Двигаться дальше

Едва от нас сокрылся мрачный Несс

И чрез поток еще не перебрался,

Как мы вдвоем вступили в темный лес,

И лес непроходимым мне казался.

В нем не было тропинки ни одной.

Он зеленью лесов не распускался:

На нем являлись листья предо мной

Все черные; все ветви кривы были,

А не плоды в трущобе той лесной

Росли кругом, но всюду только гнили

Растенья ядовитые везде.

Мы хуже места верно б не открыли…

Чем дольше они шли, тем сильнее сгущался лес, пока наконец смутное, неизвестно чем произведенное освещение остальных земель практически полностью не покинуло их. Тревога нарастала. Она напоминала чем-то тревогу при самом только первом спуске, но что-то в глубине нее было другим. Таким, чего здесь быть не должно. Где-то снаружи остались уродливые гарпии, терзающие окраины. Сам лес не пугал, скорее вводил в уныние. Кое-какая растительность, кричащая скорее не ядом, но каким-то общим увяданием, плесенью на розах, вызывала легкую брезгливость, но, если честно, противные растения – последнее, что уже могло бы ввести в какое-то замешательство Алигьери. Чем дальше, тем плотнее становился лес. И тем сильнее Данте казалось, что где-то там, за деревьями, очередное скопище грешных душ, может быть, насаженное на ветки, как добыча маленьких бесов-сорокопутов. Стон раздавался, казалось, со всех сторон сразу. Он уже начал было задумываться о том, что ни один земной лес никогда не создавал такой акустики, как Вергилий, стоящий по правую руку от него, вдруг проговорил, положа руку на плечо и твердо подталкивая вперед: – Сломай любую из ветвей. Тогда поймешь. Данте с сомнением посмотрел на него. Но решил повиноваться без лишних вопросов. Он подошел к краю крохотной полянки, на которую они вдруг вышли, к разветвленному кусту ростом, наверное, с него самого. Вергилий в этой будто искусственной полутьме выглядел подозрительно довольным, Данте непонятно почему замешкался около куста, но ослушаться этот взгляд было невозможно. С подозрением, которое он упорно в своей голове отвергал, не давая даже полностью появится, Данте резко отломил совсем тоненькую веточку. Тело прошибла дрожь от прикосновения к этому сухому дереву и от резкого визга, вырвавшегося прямо из… самого дерева? Он рефлекторно отбросил ветку, и на нервозно надломленные в вопросе брови Вергилий усмехнулся. – Мы сейчас на втором поясе. Чтобы выйти нужно пересечь лес и огненную пустыню. Данте вдруг снова резко отвернулся. Его пальцы были перепачканы в какой-то черной – хотя, возможно, так только казалось от отсутствия освещения – вязкой жидкости. Она же сочилась и из сломанной ветви наземь. Это кровь? У куста? Ее становилось все больше, она уже начала подбираться к носкам Данте, как Вергилий мягко отвел его назад. – Это Лес Самоубийц. Насильники над собой. Он все не отпускал чужие плечи, но Данте вдруг показалось этого прикосновения слишком мало, хоть это и был максимум того, что Вергилий пока что себе позволил. Он снова содрогнулся: все как-то навалилось. То, что он уже успел увидеть за сегодняшний день – прошел всего день! Который для него еще очень нескоро закончится. Чрез что ему еще предстоит пройти, прежде чем он найдет, наконец, Беатриче? Найдет безмятежность Рая? Скольких еще знакомых и близких когда-то (пусть и косвенно, как любовь к историческим личностям) он успеет встретить здесь, подвергающихся небывалым мучениям и обреченных еще на слишком большое количество времени, чтобы человеческий мозг смог понять. Его вдруг прошило осознание – Вергилий в конце пути останется здесь. В окружении таких же грешников, но по сути в совершенном одиночестве. Какая-то частичка души Данте – того, кто вошел в это место слишком невинным, чтобы не оставить ее здесь, – тоже останется с ним, но лишь фантомно. Данте разрывался между желанием забрать и ее, целиком восстановиться после пройденного пути и оставить Вергилию себя полностью. Он не заметил, как вдруг оказался в чужих объятиях. Стало теплее, только сейчас Данте понял, что в лесу морозно и как-то сыро. И эта тревога, готовая от медленно смолкающего визга близлежащего куста превратиться чуть ли не в истерику, потихоньку спадала с его плеч. Ноги стали держать его тверже, и вместе они отошли еще на пару шагов от растекающейся крови. – Я хочу оставить здесь что-то важное и незначительное одновременно. – Практически прошептал Алигьери, понимая, что в голос силы не вернулись. – Это не так уж сложно. – Я не хочу оставлять здесь тебя. – Вдруг продолжил он. – Ты можешь остаться со мной… По-другому. Данте вскинул голову в немом вопросе, зная, что не сможет сейчас найти ответ сам. Но ему не пришлось. Вергилий вдруг слегка наклонился, накрывая его губы своими. Данте резко отшатнулся назад, но поэт удержал его в руках, не позволяя отстраниться. За свою короткую холостую жизнь Данте ни разу не позволил себе подобного с девушками, и первой реакцией было замешательство, следующей же, наверное, негодование. Но секундой позже он понял сам, что это было тем, что было ему нужно в условиях окружающего его мира. И тем, чего он желал с самой их встречи. Еще с тех скульптур в детстве, которое было слишком давно, чтобы помнить свою самую первую реакцию на него, чтобы понять самостоятельно, что это на самом деле было. Вергилий был настойчив, и когда их поцелуй стал глубже, Данте вдруг опомнился. Он оттолкнул Марона резче, чем раньше, приложив больше силы так, что тому пришлось отпустить его. – Это грех. – Только и сказал Данте, отходя. Наступил ногой в древесную кровь, поморщился и вытер тыльной стороной ладони губы. – А кто в этом месте не грешник? – Вергилий внимательно следил за его движениями, и выглядел одновременно серьезным и слегка насмехающимся. – Я по крайней мере еще могу им не стать. Это… возмущало, но будто бы меньше, чем следовало. Данте совершенно не хотелось говорить что-то обидное, но, по его мнению, Вергилию следовало хотя бы сделать вид, что его это задело. Но его непривычно мягкий тон выбивал Данте из привычного представления о поэте. Портило идеальный образ в голове, и он все не мог решить – эта сомнительная настойчивость лучше или хуже строгости? – И станешь. Этот маленький дар мне не испортит твою судьбу. Ты прав, – сказал Вергилий после небольшой паузы, стоило заметить недоверчивую складку на лбу ученика, — Бога следует бояться, но здесь Его нет. И все, что происходит в Аду, в Аду навсегда и остается. Но Данте не двигался. Лишь вышел из лужи под кустом, не желая никак разрешать ситуацию. Деревья вокруг тревожно гудели, но они оба уже совершенно не обращали на них внимания. – А если меня останавливает не только это? – Сказал, наконец, он, когда понял, что Вергилий не продолжит без ответа и потихоньку направляясь ему навстречу. – Тогда что же еще? – Ты – мой учитель. Это неэтично. – Но кому ж, как не мне ты может довериться? – Звучит так, будто ты совращаешь свою маленькую ученицу где-нибудь в Венецианской Республике. Вергилий усмехнулся. Они снова стояли довольно близко, и он чувствовал нервозность Данте, но сам старался изображать спокойствие. Судя по нахмуренным бровям и напряжению в чужих глазах, у него неплохо получалось. Он наклонился к его лицу и проурчал: – Я и так совращаю своего ученика. И Алигьери поддался. Наверное, это большее, что он мог сделать с человеком, которым восхищался слишком долго. Его присутствия, разговоров и взглядов в один момент стало просто не хватать. Когда всю жизнь думаешь, что и заговорить с ним не сможешь никогда, а потом это случается, кажется, что что-то все-таки не так, чего-то не хватает, какой-то маленькой детали, названия которой он не мог подобрать. А может, так сильно подействовала лишь обстановка окружающего его мира, с атмосферой которого он не мог справиться в одиночку. Вергилий целовал его, как он мог когда-то целовать деву. Вергилий обнимал его так, что хотелось только упасть ему на руки и не стоять собственными силами. Позволить не только поддерживать, но держать его полностью. Он оставался на ногах, стараясь придать какой-то твердости своему телу только потому, что видел, что Вергилий чувствует что-то похожее, и он сам необходим ему сейчас наверное даже сильнее, чем тот был нужен ему самому. Данте практически не осознавал, что происходит. Когда коснулся лопатками коры какого-то дерева, когда Вергилий поднял его, когда о чем-то предупредил. Когда стало до истерически-неприятного хорошо. Где-то в моменте все еще проскальзывала сомневавшаяся мысль, но одним движением Вергилий отбрасывал ее куда-то в начало сознания, за границу суженного понимания Данте. Единственное, на что его хватало – смазано отвечать на поцелуи и стараться не быть слишком громким – кто знает, какой у гарпий с окраины слух. Это все было его максимумом. Каждое движение, каждый лишний вдох приносили такой фейерверк незнакомых доселе ощущений, что морально его в какой-то момент стало не хватать. Он больше не может-не может-не может. Еще одно движение и- – Верги… Но тот лишь закрыл ему рот ладонью. – Пожалуйста молчи. А потом внутри будто что-то взорвалось. Он закусил губу, но не смог сдержать протяжный стон, вслед за которым пришло облегчение. Он хотел еще раз обнять Вергилия, но разлившаяся по венам нега была настолько сильной, что он еле смог поднять на него взгляд, последним запомнив мягкую улыбку и: – Засни ненадолго. Данте проснулся в том же месте, сразу же узнав маленькую полянку и невысохшую лужу в одной ее части. Осознание произошедшего упало на него резко, где-то внутри вспыхнуло ожидаемое намного раньше смущение. Теперь это казалось ненастоящим – не могло это произойти здесь, в этом мрачном месте, недостойном даже секундной остановки. Не могло смертному быть настолько хорошо в окружении… буквально леса грешников. О Боже. Леса страдающих душ, наверное понимающих, что вокруг них происходит. – Как ты? Вергилий возвышался где-то справа. Данте поднял на него глаза и тут же опустил – запоздалый стыд появился слишком резко, полностью перекрыв странное чувство абсурдности. – Ты что, усыпил меня? – Его тон невольно получился претенциозным, он поморщился, но Вергилий никак не отреагировал. – Ну да. – Слишком просто звучит. – Так было легче. Сейчас все хорошо? Данте с запинкой кивнул. Теперь было определенно легче, чем на протяжении всего их пути до этого момента, но чувство того, что он сделал что-то неправильно не отпускало. Может, вообще не следовало целовать поэта? Отдых пошел ему на пользу, здесь Марон не соврал. Алигьери понимал, что дальше идти будет проще, и ему хотелось как можно скорее покинуть этот лес. Теперь казалось, что у деревьев где-то в коре спрятаны явно осуждающие глаза. – Нам бы следовало идти дальше. – Тихо заметил Вергилий, все еще не подходя особо к ученику. Данте снова кивнул и поднялся, понимая, что двигается и думает все еще слегка заторможенно. Вергилий прав. Стоило двигаться дальше, выкинуть из головы произошедшее. Не нужно было это допускать с самого начала, но, поскольку теперь уже точно ничего не сделаешь, надо просто перейти на следующий круг. Выйти из Ада и больше не вспоминать об этом пути где-то Там. Просто притвориться, что этого не было, что это был сон, забыть насильно. Это ведь должно быть не так сложно, правда? Лес уже не был тревожным в каком-то мрачном плане. Данте так привык к окружающему гулу, что он практически казался ему тишиной. Деревья все еще смотрели на него, пропускали через себя, все так же осуждали, но теперь хотелось сбежать побыстрее от неприятных, но все же менее гнетущих чувств. Вергилий рядом молчал. Он вообще не был разговорчивым человеком – все его фразы ограничивались сухими объяснениями творящегося вокруг, да и то он предпочитал, чтобы до практически всего Данте додумывался сам. Он не знал, как долго они шли – время в этих краях вообще было выше его понимания, но через какое-то не самое короткое время, Данте увидел опушку. А за ней-

Мы стали на предел

Второго круга с третьим, и тогда я

Еще полнее вдруг уразумел

Всю сижу правосудия. Я буду

Рассказывать: куда я ни глядел,

Степь голая вставала отовсюду:

Ни травки, ни былинки нет кругом,

Лишь страшный лес – доныне не забуду –

Лес скорби опоясан темным рвом,

Степь окружал. Мы тут остановились.

С горячим и безжизненным песком

Равнины мертвой степи нам открылись:

Такую степь переходит Катон,

Когда Помпея полчища разбились.

И вот увидел я со всех сторон

Толпы теней нагих и истомленных,

Сливавшихся в один унылый стон.

На разные мученья осужденных.

Песок в этой пустыне был раскален добела, а с неба мелкими каплями сыпался огненный дождь. Души здесь бегали, сидели или лежали на песке, а на их незаживающие язвы и ожоги слишком противно было смотреть. Пустыню опоясывала река, вдоль которой и пошел Вергилий с учеником. От нее сплошной пеленой поднимался пар, закрывающий обзор на соседние земли. Так что смотреть можно было только на саму пустыню, да и Вергилию не понравилось бы, если бы Данте не насладился полностью этим зрелищем, в этом плане он был почти что садистом, объясняя это тем, что «тебе не будет смысла пройти через ад, но не познать его хотя бы на половину». Данте не решался на этот раз спрашивать, за какие грехи люди сюда попадают. Хотя, наверное, следовало – если он не поймет, это разозлит Вергилия. Но пока он гадал, стоит ли первому нарушать тишину, которая до этого момента никогда не казалась ему неловкой, откуда-то сзади до Данте долетел смутно знакомый с детства голос. «Не может быть» – успело пронестись в голове, прежде чем он обернулся. Но рядом стоял действительно он – человек, давший ему когда-то нечто большее, чем просто образование. Человек, научивший его мыслить. Видеть мир таким, каким Данте видел его до спуска в Ад. – Алигьери, тебя последним бы желал я видеть в этом месте. – Здравствуй… учитель… – Еле выдавил из себя Данте, рассматривая грешника. Перед ним стоял Брунетто Латини. – Я… Я вас тоже, – собраться с мыслями наконец получилось, и он практически начал тараторить. – Как вы здесь? За что? Неужели и у вас пороки были? Да разве возможно ж, да я более праведного и мудрого в жизни не… – Данте, успокойся. – Вергилий сжал его плечо, показывая в тоне не самые добрые нотки. Тот сразу же замолк, понимая, что глупо звучит, но сам тем не менее чуть не прыгая на песок, стараясь подойти к учителю ближе. – Я жив еще, – продолжал он спокойнее, – меня Вергилий проводит через Ад, я здесь не задержусь, но ты?.. – Во всем я вел праведную жизнь, тут я тебе не врал. – Ответил Брунетто. – Одно смущало меня всю жизнь, один порок моего тела не мог я преодолеть, за что и вынужден находиться здесь. Я осужден по одной причине – не противился мужеложству. Пустыня горит за содом. Данте, наверное, дернулся или сказал что-то – он не помнил. Только чужая рука сильнее сжала плечо, а голос Брунетто стал тревожнее, но он не слышал его уже. К горлу подбежала какая-то холодная тошнота, и он мог лишь смотреть на пустыню и бегающих в бесконечной агонии грешников. На язвы, изуродовавшие лицо его учителя, которое он до этого момента помнил безупречным. На следящего за всеми монстра, находящегося слишком далеко, чтобы медленно расплывающееся зрение могло его разглядеть, но определенно сидящего там. На Вергилия, который совсем без грехов будет находиться в этом мире, и снова на Брунетто, который будет в этой пустыне постоянно. Наверное, он сел на землю, по крайней мере ног он уже не чувствовал, а вес тела вдруг перестал быть таким невыносимо тяжелым. Пустыня кричала. Стонала, гудела. Разражалась проклятиями. Смиренно рыдала. Данте хотелось закрыть уши руками, чтобы не слышать эти крики, хотелось убежать, неважно куда, в тишину, хоть на одну минуту в тишину. Наверное, в его глазах появились слезы, но пролиться они не смогли – это было слишком тяжело, чтобы избавиться таким образом. Слишком тяжело было позволить им выйти. Слишком тяжело сначала стоять, потом сидеть, потом дышать. – Данте! – Голос раздался откуда-то издалека и тут же растворился в пелене пара над рекой. Но сразу после кто-то несильно полопал его по щеке, и с усилием ему удалось увидеть перед собой лицо Вергилия. Он говорил что-то еще, слишком много, слишком тихо, слишком монотонно… – Послушай меня. Вдохни на счет… – Вдохнуть. Вдохнуть горячий, сухой, разряженный воздух… Он есть вообще здесь? Он… – Три! Данте вдохнул. Так резко и глубоко от страха, что вдыхать ему нечего, что в голову будто что-то ударило. Встревоженные глаза Вергилия перед лицом проступили четче. Его повело, но шум стал тише, хоть и не пропал совсем. – Данте, сколько пальцев я показываю? – Что?.. – Сколько пальцев я показываю? Перед лицом что-то появилось, что-то… – Три? – А сейчас? Он напряг зрение. Слишком сложно. Не хотелось куда-то смотреть, о чем-то думать… – Отвечай! – Пять?.. – Что еще ты видишь? – Нет, ну зачем ты меня мучаешь?.. – Я спросил. Что. Ты. Видишь. – Тебя. И… твой хитон… – Из чего он сделан? – Я… не знаю, не заставляй меня… – Из чего? – Его голос был настойчивым, но не казался злым. – Из льна? Это немного странный вопрос. – Перед глазами начало проясняться, с каждой секундой он все тоньше видел его эмоции. – А где?.. – Брунетто ушел. Вы не увидитесь больше. Данте издал лишь короткое «А» и опустил глаза в землю. Физически легкие больше ничем не сдавливало, но неясный груз из груди не пропал. – Послушай меня, – мягко, почти ласково начал Вергилий по сравнению с его предыдущим тоном. – Тебе нужно подняться – нам нужно двигаться дальше. Дальше… сквозь сколько еще подобных пустынь ему нужно пройти только чтобы… – Данте. Не отвлекайся. Вставай. Он медленно поднялся на слабые ноги, схватившись за чужую руку и отвернувшись в сторону леса, упорно убеждая себя, что вокруг тихо. Вергилий прав. Им нужно идти дальше даже если в итоге придется вернуться. – То, что произошло в Аду, остается в Аду. Тебе не придется возвращаться. Данте нашел в себе силы поднять на Вергилия глаза.