Красно-белые тона

В день выступления весь цирк стоит чуть ли не на ушах. Суетятся все, начиная от артистов и заканчивая дрессированными крысами, которые, будто в трусливом волнении, не желают отставать от близнецов, цепляясь за их штанины и жилетки. Реквизит проверен и ждет своего часа. Агата вливается в общую суету, помогая то здесь, то там под косые, но молчаливые взгляды. Про найденный тайник Фигаро она решает умолчать — временно, конечно. Будоражить всех подобной новостью перед самым выступлением и как-то менять настрой, в котором все живут с момента приезда в этот город, ей кажется не слишком разумным решением. Лучше… за ужином. В спокойной обстановке. А может быть, им и вовсе не стоит знать такие подробности? Агата остается в молчаливых сомнениях, помогая Люсинде с образом. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает Люсинда на таком выдохе, будто этот вопрос давно ее терзает. Агата вопросительно выгибает бровь и смотрит на нее через зеркало, встречаясь с взволнованными глазами Люсинды. — Билли сказал, что тебе нужна помощь, — недоуменно отвечает Агата. — Вот и пришла. Нет, если, конечно, тебе не надо, то… — Нет-нет, я… ну, не про это. Спасибо. Агата помогает собрать ей волосы — думали ли, что когда-нибудь займет место Евы? Заниматься такой обыденностью тоже поначалу было нелегко, но… кажется, она вполне справляется. По крайней мере, Агата надеется на это, утешая саму себя. — А про что тогда? — через минуту-другую спрашивает Агата и садится рядом. Мимо них проносятся другие артисты — грим, костюмы, реквизит. Все взволнованы, будто переживают это впервые. — Про цирк не понимаю. Зачем тебе это, что ты пытаешься получить… это из-за Криса и Эда?.. Свое предположение Люсинда говорит несмело, смущенно и обращает взгляд на Агату, которая усмехается. — Начнем с того, что… мне интересен цирк. Кое-кто сказал мне, что это цирк выбирает тебя, но никак не наоборот. Противиться его зову — идти против своей сути. Мне показалось это… необычным. Мне кажется, свой зов я услышала. И раз я все еще не сбежала из этих «райских» условий, — издает Агата смешок, — то, наверное, я на своем месте. И здесь мне… свободно. Последнее Агата выдыхает, пока обрывки воспоминаний проносятся с неумолимой скоростью в голове. «Сюда не ходи», «так себя не веди», «с ним не говори», «посмотри, какой юноша»… «не вздумай лезть в лужу, ты же леди!». «Не забивай свою красивую головку такими сложностями, крольчонок». Агата чувствует на себе изучающий взгляд Люсинды и слегка улыбается, повернувшись к ней. — Конечно, мы здесь не в рабстве же… — тихо замечает Люсинда, — не на цепи, а по своему желанию тут. Агата едва заметно качает головой, поражаясь этой детской наивности и слепоте. Отсутствие выбора бросает человека в невидимое рабство и сажает на цепь иллюзорной способности определять свою жизнь. Как бы все здешние артисты ни хвалились своей беспечной и счастливой жизнью, якобы они сами выбрали такую жизнь в отличие от простых рабочих и вычурных аристократов, большая часть из них ясно понимает, что большего они попросту не могут. Разве у них есть что-то, — или, может быть, кто-то — что прикроет их спину, если хотя бы крошечная деталь выступления пойдет не так? Если лев, весь год до этого пребывающий в хорошем расположении духа и принимающий ласку, внезапно разгневается и отгрызет дрессировщику ногу? Или обе ноги. И это в лучшем случае. В худшем — сожрет полностью и не подавится. А сколько еще ужасов может произойти на арене во время репетиции и даже самого представления? Что убережет этих нахальных артистов в случае катастрофы? Эта цирковая семья? Смешно! Все будут думать о своей шкуре и как можно быстрее избавятся от слабого звена. Эллиа — наглядный пример жертвы дикости цирка и фальшивости семьи, бытующей здесь. Куда деваться сиротливым артистам? Брошенным, неугодным, использованным. Просить милостыню? На завод, где они еще быстрее угробят свою жизнь? В публичный дом, где взвоешь в первые же часы? Или в работный, что хуже тюрьмы? У них нет никаких шансов, оттого и цирковые династии процветают. Куда деться ребенку без образования и накоплений? Настоящий выбор был только у Агаты. Остаться или уехать, решить проблему в лице Фигаро или пустить все на самотек… — Я потом могу тебе рассказать, что я понимаю под «свободой» в цирке, — пожав плечами, добавляет Агата. Поднимать подобную тему накануне выступления — верх глупости. Конечно же, она оставит мнение при себе, нечего Люсинде сейчас забивать голову этим. А вот потом… потом — расскажет, если та сама захочет узнать. Если захочет выбрать другую жизнь или хотя бы попытаться. — Но все упирается в близнецов, — настаивает Люсинда. — Они тебя привели. — В этом есть проблема? — Я не против тебя, — неожиданно признается Люсинда и поднимается на ноги. Агата поднимается за ней следом, и они вдвоем идут проверить лошадей. Белая тройка стоит уже украшенная, шерсть лоснится. Люсинда проверяет все, пока Агата, оглядывая лошадей, решает озвучить свои мысли: — Но ты против близнецов? Щеки Люсинды алеют, и она бросает на Агату неоднозначный взгляд. Передернув плечами, вновь возвращает свое внимание к лошадям, тихо объясняя: — И против них я ничего не имею. Они замечательно выступают, люди любят их. Они… — Люсинда замолкает, подбирая еще какое-нибудь слово, чтобы описать их, но эта попытка будто проваливается. — Зачем ты с ними?.. — Потому что мне хочется? — издает смешок Агата. — Сразу двоих? — А зачем выбирать? Простота, с которой парирует Агата, поражает Люсинду, и та лишь красноречиво поглядывает на нее. Видимо, после этого разговора юная артистка все-таки будет против нее… Люсинда, повернувшись к ней лицом, возражает, будто предоставляет вполне весомый аргумент: — Они же братья. — Если их это не волнует, так почему меня должно? — Потому что ты умнее, — внезапно выдает она, заставляя Агату опешить. — И должна понимать, что в таких треугольниках… равенства не бывает. Кто-то обязательно будет стоять во главе и в конечном итоге… — Люсинда качает головой. — Ничего хорошего не будет. А эти двое —буквальное отражение друг друга, почти единое целое. И выберут в первую очередь они себя, что бы они не говорили. Агата в задумчивом молчании наблюдает, как Люсинда уводит лошадей. И кто из них святая простота на самом деле? Это заставляет на секунду задуматься об истинных желаниях и выборах. Когда-то запертая в ящик и заброшенная в дальний угол тревога ненадолго сбегает, постукивая по позвоночнику и ребрам, будто пытается в чем-то убедить, но остается вновь забытой. Агата отвлекается на окружающую ее суету и обратно вливается в дела. Представление идет полным ходом. Зрители смеются, ахают и охают то от удивления и восхищения, то от страха и шока, и никто из них не способен отвести взгляд от арены хотя бы на секунду. Агата, оставаясь за кулисами, следит за обстановкой из-за шторки время от времени, а в остальном — помогает артистам: кому-то срочно нужно поменять костюм, где-то нужно подать реквизит, здесь что-то срочно заменить… У нее не остается ни единой лишней мысли в голове. — Что он, черт возьми, делает? — шепотом охает Агата, наблюдая за номером малыша Джона. Называть «малышом» здорового мужчину, что и выше, и шире обычного человека, до одури странно и неловко, но, наверное, в этом и есть особая игра для зрителей. А может, кому-то в детстве просто нравились истории про Робина Гуда? На этот вопрос ей точно никто не ответит. — Этого нет в программе! — с ужасом выдыхает Агата. — Чем он думает?! Зрители в чистом восторге и абсолютном шоке хлопают, что-то выкрикивают и качают головами, когда на арене силач малыш Джон поражает каждого удивительными возможностями человеческого тела. Ядра из пушки пойманы, цепи порваны, пара грузных дам с легкостью подняты… но удача, похоже, заканчивается, когда, перебрасывая гири из руки в руку, — опасное жонглирование — малыш Джон внезапно содрогается всем телом. Гири летят на землю, а силач хватается руку. Агата пораженно моргает. На лицах зрителей застывают шок и ужас, и это заставляет ее соображать за считанные секунды. Одно из негласных правил цирка: шоу должно продолжаться. Она хватает Люсинду за руку, затараторив: — Выводи коней! — Но… — Прямо сейчас! Фрэнк, всех клоунов на сцену! Зрителей нужно отвлечь… срочно уводите Джона оттуда! За кулисами творится настоящий хаос, пока все снуют туда-сюда, но для зрителей это остается незаметным. Все начинает казаться для них лишь частью представления, и они мгновенно расслабляются, продолжая радостно смеяться и хлопать в ладоши. Близнецы тем временем незаметно заводят малыша Джона за кулисы, пока тот стонет сквозь плотно сжатые зубы. Агата едва не отшатывается в сторону, уставившись на неестественно выгнутую мужскую руку. Сунув Билли несколько монет, отправляет его за доктором. Агата не сдерживает то жалобные, то сладкие стоны, буквально зажатая в объятиях близнецов. Крепкие руки, горячие тела, мычания и почти рыки над самым ухом — все заводит ее еще сильнее. Она цепляется за Эдварда, крепче сжимая его плечи, но от ласк Кристофера со спины не может долго продержаться в таком положении и почти падает назад, прямо на него, откидывая голову на его сильное плечо. Надо признать, что их нечеловеческая гибкость творит чудеса не только на цирковой арене. — Это честь прикасаться к такой девушке, — выдыхает Эдвард, прикусив ее мочку. Поцелуи жадные и голодные до такой степени, что Агата уже не понимает, кто и кого кусает от накатившей страсти. — Чтобы каждый взгляд в зеркало напоминал тебе, что ты принадлежишь нам, — шепчет Кристофер между грубыми ласками, пока от его рук остаются следы на женском теле. И сейчас не имеет значения, слышны ли их стоны и выкрики за пределами их передвижного вагончика — подобия личного пространства — и что об этом думают остальные. Есть только одно желание на троих. Наконец, все трое лежат в постели, удовлетворенные и расслабленные. Хотя бы сейчас, пока запал вновь не вспыхнет. Агата, мягко улыбаясь, нежится в объятиях Эдварда и Кристофера, принимая их неспешную ласку с удовольствием и благодарностью. Поглаживания, поцелуи... Она млеет, а общая нагота лишь усиливает чувство единения. Единения странного, будто бы неправильного и даже порочного, но Агата слишком занята мирским наслаждением, чтобы думать об этом. Вагончик невелик, однако места на троих им хватает сполна. Агата никогда не думала, что сможет однажды довольствоваться чем-то подобным: подобие койки, чтобы вместить трех человек, крошечный столик с зеркалом, сундук с вещами и нечто, похожее на шкаф. Но самое главное — афиши на стенах, прошлые и нынешние. Яркие, зазывающие, да еще в таком количестве, что должно рябить в глазах, но отчего-то они лишь придают этому месту свой особенный шарм. — Наконец улыбаешься, — с некоторым облегчением замечает Эдвард и тянется к ней. Она со смешком целуется с ним и приглаживает его непослушные волосы. Наверное, только это и отличает их с Кристофером друг от друга внешне, а в остальном они идентичны. Взгляд, походка, манера речи, голос — все едино. И характер, наверное, еще чуть-чуть различен: Эдвард более открыт и импульсивен, а Кристофер, наоборот, скрытен и чувствителен. Будто взаправду человека поделили надвое, вырвав самые яркие черты. Может быть, поэтому отношения с ними и не напрягают Агату? Все равно что с одним человеком, только внимания в два раза больше. — Если я еще не начала бормотать бессмысленный набор слов, то со мной все в порядке, — усмехнувшись, Агата чуть потягивается и бросает взгляд на затихшего Кристофера, руки которого обвивают ее талию. Кристофер чуть качает головой и негромко добавляет: — Этого бы нам точно не хотелось. Агата тихо вздыхает от поцелуя в грудь и возвращает взгляд к Эдварду, глаза которого уже за секунды темнеют. Близнецы будто имеют особую связь, которая заставляет действовать их слаженно без всяких договоренностей, идеально, одним словом. И Агата, прикрывая глаза, слушает сладкие комплименты, что произносят Кадоганы то одновременно, то по очереди в томительном ожидании большего, и позволяет им делать все, что только вздумается. — Маленькая мышка вышла поиграть, — шепчет Эдвард уже известный ей стишок, от которого у нее волосы шевелятся на затылке. Агата в одночасье замирает в их руках в непонимании, пока Кристофер, заводив ладонями по ее телу, подхватывает: — Маленькой мышке нечего терять. — Тихо-тихо лапки по песку бегут... Эдвард придвигается к лицу Агаты, и лишь миллиметры разделяют их губы, что заставляет ее глубоко выдохнуть и несмело потянуться к его губам. Поцелуй — лишь порыв и желание Агаты оборвать то странное настроение, что охватило близнецов. — Маленькую мышку больше не спасут, — шепот Кристофера раздается у уха, а его ладонь ложится на горло Агаты в будто бы немилосердном жесте, не дав урвать поцелуй Эдварда. Но раздается стук в дверь, заставляя все троих отвлечься, близнецы переглядываются — очередной диалог без слов, неподвластный Агате. Ей остается только довериться руками Кристофера, что смиренно сползли вниз по ее телу, и наблюдать, как Эдвард поднимается и наспех надевает штаны. По спине бежит холодок от глупого стишка, но отсутствие второго близнеца у бока слишком ощутимо, что заставляет Агату жаться к Кристоферу ближе. Он в свою же очередь не оставляет ее без внимания: обнимает, шепчет что-то у самого уха, отвлекаясь на поцелуи в шею. Агата едва ли отвлекается, оставаясь сидеть почти парализованной и неподвластной уже нежным жестам. Но Кристоферу приходится остановиться, когда он замечает, с каким напряженным видом Эдвард прикрывает дверь и поворачивается к ним. — Кто спрашивает? — сглотнув, интересуется Агата. — Малыш Джон тебя зовет, — с некоторым недоумением и недовольством говорит Эдвард. Кадоганы вновь молча переглядываются, а Агата выскакивает из постели под их удивленные взгляды. Наскоро одевшись и накинув на себя халат, она выходит на улицу, где стоит малыш Джон: глаза в землю, губы поджаты. Он поднимает на Агату нерешительный взгляд и что-то неразборчиво хмыкает себе в усы. Интересно, он закручивает их каждое утро или это чудеса из мира мужчин? — Как себя чувствуешь? — с участием спрашивает у него Агата, плотнее запахнувшись в халат и кивнув на обмотанную руку. Малышу Джону повезло: он обошелся вывихом. — Да… пойдет, — он машет здоровой рукой. — Я это… Агата ждет, пока он наконец сможет собраться с мыслями, но ловит его взгляд, устремленный за ее спину. Быстро обернувшись, она замечает близнецов на пороге вагончика, которые стоят так, словно наготове. Хмурые, настороженные… Агата хмыкает, подходит ближе к ним и совсем нелестно замечает: — Чего стоим, уши греем? Они переглядываются, выдают что-то невразумительное и почти виновато смотрят на Агату, которая толкает их обратно внутрь со словами: — Нечего подслушивать! Она захлопывает за ними дверь и подходит обратно к малышу Джону, что выше нее на голову точно. Он тяжело выдыхает, словно не желает признавать следующее: — Мне… жаль, что я так отзывался о тебе. Агата удивленно вскидывает брови, но взгляд невольно падает на его руку. В этом, наверное, и кроется вся причина. Вряд ли близнецы проявили чудеса дипломатии в этом вопросе, уж точно нет. — Никто тебя из цирка не выгоняет, если ты об этом, — вставляет она между делом. Сказав это, она внимательно смотрит ему в лицо и отчетливо видит явное облегчение. Вообще, Агата сказала об этом еще в вечер травмы, объявила всем об этом за ужином, попутно обсудив изменение программы на грядущие дни представлений, но, похоже, это не внушило мужчине большого доверия. Что касается рокового представления, то быстрое отвлечение зрителей от травмы и выставление все это частью номера сделали свое дело: инцидент не стал заголовком газет, уничтожая репутацию цирка. Напротив, люди продолжают скупать билеты на дни вперед, а кто-то просится хотя бы постоять между рядами, только бы увидеть все воочию. В голове Агаты мелькает мысль, что цирк было бы неплохо переименовать. Наверное, все с этим согласятся, ведь дядюшка Фигаро оказался таким тщедушным и ненадежным управляющим… Надо признать, в этом описании нет ни капли лжи. Все дело рук его. — Ну… спасибо, — тихо благодарит малыш Джон, уставившись в землю. Похоже, чувство стыда накрыло его с головой: неудача на арене, почти что срыв представления… И даже оскорбления в ее сторону, видимо, не дают ему покоя. Агата прекрасно помнит, как объявила за ужином полное прощание с долгами. Новость вызвала разную реакцию: от радости до шока. К последним относился и малыш Джон, явно не ожидавший таких поворотов судьбы. — Тебе нужно отдыхать, помнишь? Голос Агаты звучит удивительно мягко, звучит так, будто она говорит с ребенком. Малыш Джон активно кивает. — Просто еще раз… спасибо и… И прости за все. — Все случается. Но у меня есть одна просьба. Или условие, даже не знаю. Малыш Джон поднимает на нее вопросительный взгляд. Агата, скрестив руки на груди, понижает голос и говорит: — Ничего не хочу больше от тебя слышать по поводу моих отношений с Кадоганами. Договорились? Агата смотрит в ожидании, но малыш Джон лишь поджимает губы. — Мы договорились?.. — Агата, дам дружеский совет. Лишь послушай, а там… ничего больше не скажу. Подумай, кто в вашей тройке ведет: ты или… Малыш Джон бросает короткий, но красноречивый взгляд на вагончик, а потом коротко прощается и уходит. Что-то неприятно заскребло у Агаты, и она в молчании возвращается в вагончик, где ее встречают напряженные взгляды. В ее голове всплывают отрывки воспоминаний этого месяца: близнецы почти никогда не оставляли ее наедине с другими артистами, а с мужчинами в особенности. Безопасность, ревность ли? — Что он хотел? — Он что-то сделал тебе? Они говорят почти одновременно, перекрывая друг друга и в один-два шага подскакивая к ней, но Агате удается различить их настойчивые просьбы. Она рассеяно машет рукой, отворачиваясь от Кристофера и Эдварда. — Нет-нет, просто… извинился и поблагодарил. В голове ненароком всплывают слова сумасшедшей: «Бояться надо, если ты им интересна». Что-то определенно настораживает Агату, но что — вопрос. Сомнения холодной змеей заползают под кожу, засыпают и остаются там до очередного часа, когда снова что-то странно повернется.