Скажи: "Я люблю тебя"

      Шёл второй день концерта Стрей Кидс в Макао, Китай. Утро перед концертом.       В который раз Чонин жалеет о том, что задал этот вопрос.       В который раз он осознаёт всю серьёзность произошедшего.       В который раз ладони скрывают его смущающееся лицо от камеры, которая записывает каждую секунду его стыда. И кто придумал этот квест «Пусть они скажут, что любят меня»? Особенно ему, Чонину, который смущается самого этого чувства, а уж выпрашивать любовь у мемберов — и подавно очень рисковое дело.       Хёнджин с самого начала дал понять, что эта игра уже не в пользу младшего, ведь старшие хёны просто так не выскажут свои чувства, пусть даже и показывают их чуть ли не в каждом толкере. Взгляд Минхо, занятого чем-то в своём телефоне, сразу дал понять, что сейчас с подобными легкомысленными вопросами к нему в принципе лучше не лезть, но Чонин не из трусливых. Феликс же, наоборот, сидел в стадии готовности, разглядывая лишь что-то на полу в ожидании вопроса. И его яркая солнечная улыбка немного успокоила накалившиеся нервы Чонина, который уже хотел бросить саму идею квеста и передать управление камерой более умелому старшему.       — Есть много людей, которые любят меня именно так, — подумал вслух Чонин и перевёл камеру на Чана. Сынмин проходил рядом, но до него мыслям парня не было никакого дела. Хотелось задать вопрос именно тому парню, что стоял в несколько неловкой позе, смотрел куда-то в сторону, но было видно, что он тоже был взволнован и ждал.       — У нас срочное интервью, — уведомил Чонин, приближая объектив камеры как можно ближе, отчего Чан замялся и отвёл смущённо взгляд. Сам Чонин разглядывал светлую кожу парня через камеру и нервно улыбался, сам не осознавая, почему.       — Какое интервью? — всё также не мог обратить на парня взгляд Чан, лишь неловко щурил глаза, а на лице застыла неловкая улыбка.       — Ты любишь меня?       — А?       Глаза Чана вдруг обратились в сторону Чонина и как будто загорелись миллионами ярких фейерверков. Он думал, что ему послышалось. Он надеялся, что ему послышалось, но как будто в это мог верить только сам Чан — камера же всё засняла, поэтому отвертеться было бы уже некрасиво.       — Ты любишь меня? — в нетерпении протараторил ещё раз Чонин, прикусывая нижнюю губу.       На лице Чана появилась мимолётная хитрая улыбка, как будто он понял правила игры, в которой участвовали сейчас лишь они двое. Он пытался смотреть не в объектив, а именно на лицо парня, а Чонин так и прятался за камерой, ведь так он мог скрыть всё то, что и так написано на его лице.       — Что? Я люблю… что?              Уже не выдержав такого нарочито наигранного поведения хёна, Чонин выпалил чуть ли не от сердца, которое внезапно забилось быстрее от обычного его состояния:       — Скажи, что ты любишь меня! — чуть ли не умолял младший, Чан продолжал поедать его взглядом, сам немного ломаясь в игре перед этим милым лисёнком. — Скажи, что я тебе нравлюсь!       Чонин немного наклонил голову влево и наставил на Чана камеру, он правда жалел, что начал всю эту игру, но было уже поздно.       — Я люблю тебя! — наконец-то ответил Чан, после чего Чонин решил поспешно ретироваться подальше, лишь бы чего не удумал хён и не стало слишком уж стыдно. Нервозно посмеиваясь, он отдалял камеру, но не сводил с Чана объектив.       — Я люблю тебя, разве не поэтому мы живём вместе? — забил последний контрольный Чан и потянулся к парню, гладя его по мягким ладоням и обхватывая за плечи. Чонин осознанно отодвинул объектив камеры, чтобы никто, кроме Чана, не смог увидеть, насколько он на самом деле был смущён.       — Я спрошу остальных позже, — быстро выпалил в камеру Чонин и выключил её.       Сидя в гримёрке, которую любезно предоставил им местный концертный стафф, он попивал свой айс-латте и тихо напевал себе под нос одну из детских песенок, что пела ему мама, когда он был ещё совсем маленьким. В помещение вошли, но Чонин даже не поднял головы, так и продолжил бренчать о стенки стакана кубиками льда. Его мысли были утянуты в очень далёкие края, а красный румянец на щеках, шее и ушах так и не прошёл, отчего парню даже в зеркало смотреть на себя было смущающе. Смущающим было и то, что он так легко смог поддаться эмоциям, хотя и пытался представать перед мемберами серьёзным и уравновешенным макнэ, которого не так-то и просто вывести на эмоции, особенно касательно любовных и тактильных поползновений на его персону.       Всё было под контролем, до тех пор, пока Чан не предложил съехаться.       — Ты же не против? — немного поджимая губы, произнёс Чан. Напугать младшего было последним, чего сейчас бы хотелось, поэтому он действовал осторожно и пошагово.       — Если подумать. Ты — меньшее из зол, — признался Чонин и одарил Чана ослепительной улыбкой, которая смешивалась с яркими лучами солнца, исходящих из оконных рам кухни. Другие мемберы переглянулись и также закивали, как будто от их согласия также могла зависеть судьба и, возможно, участь Чонина наедине с Чаном.       — А как же я? Ты меня не любишь? Не хочешь жить со мной? — Хёнджин протягивал свои длинные пальцы в сторону Чонина, но тот с ловкостью лисицы отпрыгнул на добрые пол метра и спрятался за широкой спиной Чана.       — Ты меня до смерти зацелуешь, ну уж нет, — поднял перед собой руки Чонин, а Хёнджин состроил самую грустную и жалобную моську из своих запасов, но после также засмеялся вместе со всеми.       Если подумать, жизнь с Чаном — не такая уж и плохая идея. Всегда порядок: в шкафу, в гостиной, на общей кухне, где они поочерёдно готовят завтраки и нешуточно меряются своими кулинарными способностями. Нигде ничего не валяется, в большой ванной комнате всегда всё в достатке и стандартно стоит на своих местах. Такой порядок был везде, повсюду, повсеместно, что Чонина даже невольно восхищало и поражало.       Принимая душ, Чонин набирал в ладонь их общий шампунь, мягко растирал его на корни волос и массировал, окунаясь в сладкие нотки цитрусовых. Чан не был силён в подборе ароматов шампуней, кондиционеров и аромо-палочек, поэтому за уют в доме всегда отвечал Чонин. У Чана был постоянно заложен нос, но даже эту прекрасную сладость он мог учуять. И это касалось не только запахов…       Высушив волосы тёплым воздухом фена, обтерев себя досуха мягким шершавым полотенцем и нанеся ночной уход на уставшее лицо, Чонин вышел из ванной комнаты, накинув на себя серого цвета халат и покрепче затянув пояс на своей талии. Поначалу выходить с мокрой головой было для Чонина чем-то обыкновенным, но суровый укоризненный взгляд Чана и требование больше так не делать заставили Чонина переосмыслить свой привычный уклад жизни.       — Еда готова, — пропел Чан, пританцовывая на месте. Видеть на его утреннем лице, ещё не тронутом мэйкапом, счастье было для Чонина большим глотком воздуха. В такие моменты искренне хотелось выразить ему всё то, что он чувствовал, словами, но он не решался. Чонин боялся испортить такие моменты, когда Чан не играет, не пытается приставать и ёрничать перед ним излишней навязчивостью, которую так сильно любят стэй.       — Тогда почему ты не на столе? — как бы невзначай кидает Чонин, усаживаясь за стол и пододвигая к себе приборы и тарелку с рисом. Видеть на лице Чана столь желанную неловкость и ступор было для парня ещё одним пунктиком в начале прекрасного плодотворного дня перед работой. — Чего стоишь, садись, еда остынет.       — Ах, да, — выдохнул Чан и схватился за вилку, как будто она могла бы стать спасательным кругом в его накалившихся чувствах. Сказать. Не сказать. Напугать Чонина было последним, чего хотел сейчас сам Чан, но мысли так и не давали покоя, сплетаясь в клубок и натягиваясь как струна на расстроенной гитаре.       — Готов дать жа’ру, а, хён?       — Само собой. Мы так долго и плодотворно трудились, репетировали. Несомненно мы оставим в сердцах стэй только положительные эмоции. Я в этом уверен, — с загоревшимися глазами лепетал над раковиной Чан, пока Чонин собирал вилки и палочки, тарелки также следом полетели под горячую воду. Чан обожал мыть посуду, чуть ли не до скрипа полируя каждую тарелочку, каждый ножичек. Стеклянные бокалы, в которых парни прошлым вечером вкушали красное полусладкое, также начищены до блеска и сушатся на мягком полотенце.       — Я вот волнуюсь, — признался Чонин. Закусив губу в тревожных чувствах, он опустил свой взгляд и переплёл пальцы между собой. — Мы не первый год на сцене, но я всё такой же: маленький ребёнок, застрявший в теле уже взрослого мужчины.       Чан выключил воду и протёр руки мягкими салфетками. Подойдя как можно ближе к Чонину, он мягко обхватил своими тёплыми от воды руками щёки парня и провёл большим пальцем по линии скулы сидящего Чонина. Пришлось немного опуститься ниже, чтобы оказаться на одной высоте с лицом парня. Что делало ситуацию настолько неловкой, что не описать обычным словом «смущение». Чонин, сам того не ожидая, закрыл свои глаза и решил поддаться чувствам. Слух, что ощущает глубокое дыхание вперемешку с сильными учащёнными ударами сердца о грудную клетку стоящего напротив Чана. Обоняние, улавливающее вкусовыми рецепторами весь спектр еды, которой сейчас они завтракали. И осязание…       — Всё будет хорошо, лисёнок. Ты же знаешь, ты на меня можешь положиться в любом случае, — мягко шептал Чан, горячо касаясь лбами друг друга. Заглядывая под ресницы парня, он ловил мысли о том, что Чонин необычайно красивый. Особенно сейчас, в такой момент откровения, наедине друг с другом. Ресницы трепыхались как крылья бабочки, нервозная улыбка на лице сменилась открывшимися в оцепенении губами. — Я всегда с тобой и всегда тебя выслушаю, пусть даже тебе неловко или кажется чем-то неуместным. Со мной ты можешь быть честен.       Глаза Чонина вдруг закололо невольно наступившими солёными слезами, но такую свою слабость парень не хотел показывать, особенно перед Чаном. Только не перед ним, человеком, который готов отдать всё и даже больше ради благополучия мемберов.       — Спасибо, — едва слышно смягчил свой тон Чонин, тихонько отодвинулся от Чана и скрылся за дверью ванной комнаты.

***

      Чонин продолжал испепелять взглядом кубики льда в своём кофе, отчего они таяли ещё быстрее, смешиваясь с кофейно-молочной консистенцией напитка. Кто-то подошёл совсем близко, и парню удалось разглядеть его кроссовки. Те самые кроссовки, что подарил Чонин ему на Рождество. Те самые кроссовки, что они выбрали вместе, тайно прогуливаясь по вечернему Сеулу. С тем самым человеком, что так рьяно отказывался от подарка, хотя сам был готов подарить ему весь мир. И это даже без преувеличения.       Чонин чувствовал благодарность перед Чаном, но не одна лишь она двигала его на пути к… признанию.       Сказать о своих чувствах самому — невозможно. Но Чонин понимал, что эта неизбежность когда-нибудь наступит. Все в группе знали, что это рано или поздно наступит — кто-то сорвётся. И все думали про Минхо и Хана в первую очередь…       Но, боже, как же они были слепы, что не видели самого очевидного.       — Нам нужно поговорить, — знакомый голос. Чонин поднял свой взгляд и обратил его на Чана. Тот также пробегался глазами по Чонину, как будто собирая по каждому сантиметру тела парня ответы на ещё не заданные вопросы.       Чонин хмыкнул в знак согласия и устроился удобнее на визажном кресле, расставив ноги шире и расположив руки на подлокотниках. Чан невольно выдохнул, но взгляда не опустил.       — О чём ты хотел поговорить? — всё-таки заговорил Чонин, когда возникшая минутная тишина начала действовать на нервы.       — Ты был серьёзен, да? Скажи мне, Чонин, — просил Чан, сделав шаг вперёд по направлению к Чонину. Тело Чонина само собой отреагировало на столь неожиданную близость и немного отдалилось, что не осталось не замеченным старшим. Он был почти на грани, хотел провалиться сквозь землю, ведь его чувства в конечном счёте не взаимны.       Чонин потёр свои запястья ноготками и собрался с мыслями.       — Я ещё никогда не был так серьёзен. Мне правда было нужно услышать от тебя… услышать… — слова не поддавались, а голова гудела. В ушах зашумело как от старого телевизора, от которого отсоединили провод питания. В глазах также летали мошки вперемешку с желанием сбежать. Но Чонин остался сидеть, тонувший в своём смущении.       — Чонин, — на выдохе произнёс имя Чан, сердце второго пропустило удар. — Я буду идиотом в твоих глазах, но я так люблю тебя. И это не дружеские чувства между мемберами. Мне правда сложно сейчас собрать свои мысли в хотя бы подобие слов, но я ведь чёртов продюсер, сочинивший так много песен о любви… тогда почему же сейчас?       Чонин видел в лице Чана огромное стопроцентное послание: «Я люблю тебя». Оно читалось не только в словах, оно всегда читалось в каждом его действии, в каждом проявлении заботы и внимания с его стороны. Именно в те моменты их личного уединения он чувствовал, что утопает в бесконечном внимании к себе. В каждой мелочи: как он бережно складывал постиранные одежду, носки, нижнее бельё Чонина перед тем, как развесить их на сушилке; как тихо заходил в его комнату, чтобы ненароком не разбудить, поправлял одеяло повыше, чтобы Чонину не было холодно во время сна. Это ощущалось настолько правильным, что Чонин…       — Ты не идиот. Ты просто Чан. Мой Чан.       В глазах парня пролетели мириады звезд, комет, астероидов. Чувства настолько заполонили голову Чана, что он не мог больше их контролировать. Руки сами собой подняли лёгкое тело Чонина и усадили на свой торс. Также легко парни покинули на время концертный зал, сославшись на возникшую мысль о том, что они забыли выключить утюг (который Чан никогда не забывает вынимать из розетки).       В номере отеля никого, лишь двое. Чан нависает сверху и неровно дышит куда-то в шею Чонина, через заложенный нос пытаясь прочувствовать терпкий запах шампуня, разделяя с ним один аромат и утопая в своих желаниях. Желание прикоснуться к фарфоровой коже неизбежно влекло Чана на преступные мысли, особенно когда Чонин выходил после душа и буквально сиял чистотой. Взгляд Чана тогда проходился по халату парня, по оголённым ногам и небольшим ступням с мелкими пальчиками. Хотелось познать полностью всю чистоту и невинность парня, но тогда это не касалось именно его девственности. Сейчас же было по-другому…       — Ты же хочешь узнать, КАК я тебя люблю, да?       Чонин тяжело дышит и ловит одними губами воздух, слова не могут сойти с его мягких губ, лишь невольные вздохи.       — Тебе показать, как СИЛЬНО я тебя люблю, мм?              Парень больше не ведает, что творит его сердце, не слышит, о чём кричат его тревожные мысли. Он больше не ощущает себя в растерянности или смятении, как будто именно с Чаном — самое безопасное место. Чан водит носом по шее, медленно и ощутимо, делая долгий выдох вслед каждому пройденному сантиметру.       Если подумать, Чонин всегда мог показать другим мемберам свой характер, быть хладнокровно спокойным к их притираниям и излишней тактильности. Но это не сработало с Чаном, который слишком сильно знает, на какие струны нужно надавить, чтобы Чонин пал перед ним.       И только наедине, в тишине квартиры, двое парней могут быть честными друг перед другом, ведь Чонину всегда нравится ощущать, КАК его любит Чан.       — Хочу, — произносят мягкие лисьи губы, после чего их накрывает бушующей желаниями волной губ Чана. Он не торопится, не наседает, лишь мягко обнимает своими прикосновениями и нежно процеловывает линию ключицы, опускаясь всё ниже, но несколько осторожно, всё ещё боясь отпугнуть своё счастье.       — Скажи ещё раз эти слова, — проходится по коже дуновение слов Чана, после чего проникает прямо в клетки и по венам растворяется в сердечном обители. Для него было важно услышать ещё раз, много раз, миллион раз. Понять, что это всё не сон.       — Я люблю тебя, Крис, — на выдохе произносит Чонин, поднимая тяжёлую голову Чана к своему лицу и касаясь мягким поцелуем пухлых губ. Чан углубляет поцелуй и уже не так неловко, а с большим напором проникает внутрь. Мягкие губы ощущаются так правильно, так нежно, так сокрушающе желанно, что не передать словами. Руки проходятся по талии Чонина, задирают края футболки вверх и замирают на подкаченной груди парня.       Чонин немного приподнимается на локотках, когда Чан захотел подложить под его поясницу мягкую подушку.       — Боже, ты даже в этом идеальный, — воскликнул куда-то в пустоту комнаты Чонин.       Чан приподнял правую бровь и нахмурился, но поглаживать горячее тело под собой не перестал:       — Это ты о чём?       — Не важно. Ты всё ещё хочешь показать мне всю свою любовь?       Сгребая в свои объятья тело Чонина, которое сейчас ощущалось действительно фарфорово лёгким, Чан не верил происходящему, но никак не мог его отпустить. Когда уже Чонин сам стянул с себя футболку, то явное смущение Чана увиденным сыграло в его мыслях симфонию.       — Не верю, что Чан, который недавно проходился по нашим комнатам, облачённый лишь в костюм Адама и Евы, смущается обнажённого меня. Ты серьёзно?       — Лисёнок, это другое, ты идеален, и это меня ломает, — Чан проходился по тонкой талии Чонина, несильно сжимая её в руках.       — Чани, солнце, ты прекрасен, особенно сейчас, когда так открыт передо мной. Не думай, что это не так.       Чан чуть ли не пожирает сам себя за все свои мысли. Хочется сбежать, закрыться, снова уйти в себя, лишь бы не заставлять никого, особенно Чонина, о себе беспокоиться. Но он сам сейчас, в эту минуту, дал понять, что сбегать уже не нужно. Не нужно больше искать убежища, ведь оно всегда было рядом, сверкало своими лисьими глазками и широкой улыбкой. И этот самый парень сейчас так протяжно стонет под ним, от него, от его любви и ласки, и это тоже ощущается таким правильным.       Чонин дышит в подушку и упирается руками о кровать, каждый тугой толчок вбивает его в наволочку и его мысли в клубок, что ничего не остаётся, кроме как стонать и давиться воздухом.       Чан настойчивее обхватывает тонкую талию Чонина ладонями, настраивая на нужный ему темп, и уже сам начинает невольно постанывать от удовольствия. Глаза закатываются, нервно искусанные губы покалывают, но от этого даже приятно.       — Блять, я скоро кончу, — с надрывом произносит Чан, усиливая темп и приобнимая Чонина за ягодицы. Вид потрясающий, а уж уже не тихие стоны парня и вовсе ощущаются самой желанной мелодией их концертного дня.       — Я тоже, — вскрикивает Чонин, после чего изливается на кровать, падая следом, не в силах удерживать больше себя на онемевающих коленях. Чан стягивает с покрасневшего члена переполненный презерватив, скручивает его, убирает в три салфетки и осторожно выкидывает в мусорный бак.       Хотелось бы пролежать так как можно дольше, но тогда их потеряет не только стафф и мемберы, но и множество стэй, что пришли на их концерт. Притянув Чонина в совместный душ, Чан быстрыми, но мягкими движениями вымыл всё его тело и обсушил феном, сам же остановился на простом ополаскивании.       — Ну что, любовь моя, готов покорять сцену? — с самой счасливой улыбкой на лице протянул руку Чан, когда они выходили из их отеля.       — С тобой я готов куда угодно, Чани.