Красно-белые тона

Когда шатер начинает медленно пустеть, только эти двое не двигаются с места. Агате кажется правильным… прояснить ситуацию. Конечно, с учетом пройденного времени, это не слишком разумно, но раз на нее так пристально смотрят… Именно поэтому она стоит сейчас в своем подобии кабинета, опустив взгляд в пол, будто ее привели на казнь. Вновь скованным жестом руки указывает, куда можно присесть, и отходит к столу, чтобы только дальше оказаться. Александр стоит неподалеку и не думает двигаться с места. Агата почти нервно сминает собственные пальцы и оглядывается через плечо, видя недалеко еще и Эзру. Честно говоря, она приглашала только Александра, но Эзра, словно бы оглох, нагло прошел вместе с ними. Ее взгляд обращается к нему, напряженный и прямой. Эзра выдает смешок и, криво улыбнувшись, покидает ладони вверх, прежде чем оставить их вдвоем. Брошенные им Александру слова она пропускает мимо. Единственное, что ее то ли успокаивает, то ли тревожит, — еще сама не понимает — так это отсутствие близнецов рядом. Наверное, это можно назвать чудом, поскольку Кристофер и Эдвард в обычных ситуациях-то оставляют ее с большим нежеланием, а в этот раз… напряжение ясно читалось в их поведении. Разговор не клеится. Точнее, никто и не пытается его начать. Агата смотрит по сторонам, держится на расстоянии, крутит то по колечку то на левом безымянном пальце, то на правом, — по кольцу на близнеца как некий знак для них троих — пока Александр в тишине смотрел на нее в упор. Его лицо будто застывшая маска холодной ярости. А может, это презрение? Агата не знает, что скрывается за его отстраненностью. Теперь не знает. — Ты похожа на фарфоровую статуэтку, — бросает Александр. Агата едва слышно выдыхает: она отчасти благодарна, что заговорил первым он. Она чуть расправляет плечи и пытается улыбнуться, сказав: — Спасибо. Я… — Это был не комплимент, — грубо обрывает ее Александр. — Ты выглядишь не красиво, а болезненно. Холодок касается лопаток. Наверняка Александр просто вредничает и-за долгой разлуки. Неужели ей не лучше с такой худобой? Агата замолкает, поджав губы — почему она чувствует себя нашкодившим ребенком? Ее словно сейчас будут отчитывать, если не уже. Напряжение обволакивает их, словно густой туман. — Ради этого разноцветного каравана ты сбежала? — хмыкает Александр, разрезая тишину. Взгляд Агаты мгновенно оживляется, и теперь она смотрит на Александра не растерянно, а возмущенно. — Думай, что говоришь. Это дом для них. Для всех артистов. Это их жизнь. — И что, твоя тоже? Уже стала своей среди ряженых дураков? Агата резко подходит к нему в пару шагов, оказываясь достаточно близко, и почти цедит сквозь зубы: — Выбирайте выражения, герцог Кларенс. — Я еще должен выбирать выражения после твоего побега? — взрывается он, когда маска сдержанности трескается, обнажая его чувства. — Ты хотя бы секунду думала, что творишь? Не обо мне и Рэйчел, так о Еве и родителях, черт возьми! Она вздрагивает, но не от его крика, а от внезапного осознания и укола совести. Взгляд падает на его сжимающиеся кулаки, и Агата делает шаг назад, чтобы вернуть дистанцию. И она лишь смотрит на него. Молча, непонятливо. Будто и правда ребенок, которого поймали с поличным. — Я всегда думала о вас. Всех вас. Ее голос неожиданно тихий, почти… скорбящий. Александр тяжело вздыхает и поднимает взгляд к небу, будто просит у кого-то свыше терпения. — Думала, но ни разу не поинтересовалась, — ядовито замечает он, смерив Агату хмурым взглядом. — Что, даже не спросишь, как родители? Она сглатывает и вторит осевшим голосом еще тише, будто из нее выдавливают звуки: — Как родители? — Мистер Харрингтон… умер полгода назад. Агата молчит. Смотрит на него, замерев, как та самая фарфоровая статуэтка. Взгляд Александра опускается вниз, словно бы он говорит о своем отце — на его лице пробегает тень скорби и потерянности. — А мать? — хрипит она. — Благодари Рэйчел, — фыркает он, кривясь, будто ему неприятно это признавать, но отблеск признания заметен в его глазах. — Она первая узнала о смерти мистера Харрингтона и… вовремя позаботилась о миссис Харрингтон. Взгляд Агаты до такой степени непонимающий и неверящий, что похож на тупой. Во рту пересохло. Она растерянно уточняет, как страшное опасение закрадывается в душе: — Позаботилась? Мать… мать тоже умерла? Александр поднимает на нее ошарашенный взгляд и скоро отвечает: — Ты в себе? Живая. Рэйчел не дала ей слечь следом. Агата в странном облегчении опускает плечи, уставившись перед собой. В голове остается пугающая пустота — ее же должно это тронуть, не так ли? Разве она не должна прямо сейчас сорваться к матери? А может, внутри все уже умерло, раз никаких чувств не осталось? — Да… я… я очень благодарна Рэйчел. Как… — она вздыхает так, будто ее покидают силы. — Как она?.. — Вышла замуж, — Александр пожимает плечами. — Ждет ребенка. — Муж? — Хороший человек. Я, конечно, доверяю чутью Рэйчел, но… сам проверил его вдоль и поперек. Мне так спокойнее. Агата издает смешок. То ли нервный, то ли радостный — она сама не понимает. Тщательная проверка биографии будущего родственника — это так похоже на Александра! Наверное, он ничуть не изменился: это ясно чувствуется в жестах, мимике, манере речи. Но по залегшим морщинкам становится понятно, что это время прошло для него нелегко. Ее ли уход стал причиной? Смывая недавнюю печаль, едва уловимая радость трогает Агату, стоит ей подумать о счастливой Рэйчел. Интересно, кто из них родит раньше? — Мои поздравления, — наконец говорит Агата, улыбнувшись уголками губ. Александр кивает. — Что с Евой? — вспоминает она. Агата поводит плечами. Так грубо обойтись с Евой, которая была готова пойти за ней куда и ради чего угодно… Настоящее предательство. Это была не компаньонка, а подруга, названная сестра. — Тебе нужно молиться на Рэйчел, — его тон снова приобретает ядовитые нотки. — Пристроила ее к нам, я даже сообразить ничего не успел. — Я буду молиться, — тихо обещает Агата, глянув ему прямо в лицо. — Обещаю. Из-за преследующей ее тревоги, причину которой до сих пор не понимает, она все чаще задумывается над тем, что стоит посетить церковь. Она никогда не была набожным человеком, но, говорят, там становится легче. Может быть, это очередные выдумки наравне с призраками, но Агате хочется верить в это. Хочется верить, если это освободит ее. От чего-то точно должно освободить. — Ты обидела ее. Ты обидела Рэйчел. Ты… Александр выдыхает, смотрит в сторону. Агата не торопит. Ей кажется, что он порывается сказать еще что-то, — губы беззвучно двигаются, будто пробуя слова — но не слишком уверен в этом и… решает промолчать. «Ты обидела меня», — мысленно заканчивает за него она: легко читает это по его лицу. — Мне жаль. Я… не хотела, чтобы оно вышло вот так. — Но ты сделала. Агата видит, как его взгляд становится жестким, как поджимаются его губы. Кивая, она говорит: — Сделала. Но я жалею не о своем отъезде, а о боли, которую принесла вам. — Ни черта тебе не жаль! — срывается он, и его глаза застилаются гневом обиды. — Ни черта! В ином случае ты бы подумала, что творишь. Ты бы рассказала. Мы бы... мы бы вместе все обсудили. — И что, так легко бы отпустили? Его слова невероятно забавляют Агату. Смешок, который издает она, кажется абсолютно неуместным. Не горький или саркастичный, а какой-то... слишком веселый. Неуместно веселый. Глаза Александра расширяются то ли в удивлении, то ли в злости — это у нее не совсем выходит различить. — А мы тебя под замком держали? Посадили на цепь, заперли в подвале и никуда не выпускали? Держали рядом с собой, как собачку? Агата смотрит на него с таким азартом, будто наблюдает за очередным представлением. Ему, мужчине, что родился с золотой ложкой во рту, рассуждать о цепях? Ее это веселит и огорчает одновременно — настолько сильно они видят мир по-разному. Раньше это в глаза не бросалось. — Ты... просто не понимаешь этого, — успокоившись, тихо замечает Агата в надежде, что усмирит и его. — Ты никогда не поймешь. Пожалуйста, дай я договорю. Она поднимает ладонь, заметив, как Александр чуть ли не задыхается от возмущения, но... он смиренно сжимает челюсти. Агата кивает в благодарность, продолжая: — Ты никогда не видел мир с моей стороны и не увидишь, к счастью или сожалению. Но... Она ненадолго отводит взгляд и вновь крутит кольца на безымянных пальцах, пока думает. Удивительная молчаливость Александра ее приятно поражает, потому что терпением он не отличается, а в подобные моменты — тем более. Наверное, нужно поскорее договаривать, иначе он и вовсе взорвется из-за неровного дыхания. — Я думала, что на всю жизнь заточена в башне, как и любая другая женщина. Но они, — она едва заметно запинается, — помогли мне выбраться. Мне здесь… хорошо. Свободно. Дышится легко. Агата ждет его ответа, но Александр молчит. Молчит минуту, вторую. Потом неожиданно выдает с удивительно смиренным видом: — Ты права, я не понимаю. Агата выгибает бровь в неверии: он не может так быстро и легко согласиться. Это заметно… настораживает, будто еще ничего не закончилось. — Я не понимаю, как можно быть настолько слепой и доверчивой. Где Агата Харрингтон, которая ради доказательств забиралась в квартиры, рыла могилы и допрашивала людей под видом то призрака, то делового партнера? Где та Агата Харрингтон, которая подвергала сомнению любую мелочь? Агата опускает взгляд в пол, как провинившийся ребенок, чуть втягивает голову… Ей не хочется это слушать, что-то порывается огрызнуться, но она с трудом заставляет себя вслушиваться в каждое его слово. Александр может быть грубияном, но не лжецом. Есть ли в его словах смысл?.. — От нее даже оболочки не осталось, — заговорив чуть тише, продолжает Александр. — Ничего нет. Она чуть упирается поясницей в стол в попытке найти опору и словно оседает всем телом то ли от усталости, то ли от осознания, становясь меньше. Подобное положение тела вкупе с ее внешним видом — безжизненный взгляд, бледность, торчащие кости — создает слишком печальную картину. — Посмотри на себя, Агата. Агата видит носки его туфель — Александр делает неуверенные шаги в ее сторону, но замирает на дистанции. Он, кажется, хочет протянуть к ней руку, коснуться ее плеча в успокаивающем жесте, но одергивает себя. — Что ты с собой сделала?.. Но Агата упорно молчит и лишь ниже опускает голову. Язык деревенеет — сказать реальную причину ее побега попросту не удается. Безусловно, флер цирка манил и притягивал к себе, но главным катализатором стали именно Кадоганы. Александр набирает воздуха, как будто решается на что-то, и наконец говорит: — Ты не хочешь оставить это все? Мы… можем помочь тебе вернуться обратно. Это сказано тихо и мягко, — по ее воспоминаниям, так Александр говорит очень редко — что Агата смотрит на него почти в осторожной надежде. Чем-то... трогает ее это предложение. Шевелит внутри, дергает за больное. Ее молчание вызывает у Александра — она ясно это видит — томительное ожидание чего-то... хорошего. Но Агата медленно качает головой и будто наяву слышит, как рушится последний мостик между ними. — Я зашла слишком далеко, — шепчет она только для них двоих. — Теперь… обратного пути нет. Ее ладонь едва ощутимо касается живота, и лишь сейчас Агату буквально жалит мысль, насколько это дико и… противоестественно. Это подобно хлесткой пощечине — сознание мгновенно трезвеет. Она ловит взгляд Александра, направленный на ее живот, и запахивается в накидку. Несмотря на всю порочность связи, над которой она вновь задумывается только сейчас, она будет защищать того, кто в этом ничуть не виноват. Укутанная, она предусмотрительно держит одну ладонь на животе, словно готова к… сама не знает, к чему именно. — Это и есть твое «слишком далеко зашла»? Если б могла, то Агата бы ощетинилась. Но за неимением такового она лишь молчит и смотрит более настороженно, во взгляде даже сквозит… нечто, похожее на недоверие. Обсуждать последствия продолжительных отношений с близнецами она не собирается. — Рэйчел рожать через пару недель. Серьезно думаешь, что ничего не вижу? — Не твоего ума дело. Показалось. — Неужели? — Александр едко усмехается. — Ладно, допустим. А ты не думаешь, что просто сменила одну, так называемую, башню на другую? Зачем тебе все это нужно? — Управлять цирком у меня выходит лучше, чем раскрывать преступления. Мне нравится это. Но ее аргумент звучит так неестественно, что приводит в ступор и саму Агату, которая спешит поскорее замолчать. Александр, хмыкнув, складывает руки на груди. — А ты не думала, что тебя просто используют? Агата даже не спрашивает, о ком идет речь — каждый из них без всяких слов понимает, что камень преткновения — Кадоганы. На подкорке сознания всплывают образы и крайне… неоднозначные воспоминания, которые оставляют после себя вопросы. Ей становится до одури неуютно. Но, несмотря на отчаянный крик внутреннего голоса в каком-то первобытном ужасе, Агата, как завороженная, продолжает гнуть свою линию: — Да что ты? Меня никто не заставляет управлять цирком и организовывать здесь буквально все до мелочей. Я и рада быть здесь, заниматься этим. Сколько раз мне нужно это повторить, чтобы ты услышал? Может, прокричать тебе в ухо? — А ты подумай еще раз, кому именно это нравится: тебе или им? Попробуй напрячь свои извилины, если они еще не высохли, и вспомнить, чья это была идея. Для себя хотя бы ответь, почему ты в это влезла, если ни разу в жизни даже и не думала об этом. — Может быть, потому что человеку свойственно меняться? Я же не статуя, в конце концов. — Правда? — усмехается над последним Александр, припоминания ей фарфоровую статуэтку. — Мисс Марпл, а что насчет гипноза? Кадоганы все так же хороши в этом, как я успел увидеть во время представления. Агата, будто ошпаренная, только молчит в ответ. Щекотливый вопрос воспоминаний скребет где-то у затылка, но признавать одну деталь вслух попросту страшно: Агата помнит этот год одним единым отрывком под какой-то разноцветной пеленой. И будто бы… будто бы на задворках памяти еще живы абстрактные образы, описать которые она не может, но услышать — вполне. Звучат они тем же мягким глубоким голосом, которым и говорят близнецы. — Что, нечего сказать? — Зачем ты пришел? — почти гробовым голосом спрашивает Агата. Ее взгляд исподлобья вкупе с выступающими скулами выглядит… угрожающе и болезненно. Александр поджимает губы, поправляет перчатки. — Я обратился к Эзре за помощью, — отстраненно начинает он. Агата лишь недоуменно выгибает бровь. Александр и просить помощи — нонсенс. Особенно просить помощи у Эзры, если вспомнить их отношения на грани убийственной ненависти. Однако слова, что Агата как-то сама сказала, мелькают в голове, заставляя вновь пропитаться чувством вины: «Эзра из тех, с кем стоит связываться, только когда других вариантов нет». — Я не поверил ему, — продолжает Александр на одной ровной интонации. — Думал, обманывает: ложные записки, ненастоящие свидетели — это в его духе. Я до ужаса хотел, чтобы он или врал, или ошибался. — И пришел лично убедиться? Ну, как видишь… он держит свое слово. Хотя бы иногда. Агата буквально вжимается поясницей в стол в попытке отскочить назад, когда Александр буквально в шаг-два преодолевает ту крошечную дистанцию между ними и переходит на злой шепот, похожий на исповедь: — Ты… бестолковая и безрассудная девчонка. Ты выпотрошила нас всех без всяких раздумий и сбежала бродяжничать, пока мы пытались в себя прийти. Я тебя почти ненавижу, Агата, — цедит он с бешеным взглядом. — Повторю: молись на Рэйчел. Она взяла с меня слово, что ты всегда можешь прийти к нам. Агата, вздохнув, оседает, опираясь на стол, и смотрит, как Александр поспешно уходит. Эзра оказывается рядом неожиданно быстро и, ухмыльнувшись, смотрит на того взглядом победителя, в котором буквально читается: «Я же говорил». Александр, смерив его взглядом, проскакивает мимо. Агата сглатывает и переводит взгляд на Эзру. Еще одного ей не хватало… Один страдает истериками, а второй — интригами. Она потирает глаза и с трудом фокусируется на новом госте, определенно нежелательном.