишком близко друг к другу, и девушка, совсем перестав контролировать поганый язык, вновь неосознанно ляпнула. — К тебе или ко мне?       — А ты куда хочешь? — сделав в сторону лишь шаг, снял с напольной вешалки знакомое женское пальто и, став за спиной, бережно облачил в него брюнетку. — Туда и поедем.       — К тебе… если можно, — произнесла вполголоса с трепетом в грудной клетке, пока Изворин её одевал, застёгивал пуговицы и выправлял капюшон пальто. Когда же он закончил приводить её в порядок перед уходом из бара, она в смущении прислонилась лбом к его плечу, скрывая от него глаза, и шёпотом добавила. — Не хочу оставаться одна этой ночью. Боюсь не выдержать.       — И не останешься, не бойся, — также тихо прошелестело над ухом. Похоже, в нём тоже что-то окончательно сломалось этим вечером. Мужские руки тотчас надёжно взяли её в кольцо, и Полина, не выдержав, неслышно дала волю паре слезинок. Вот он рядом с ней — внимательный, добрый, понимающий и чуткий — такой, чёрт возьми, идеальный!.. Лучший друг с личной трагедией, которую они переживали. Вместе. И делили пополам.