Забери меня с собой

Когда-то она мечтала быть такой же худой и красивой как все одноклассницы, чтобы мальчики обращали на неё своё внимание. Теперь она лежит в больнице и мечтает лишь о смерти. Анне всего двадцать один, она не закончила университет из-за острой стадии анорексии и в данный момент не видит никакого смысла бороться за себя. В больнице скучно. Палата стандартная на четверых, соседки неинтересные, еда в столовой невкусная. В ванной установлена душевая кабинка и раковина, но из-за того, что комната больше, чем можно было рассчитывать, там хранилось всё, что негде было хранить. Из развлечений только шашки и пазлы, хранящиеся в шкафу в дальнем конце коридора. Там же валяется единственная книга Дарьи Донцовой из серии про Ивана Подушкина, на которую Анна взглянула равнодушно. Её при поступлении замучали бесконечными анализами, проверками различных показателей, так что после "экскурсии" у неё не остаётся никаких сил на то, чтобы поддерживать болтовню Елены Семёновны, Катерины и Ольги и тем более что-то делать. Глаза не слипаются, но усталость страшная. Хорошо, что кровать уже заправлена. – Ты здесь надолго. Привыкай. – сказал ей лечащий врач на приёме в городской больнице, куда её привезла скорая, вызванная испуганной мамой. Анна соглашаться не хотела. Она не хотела здесь оставаться. В отделении уныло, больные почти все угрюмые, медсестры важные и раздражительные. День расписан сплошь одними процедурами, прерывающимися лишь на обед, ужин и сончас. Даже половины дня хватило, чтобы понять, что ей здесь не нравится. Спасибо, что не отобрали телефон. Соседки сказали, что у некоторых могут отобрать, если врачу не понравится поведение. Очень обнадеживающе. Первые месяцы нахождения в стационаре прошли тяжело и тянулись беспредельно долго. Раз в неделю Анна была обязана посещать психолога и этот час был ещё мучительнее чем бесконечные капельницы и осмотры лечащего врача. Нина Владимировна, женщина лет пятидесяти, постоянно спрашивала у студентки о её состоянии, её мыслях, её мечтах, словно за неделю ответы вдруг могли поменяться. Лучше бы тесты давала. Тогда можно было бы наставить наугад варианты, но и то, в этом случае пришлось бы слушать её брюзжание. Каждый день в восемь вечера звонила мать и каждый раз её голос в трубке был обеспокоенным. Это бесило девушку больше всего. Всё с ней в порядке! Не надо так переживать, раз сдала сюда. Всё очень круто! Мать расстраивалась кажется ещё больше и спешно завершала звонок. Ольгу недавно выписали, но они всё равно почти не общались, так что Анна не расстроилась. Завтра же на её место поселят кого-нибудь другого. Может даже такую-же девочку, как сама Анна. Диагнозы соседок её не интересовали, но она слышала, что Ольга, женщина лет тридцати, болела булимией. Что ж, рада за неё, что она теперь здорова. — Почему ты себя называешь Анной? Не Аней, не Нютой, не Анюткой, ни как-то ещё? – спросила на очередном сеансе психологиня. Анна молчала. Что тут скажешь. — Привыкла. — Тебя в детстве родители так называли? — Нет. Мама до сих пор зовёт Анюткой. Анна поморщилась как от зубной боли. Опять эти ненужные расспросы. Но неутомимая Нина Владимировна не сдавалась. — Тогда почему? — Только так могу чувствовать контроль над ситуацией. Нина Владимировна понимающе кивнула головой, что-то записав себе в блокнот. Иногда девушка выходила в коридор, когда слишком сильно уставала от соседок. Тогда она шла до шкафа, брала какие-нибудь особенно идиотские пазлы, вроде “Ну, погоди” и садилась за стол в холле. К ней непременно подсаживались другие обитательницы этого отделения и начинали помогать собирать, вовлекая при этом в бессмысленную беседу. Иногда такие разговоры приносили новую информацию и тогда студентка слегка оживлялась и начинала Инессу или Машу или Веру из пятой распрашивать о подробностях. Но было такое редко. Однажды, спустя месяца три, Инесса в очередной раз позвала Анну на перекур. Та вяло согласилась, поскольку пропускать сончас в этот день не собиралась, но владевшая даром убеждения Инесса всё же добилась своего. Курить пациентам не разрешалось, но как девушки выяснили ещё давно, если сделать всё аккуратно, то никто даже ничего не заподозрит. Излюбленным местом женщины был закуток за больничным корпусом, а так как времени на перекур всегда было катострофически мало, то она наловчилась бегать с четвёртого этажа и обратно за семь минут. К тому же мерзлячка по натуре, она привыкла за прохладное лето выкуривать сигарету быстро, чтобы не успеть замёрзнуть. Девушки проскользнули на улицу и замерли. В их привычном месте стояла спиной к ним незнакомка и не спеша затягивалась. — Оу. Привет. – Протянула Инесса. – Кажется, раньше мы тебя не видели. Новенькая? Девушка обернулась и Анна отметила то, что она довольно симпатичная. Не слишком высокая, но не толстая, как это было с её бывшей одноклассницей. Русые волосы рассыпались по плечам, а тёмно-зелёные глаза притягивали к себе внимание. Макияжа на девушке не было и Анна решила, что она её ровесница. — Ну, можно и так сказать. – она пожимает плечами. – Вероника. — Инесса. Это Анна. Я пошла, приятно было познакомиться. Инесса бросает окурок под ноги, топчет его поскорее и скрывается в здании. Вероника внимательнее разглядывает Анну. — Такая худая и бледная. Не идешь? – Кивок в сторону ушедшей женщины. У студентки помимо её воли вырывается смешок. — У меня анорексия. Нет, позже вернусь. — Ты с четвёртого? Кивок. — Я тоже. У Анны моментально округляются глаза. — Там ведь онокологогическое? — Ну да. — И ты куришь? — Как видишь. — И тебе не страшно? Вероника смеётся и Анна внезапно ловит себя на мысли, что хочется дольше слышать чужой смех. Эта внезапная встреча словно пробуждает её, не исцеляет, но даёт мимолëтную надежду на лучшее. Спасибо Инессе. — Страшно конечно. Умирать очень страшно. Но я давно уже смирилась, так что просто продолжаю делать всё то же самое, что и до, чтобы на моём памятнике могли написать, что я умерла счастливой. В горле образовывается комок и еле уняв дрожь в голосе Анна спрашивает об оставшемся времени. — Месяц-два, не больше. Врачи и так пытаются продлить мне жизнь, как могут. Тут я их не виню. У меня хороший лечащий. — Ты сказала, можно сказать, что новенькая. Это значит, ты тут уже была? Анна уже почти дрожит, и нельзя быть уверенной, от температуры на улице или от того, с какой улыбкой Вероника рассказывает все эти ужасные вещи. — Рецедив. – подтверждает девушка. – Врачи говорят, долго не протяну. — И ты всё равно их не винишь? А если поехать куда-то? В Москву, например? Там наверняка тебя вылечат. Анна сама не замечает, как нервничает. Она не задумывается, почему её это волнует. Почему так важно, чтобы эта новая знакомая была жива? Анну саму давно не волнует своё состояние, а тут кто-то чужой. Но этот разговор однозначно выбивает её из колеи. Вероника снова смеётся. — Пройденный этап. Да ты не волнуйся, у меня всё хорошо. А ты следи за своим питанием. Смотри такая молодая, а уже довела себя до больницы. — Говоришь как моя бабушка. — Эй, полегче, мне всего двадцать четыре. Не записывай меня в старики. Так, я всё. Пойдём? Или ты тут останешься? — Пойдём. Я замёрзла. Они возвращаются в корпус и тихонько пытаются прокрасться мимо охраны на свой этаж. В коридоре прощаются и договариваются о новой встрече. Анна с радостью соглашается и с лёгким сердцем идёт к себе в палату, не скрываясь и обращая на ругань медсестры. У неё теперь здесь есть подруга! То, что они подружатся с Вероникой, она не сомневалась. Остаток сончаса проходит в возбуждении и попытке набросать в блокнот Нику, как про себя её окрестила Анна. Завтра они встретится и тогда она подарит свой рисунок. Тогда поводов радоваться у Вероники будет больше. Да, она видимо неизлечимо больна, но пусть немного, но это может ей скрасить оставшиеся дни. Проснувшаяся Елена Семёновна заметив увлеченную Анну тут же начала шептаться с Катериной. Медсестру с вечерней капельницей Анна уже встретила с нервным ожиданием, чем немало удивила пожилую женщину. День за днём девушки встречались на сончасе, по вечерам перед отбоем, а иногда и по утрам, когда ещё все спали. Вероника на следущий день разрешила назвать себя Никой, Анна стала Анкой и всё что между ними происходило студентка бережно хранила на сердце и в своём блокноте. Ника показала Анке подвал и иногда они туда ходили, просто так, ради развлечения и исследования больницы. Иногда они устраивались на первом этаже, где люди обычно ждали больных родственников и тогда Анка рисовала Нику, каждый раз пребывая в восторге от своей натурщицы. Анка полюбила вдыхать сигаретный дым исходящий от Ники и иногда делала это специально, за что получала нагоняй. Они так много времени проводили вместе, сколько могли, что по истечении месяца, медсëстры уже знали, что девушки с разных отделений дружат и уже не ругали их за внезапные отлучки. Анка настолько привыкла, что видит Нику каждый день, что совсем забыла о времени, когда это уже не случится. Однажды, когда они гуляли по коридорам в часы посещений, к Анке пришла мама. Она без раздумий потащила подругу за собой вниз знакомиться, потому что хотела, чтобы мать знала. Потом они съели всю передачу, вспоминая как мама очень удивилась Нике. — Кажется ты ей понравилась. — Я всем нравлюсь. – усмехнулась Ника и улыбнулась, задержав взгляд на Анке чуть дольше положенного. Это были чудесные дни. Анка больше не томилась в больнице, больше не считала, что мать зря её сюда привезла, что она не больна и почти не скучала по дому и по универу. Она чувствовала себя лучше. Девушки могли болтать обо всём и ни о чëм, могли вообще не разговаривать и всё равно чувствовать себя на своём месте рядом друг с другом. Анка – замкнутая, с тяжелым школьным прошлым, которое не любит вспоминать, увлечением аниме и Ника – солнечная, открытая миру и людям, лёгкая на подъём и кажется не способная никого ненавидеть, они были такие разные, полные противопожности, но удивительно сошлись, словно детали пазла, которые Анка терпеть не может. Время казалось бы притормозило глядя на этих двоих и то, как они счастливы. Всё оборвалось также внезапно. В начале третьего месяца их знакомства Анка как обычно утром сбегает из своей палаты, чтобы пробраться в онкологию и встречает суету и беготню медперсонала. Вокруг столько народа, что девушка теряется. — Что происходит? – спрашивает она у пробегавшей мимо медсестры. Так на секунду останавливается и не отвечая бежит дальше по коридору. Анка опешив останавливается и когда мимо неё, оттолкнув к стене проносят носилки с человеком покрытым белой простыней, она всё понимает. Всё происходит как в тумане. Как её выпустили на похороны и почему вообще разрешили прийти Анна старается не думать. Слëзы, казалось бы давно высохшие, нахлынули вновь и обзор опять перекрыт, но какая разница, если гроб уже закрыт и его рабочие почти погрузили в могилу. Ей не удалось увидеть Нику в последний раз, но зато в её памяти она навсегда останется улыбающейся, полной жизни и любящей эту жизнь. Красивая. Родная. Мёртвая. Сдерживать рыдание больше не получается. Она стоит поодаль, рядом с какими-то мужчиной и женщиной. Те двое перешептываются и судя по тому, что Анна может уловить, это бывшие коллеги Ники. Анке всё равно. В душе такая дыра, что кажется, что глубже быть не может. Почему? За что? Ноябрь в этом году такой поганый. Анка возвращается в больницу в полном раздрае. Жить после смерти Вероники не хочется ещё больше. Можно она её заберёт с собой? Анку больше ничего не интересует и она вновь начинает себя запускать. Пропускает встречи с Ниной Владимировной, грубит Елене Семёновне, отказывается от родительских посещений. Её психическое и физическое состояние ухудшаются и врач, который хотел её выписать, принимает решение оставить ещё понаблюдать. Анке всё равно. Больница для неё вновь становится тюрьмой и в этот раз она даже не пытается из неё выбраться. У неё забирают почти все вещи и переводят в другое отделение. Куда, девушке всё равно. Она не смотрит на табличку над дверями и послушно идёт за санитаркой. Анка умерла. Анна смотрит пустым взглядом на отделение и только крепче сжимает мешок со своими пожитками. Родительский дом спустя полгода встречает Анну тишиной и чистотой комнат. Мать торопливо вталкивает девушку в прихожую и ставит сумку с немногочисленными вещами на пол. Потом вздыхает и помогает раздеться. — Иди в свою комнату. Я приготовлю обед и принесу тебе поесть. Потом надо будет выпить лекарства. Анют, пожалуйста, только не спи. Вечером придёт отец, он так долго ждал твоего возвращения. Анна кивает и послушно идёт к себе. В голове вакуум и мысли путаются. Девушка достаёт блокнот из сумки, с которым последние девять месяцев не расставалась. На случайно открывшейся странице изображена конечно же она и от того, насколько рисунок получился реалистичным вновь становится больно. Анна продолжает смотреть невидящим взглядом на живую Нику, что границы времени стираются и сколько так проходит минут или часов неизвестно. — Анка, – смеётся звонкий девичий голос в её голове. — Анка, иди сюда. – Смех рассыпается и голос стихает. Да сколько можно! Она ударяет по столу крепко сжатым кулаком, совсем не обращая внимания на вспыхнувшую от сильного удара боль. Слëзы выступают на осунувшемся лице и девушка даёт им волю, позволяя себе эту минуту слабости. Всё равно её больше нет и нужно как-то учится жить дальше. Но если раньше был какой-то призрачный стимул в лице родителей, то теперь и это стало неважно. Как жить, если оторван от сердца такой огромный кусок? Как жить, если своим уходом она забрала с собой часть души? Невозможно. Тихонько приоткрывается дверь и если бы не старый, давно изученный скрип, Анна бы даже этого не услышала. Она тут же поспешно вытирает слëзы и оборачивается, только затем, чтобы выгнать так не вовремя пришедшую мать. — Анют, я испекла твой любимый вишнёвый пирог. Давай попьем чаю. Пожалуйста. Мать тактично делает вид, что не замечает опухшего красного лица и только ласково поглаживает руку приглашая пойти за ней. Долго стоять так невозможно. Мать своей тихой заботой в очередной раз делает только хуже, заставляя дочь чувствовать себя ужасной и неблагодарной. Она не догадывается, что этим только мучает. Но тем не менее, девушка всё равно отрывается от деревянной поверхности и вымученно улыбается. На кухне уже действительно был накрыт стол. Мать словно приготовилась отмечать праздник и как в старые времена преобразила небольшое пространство кухни, но радости и глупого детского восторга это больше не вызывало. Да и повода что-то праздновать давно уже не было. — Зачем? – только и могла сказать Анна. — Давай садись. Сейчас я тебе отрежу кусок. Тебе какой, побольше или поменьше? Давай вот этот, тут вишенки посочнее. Чаю. Ты ведь до сих пор любишь чай? Пришлось кивнуть. Мать всё суетилась, но наконец присела и только тогда обе смогли выдохнуть. Прихлëбывая неразбавленный чай, обжигавший нëбо, Анна задумалась о том, что она так ни разу и не попила чаю с Вероникой. Они пили дешёвый больничный кофе, когда удавалось сбежать в буфет, иногда сок, которой Нике приносили многочисленные родственники и друзья, компот из столовой, тайком перелитый в бутылку из под йогурта, но чай – нет. Он всегда отдавал чем-то странным, что никак не удавалось разгадать, к тому же Ника пила только зелёный. Так что чай это не их напиток. — Анют, я знаю, что тебе сейчас слишком тяжело. Я просто хочу тебе сказать, чтоб ты знала. Папа конечно не одобрит, но если тебе станет легче, то Вероника мне нравилась. Я думаю она могла бы вписаться в наш дом. Я иногда представляю, что вы приходите к нам с папой на обед и делитесь своими новостями. Она ведь работала журналисткой, да? Я читала её статьи. Хорошие. — Работала... Что? Усталый мозг не сразу воспринимает слова матери. Хочется думать, что это шутка. Сейчас она скажет: "Ты это хотела услышать? Я так счастлива, что твоя Вероника умерла. Ты бы знала, как я счастлива. О, Господи"! Когда пауза затягивается, тёплая рука накрывает щëку и осторожно поглаживает. — Ты ведь видишься с её родными? Тебе ведь можно? Отрицательный кивок. — Я не могу. Хочу, но не могу. — Знаешь, где они живут? — Да, Ника говорила. — Хочешь, сходим вместе? Спустя несколько минут молчания Анна произносит: — Мам... Спасибо. Слова даются тяжело, но произнесены они искренне. Теплая улыбка вновь озаряет лицо женщины. — Вот и хорошо. Ешь пирог пока тёплый. Специально для тебя пекла. Как ты его в детстве обожала. Анка осторожно откусывает от своего ломтика и пытается не выглядеть слишком уж счастливой. Разве это можно? Чувствовать себя хорошо несмотря на всё то, что произошло? Разве можно не ожидать от жизни подвоха? Просто жить и чувствовать себя нужной, любимой? Ника снится ей этой же ночью и также как в жизни широко улыбается и показывает пальцы в вверх. Анка просыпается вся в слезах, но тёплым чувством где-то внутри. Она будет жить ради неё, а Ника всегда будет жить в её сердце. И ничто это не изменит. Никогда.