Troubles

Говорят, что мозг умеет блокировать воспоминания, если они чересчур травмоопасны для психики. Как сказал бы ты — bullshit. Потому что я помню всё. До последней, долбанной детали: блик лампы на кровавой луже под телом Кён Су, твёрдую рукоятку пистолета, упершуюся мне в спину, когда ты меня обнял. Так же отчётливо — прохладную сталь вилки, с трудом выходившей из твоего плеча. Гнилостный запах ткани, служившей тебе перевязкой, пока я не достал бинты. И всё то дерьмо, что случилось после. Эти воспоминания не утонули. Они въелись в мозг, расползлись и осели шершавой коркой — как уродливый лишай на старом дереве. А вот как мы покинули комнату, в каких приторно-едких поздравлениях рассыпался ведущий на прощание — я, хоть убей, не помню. Только твою руку на плече. Даже когда мы добрались до койки и ты, не говоря ни слова, меня отпустил, я всё ещё чувствовал фантомное тепло в месте, где только что была твоя ладонь. Я сидел спиной к стене, пялясь в тень складки примятой простыни, а ты — рядом, молча уставив локти на колени. Всё время ёрзал, нервно поглядывая на моё лицо, словно хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. Наконец, вздохнул и уселся передо мной, не оставив мне выбора — пришлось поднять на тебя опустошённый, почти выжженный взгляд. Ты упёрся ладонями в мои плечи. — Нам Гю, — тихо выдохнул ты. — Я здесь. Посмотри на меня. Я смотрел. На следы крови на твоём лице, успевшие присохнуть к коже и слегка осыпаться по краям. На припухлую от удара скулу. И на дрожащий блик волнения в твоих тёмных зрачках. Ты выглядел так... Испуганно. Растерянно. Почти по-щенячьи. И первое, что я испытал после ледяного ступора — укол вины где-то под ребром. Наверное, стоило сказать многое, но на волю прорвалось одно-единственное слово: — Идиот, — хрипло пробормотал я. Ты облегчённо улыбнулся, стиснув пальцы на моих плечах, словно до этого думал, что я потерял дар речи окончательно и бесповоротно. Но затем, поймав мой взгляд, тут же посерьёзнел. — Я должен был вытащить тебя. Любой ценой, — пожал плечами ты. — Герой хренов, — прошипел я сквозь зубы. Твои глаза удивлённо расширились. Чёрт возьми, я знал, что сижу сейчас рядом только благодаря тебе и твоей решительности. Я был признателен. И ненавидел себя за это. Всё, что до этого копилось внутри, начинало закипать — медленно, но неотвратимо. Я скинул с себя твои руки — резким, слегка неловким движением. — Ты — идиот, — отчётливо повторил я, глядя прямо тебе в глаза. — А если бы они и тебя прикончили за то, что влез? Ты слегка ссутулился и почти виновато опустил ресницы. Я видел: не сопротивляешься. И почему-то именно это подстегнуло — захотелось врезать сильнее. Выплеснуть всю желчь, даже если ты этого не заслуживал. — Ты не мог знать, что этот козёл нас отпустит. Хоть когда-нибудь научишься думать? — слова сыпались сами по себе. Я их не контролировал. А ты лишь терпеливо принимал удар — молча, глядя в сторону. — Я просил тебя не влезать в дерьмо. А ты... Вопросительный взгляд. — Влез по самые уши. Ещё и из-за меня, — безжалостно продолжил я. — Ты хоть понимаешь, что убил пацана? Вдалеке послышались голоса — очередная команда вернулась с игры. Я смотрел на тебя так, словно хотел прожечь взглядом. Вены на висках вздулись и мерзко пульсировали при каждом слове. Мне хотелось, чтобы ты закричал. Оправдался. Сбежал. Сделал хоть что-то, чтобы выдернуть нас обоих из этой грёбаной реальности. Но твои глаза — тёмные и спокойные. Абсолютный штиль под ночным небом. Ты опустил голову, поковырял облезший лак на ногтях, и, клянусь, я был готов залепить тебе пощёчину. Но вместо этого лишь шумно втянул воздух и запустил пальцы в волосы — как делают, чтобы заглушить приближающуюся мигрень. Наконец ты тихо, не отрывая взгляда от своих рук, сказал: — Тебе легче? Затем поднял голову — тень от верхнего этажа койки разделила твоё лицо надвое. — Отвечаю на твой вопрос, Нам Гю — понимаю. Каждое слово ты проговаривал медленно и чётко. — И мне, блядь, жаль. Но я бы сделал это снова. Ты слегка прищурился: — Стоит объяснять почему? Или оставим признания до более... — иронично огляделся, крутанув пальцем в воздухе. — Романтичной обстановки? Простые слова. Спокойные. Уверенные. Лёгкие. Но меня будто ударили под дых. Я ошарашенно вытаращился. До этого злость отчаянно рвалась наружу — словно мерзкий вирус, чья цель не просто сожрать изнутри, а распространиться на ближнего. И твоё спокойствие его только раззадоривало. Но теперь всё, что бурлило внутри, в последний раз дрогнуло, съёжилось — и растеклось по венам каким-то тихим, горьким отчаянием. Чёрт, мне хотелось плакать. Как девчонке. Я постарался как можно тише сглотнуть ставший поперёк горла ком. И, покачав головой, продолжил уже спокойнее: — Не хочу, чтобы ты пачкался из-за меня. И тем более — рисковал своей шкурой. Это было правдой. Я всегда хотел тебя сдерживать, защищать от твоих же безумных, импульсивных выходок. Но каким-то образом только стал их катализатором. — Это ты мне будешь говорить? — ты невесело хмыкнул, изогнув бровь. — Мистер «я пойду в логово ублюдков за лекарствами»? Усмехнулся — но быстро потух, словно запнувшись о собственные слова. Машинально тронул крест на шее. — Как будто здесь вообще можно оставаться чистым, — пробормотал почти шёпотом. Я рефлекторно огляделся, будто в поисках подтверждения твоим словам. Снова посмотрел на пальцы, оплетённые синими венами и татуировками. Ты без конца ими что-то перебирал — тускло, на автомате. Мельком поднял на меня глаза, словно проверяя, о чём я думаю, и чуть повёл плечом. Мол: «Да, Нам Су. Мы и так по уши в дерьме». Я молча накрыл твои руки ладонью, остановив нервное копошение. Не был уверен, что за кровь на твоём лице стоит говорить спасибо. Поэтому просто коротко сжал руку — и ты на секунду застыл, а затем легонько провёл большим пальцем в ответ. Между нами натянулась тишина — не давящая, но боязливо-кроткая. Казалось, стоит шелохнуться — и что-то, что сумело зародиться в вязкой горечи, пугливо вздрогнет и испарится. Однако общежитие постепенно наполнялось шорохами шагов и приглушёнными голосами. А затем мы услышали крик. Не просто крик — надрыв, который изо всех сил пытались сдержать, пока не треснули рёбра. Ты обернулся, а я неловко выглянул из-за твоего плеча. Сэ Ми. Шла под руку с какой-то девчонкой, уткнувшейся взглядом в пол. Конечно же, их осталось двое. Игра не особо давала разгуляться — по задумке ублюдков, количество участников должно было сократиться минимум на треть. Значит, Мин Су. Понятно, почему она так рыдала. На её месте мог быть ты. Мог быть я. Я знал: ты подумал о том же — по едва заметному спазму, пробежавшему по щеке, по тому, как ты инстинктивно сжал мою ладонь. И поспешно отвёл от Сэ Ми взгляд — так, как стараются не смотреть на человека в коляске, стоя на обеих ногах. Я же, напротив, всё продолжал следить — сам не знал зачем. До тех пор, пока она не подняла опухшие глаза и не увидела, что мы оба живы — и по-прежнему ютимся на одной койке. А это означало, что она потеряла всех. Тогда я, наконец, отвернулся. Тихий плач Сэ Ми не смолкал весь вечер. Упорно звучал сквозь мерный гомон прибывших и твой приглушённый шёпот, не давая забыть, какой ценой мы всё ещё здесь. Я спал без сновидений, но то и дело вздрагивал и ощупывал железный каркас койки — потому что порой мне казалось, что мы лежим на диване моего клуба, и моя голова на твоём плече, а сон — это всё, что произошло с нами после. Первое, что я почувствовал утром, когда открыл глаза, — всё тело будто сдавили в тиски. Ты прижимался ко мне так, словно иначе я мог исчезнуть. И нахально закинул ногу на моё бедро. Благо, мы были укрыты одеялом — вряд ли кто-то бы что-то заметил. — Чёрт, Танос... — прохрипел я и слегка дёрнул локтём. — Я дышать не могу. Ты застонал в ответ — недовольный тем, что я посмел мешать тебе себя душить. — Хватит, я серьёзно, — зашептал я с возмущением, но ты лишь сильнее сжал руки. — Вечно ты ворчишь, Нам Су. Внимание, игроки. Господи. Только не сейчас. Едва ли громкоговоритель включили, чтобы раздать нам благодарственные леденцы и отправить по домам. А потому лежать в твоих сонных, таких ранимых объятиях в контексте происходящего было нелепо до абсурда. И всё же — приятно. Мне подумалось, что будет не хватать этого, когда всё снова пойдёт к чёртовой матери. Поздравляем выживших игроков с успешным прохождением игры. Призовой фонд увеличен... Голос назвал очень внушительную сумму — на этот раз примерно достаточную, чтобы погасить твой долг. И даже, мать его, отметить освобождение. Если бы оно было возможным. Но помните, что эта сумма — не предел. С каждым выбывшим участником она будет расти. Просим учесть это, прежде чем делать выбор сегодня. В полдень игрокам необходимо собраться в зале голосования и решить — разделить текущий выигрыш либо остаться и приумножить его. Выбор за вами. Лживые ублюдки. Я сам не заметил, как сжал кулаки. Динамик скрипнул и затих. Твоё дыхание уже давно не было мерным: ты всё прекрасно слышал, но продолжал делать вид, что спишь. Возможно, тебе так было легче. Я не стал мешать — только настойчиво похлопал тебя по руке, решив, что брыкаться было бы нелепо. — Пускай, — нетерпеливо шепнул я. — Сейчас все встанут. Ты наконец разжал хватку и зашевелился, послышалось хриплое ворчание. Я мог предположить, что это были ругательства — то ли английские, то ли французские. Чёрт тебя разберёт. Освободившись от твоих цепких рук, я натянул куртку и уселся, наблюдая, как ты морщишься, словно кот, которого только что согнали с насиженного места. Такой тёплый и домашний — в какой-то мере меня это даже злило. Не потому, что вчера ты стрелял в человека, спасая мою задницу, а сегодня изо всех сил старался вести себя непринуждённо. А потому, что ты ещё на что-то надеялся. Или — что хуже — пытался дать надежду мне. А я слишком хорошо знал: её нет. И окончательно в этом убедился тогда — невольно подслушав разговор охранников в подсобке. Когда до меня дошло, что весь этот выбор — лишь иллюзия. Утро перед голосованием выдалось беспокойным. Пока мы стояли в очереди за безвкусной порцией риса с консервами, я напряжённо вслушивался в чужие разговоры — чего раньше не делал никогда. И то, что слышал, только усиливало тревогу. — Чувак, ты ведь не струсишь? Мы сюда за баблом пришли. С хрена ли сейчас всё бросать? — гоповатый мужик брызгал слюной в лицо собеседника. — Не вздумай, — старуха с дрожащими руками ткнула поникшего парня в плечо. — Снова сунешься — себе не прощу. — Лишь бы эти недомерки всё не просрали, — кто-то с прищуром глянул в сторону группы «крестиков». — Я, блядь, не для того жопой рискую, чтобы уйти с грошами. Мне казалось, что после игры — ломающей, унизительной, животной — большинство решит свалить. Но я ошибся. Разделение на тех, кто хотел уйти, и рвущихся дальше стало только сильнее. У страха и жадности, как оказалось, — одно и то же лицо. Ты же перед голосованием вёл себя подозрительно тихо. Бросал на меня осторожные взгляды, когда думал, что я не замечаю. Переминался с ноги на ногу, следил за медленно ползущей очередью, вместо того чтобы сыпать привычными подколками. И отвёл глаза, когда мы вернулись на койку с едой, и я наконец прямо спросил: — Что? Хочешь узнать, что я выберу? Ты даже не повёл бровью, но рука, открывавшая пластиковую крышку, вздрогнула — ногти оставили на ней неровный след. — Да нет, — просто сказал ты. Затем поднял взгляд, будто невзначай: — А что ты выберешь? — Господи, Танос, — я отложил контейнер на край койки. Он опасно качнулся. — А это имеет значение? Ты всё равно сделаешь по-своему. — Возможно, — уклончиво сказал ты. Ты не спускал с меня взгляд — пальцы, сжимавшие палочки, замерли в воздухе. А я впервые задумался: было ли моё решение молчать защитой — или всё же предательством. Эта мысль растеклась по жилам, как быстродействующая отрава. Тем не менее, я схватил палочки и равнодушно принялся за рис, который — при полном отсутствии аппетита — ощущался не вкуснее комка земли, перемешанного с консервами. Ты последовал моему примеру, брезгливо ковыряя клейкую массу, будто надеялся выяснить степень её съедобности. — Shit, — поморщился ты. — Скорее бы уже начать есть что-то не похожее на кусок блевотины, а, Нам Су? Я кивнул, не глядя. Если бы недосказанность имела форму, она была бы туманом — зыбким, промозглым, но всё же легко игнорируемым. Именно этим ты и занимался: профессионально изображал непринуждённость, будто нам вовсе не о чем говорить. Скорее всего, не хотел давить — и я бы, наверное, оценил это. Правда. Если бы мне не было так чертовски стыдно смотреть на то, как ты продолжаешь быть собой, чтобы я не сломался, а я — просто утаиваю от тебя правду. Изменит ли что-то её осознание? Хотел бы я — будь на твоём месте — это слышать? Чёрт подери, я до сих пор не знаю. Не знаю даже, почему решил поступить именно так — именно тогда, когда персонал прервал всеобщую трапезу объявлением о сборе в зале голосования, а ты вдруг решительно схватил меня за запястье. — Нам Су. Подожди. Твои пальцы — прохладные, цепкие — мягко, но настойчиво вжимались в мою кожу. Я слышал, как поспешно слезают с коек другие игроки. В считанные минуты мы остались последними, кто всё ещё не сдвинулся с места. — Что? — безжизненно спросил я. — Ты хочешь… — скорее всего, ты хотел сказать что-то важное. Возможно, именно поэтому я не дал тебе договорить. — Да к чёрту мои хотелки, — сорвалось у меня. — Какая, блять, разница, что хочу я. Что хочешь ты. Я резко выдернул руку и откинул с лица липкие волосы — меня бросало в жар. — Что бы мы ни выбрали — это неважно. Нас не отпустят, Танос. Даже если мы налепим себе сраный крестик на лоб. Ты смотрел очень внимательно. С тенью жалости. Мне показалось — ты думаешь, что я просто спятил. Поэтому я пояснил — чуть тише: — Я слышал разговор. Когда ходил за лекарствами. — Нас не собирались отпускать и… Я виновато глянул на тебя. На секунду замер — решая, стоит ли добивать тебя тем, что собиралось сорваться с губ. — И я думаю… что победитель может быть только один. Если он вообще будет. Я застыл. В ожидании. Отчаянно хотел услышать хоть что-нибудь, от чего станет легче. Браваду о победе. Шутку о том, что я потерял от тебя голову и всё выдумал. Без понятия, что — что угодно. Лишь бы заглушить стыд и страх. Но ты просто шепнул: — Я знаю. — Танос, я серьёзно... — выдохнул я, сначала даже не осознав, что именно ты сказал. Слова дошли с опозданием — как ток по длинному проводу: невнятный треск, затем резкий удар. — Что?.. — тупо переспросил я. Мои ладони, ещё секунду назад отчаянно жестикулировавшие, медленно опустились. Ты печально усмехнулся и пожал плечами. След на скуле из багрового стал синюшным, придавая твоему лицу болезненный, но по-прежнему до жути дерзкий вид. Я откашлялся и севшим голосом повторил вопрос. Громкоговоритель протрещал какую-то очередную чушь — кажется, о важности выбора. Я уловил лишь одно: до голосования десять минут. И если ты собирался что-то сказать — чёрт возьми, должен был сделать это сейчас. — Нам Су, — тихо начал ты, на сей раз без смущения глядя мне прямо в глаза. Мы сидели по-турецки, друг напротив друга, и ни один из нас не отводил взгляд. Картина — хоть на постер к какому-нибудь дрянному фильму про двух заклятых врагов. — Я знал ещё до того, как пришёл сюда, — мягко сказал ты. На миг мне показалось, что койки вокруг нас зашатались, как декорации в дешёвом театре. Секунда — и всё рухнет к чёртовой матери, похоронив нас под железными обломками. Но стоило моргнуть — и всё снова стало прежним. Статичным. Равнодушным. — Какого... — язык словно онемел. — Откуда? — Если расскажу — всё равно не поверишь. — Уж постарайся. Ты вздохнул и запустил пальцы в волосы. Выдержал такую длинную паузу, что я уже почти хотел сказать: «не надо, лучше молчи». — Потому что мой отец был здесь. Я окончательно запутался. Помотал головой — будто это могло помочь сообразить. Ты смотрел на моё недоумение с печальной усмешкой. Но в уголках глаз — ни намёка на улыбку. — Как кто? — глухо спросил я, готовясь к самому худшему. — Как персонал? В ответ — глухой, безрадостный смех. Ты слегка закинул голову назад, снова провёл рукой по волосам — твой излюбленный жест, когда пытаешься собрать себя в кучу. На смену вине пришло что-то другое — горькое, вязкое, ползущее по горлу. Я чувствовал себя полным идиотом: ты всё это время скрывал то, что могло снести мне крышу, — а теперь просто смеялся. — Как игрок, — наконец ответил ты, поймав мой взгляд. — Что, хочешь знать, можно ли победить? Ты с интересом склонил голову набок — фиолетовые пряди небрежно колыхнулись. Играл со мной. Я не шелохнулся. Но был на грани. Сам не знал чего — то ли врезать тебе по роже, то ли пойти участвовать в этой блядской игре в голосование. По крайней мере, ублюдки, которые её придумали, мне были не дороги. Но ты продолжил, не дожидаясь ответа: — Нам Су, он победил, — ты раскинул руки в почти истеричной торжественности. — Он один. — Ты был прав. Других вариантов быть не может. Я настолько опешил, что желание сорваться почти исчезло — остался только один вопрос: — А ты зачем здесь? Настолько поверил в себя? Ты покачал головой так, будто я спросил, зачем для еды нужны деревянные палочки. — Я ведь уже говорил. Мне нужны деньги. — Ага, — саркастично кивнул я. — Точно. А бабки, я слышал, на том свете пригодятся. Можно дать взятку за лучшие места в долбанном котле. — Нам Гю, я говорил тебе не раз. Если суждено сдохнуть молодым — для этого не обязательно играть. Я не мог больше выносить. Схватил тебя за шиворот куртки — ты даже не дёрнулся. Лишь с вызовом вцепился в меня взглядом, пока я шипел в твои сжатые губы: — А нахрена увеличивать шансы? Ты не думал, что твоя хвалёная судьба могла бы быть чуточку менее смертоносной, если её не испытывать? Я сжал ткань крепче — твоё спокойствие бесило до белого каления. — Почему, — задохнулся я, — почему ты, мать его, никогда не думаешь? — Да потому что он умер! — сорвался ты, оттолкнув меня. Я потрясённо отшатнулся. Мельком огляделся по сторонам. Слава богу, мы были одни. Ещё немного — и нас должны были хватится. — Он выиграл. И всё равно умер, — уже тише добавил ты, поправляя воротник куртки. Возле подбритых висков вздулась венка. Какое-то время я молча переводил дыхание. Не знал, что сказать. — Его… — неуверенно начал я. — Преследовали после? Ублюдки в масках? Ты невесело хохотнул, будто я сморозил глупость. Бросил взгляд на комок риса, упавший на простынь, и смахнул его за край койки. — Неа. Спился и спрыгнул с моста. — Того самого, — угрюмо кивнул ты, заметив мои округлившиеся глаза. Мост в Сеуле. Место, куда ты меня потащил в день нашего знакомства. Откуда свалился бы, если бы я вовремя не сжал твою руку. Господи, тебе ведь было хреново. Даже тогда. Интересно, сколько времени на тот момент прошло с тех пор, как ты потерял отца. — Он… — казалось, ты уже не нуждался в вопросах — тебе самому хотелось рассказать. — Он не рассказывал особо ничего об играх. Без подробностей. Но я знал одно — уйти можно только в случае победы. Ты задумчиво поковырял ногтем бурое пятно на штанине — скорее всего, последствие вчерашнего выстрела. Я слушал, затаив дыхание. — По крайней мере, это то, что мне удалось понять, пока он что-то орал и трощил мебель на кухне. Ты усмехнулся — хотя сомневаюсь, что это воспоминание можно было назвать тёплым. — Чёртов старик, — проворчал ты, сжав пальцами ткань костюма. И тут в моей голове отчётливо зазвенел твой шёпот, хриплый от жара. Бессвязные слова, которые я списал тогда на бред: Ты мог не бросать нас... Мы уже проиграли. Господи. Ты говорил это не мне. Твой голос затих, и я осознавал хрупкость момента — прекрасно осознавал. Но никогда не умел утешать, да и не приходилось: до встречи с тобой в мой максимум задушевных собеседников входили пьяные посетители и бутылка пива в пустой квартире. — Мне жаль, — только и сказал я. — Stop it, — поморщился ты. — Он был тем ещё мудаком, если честно. Мы оба уставились куда-то в пустоту — почти смущённо. Но между рёбер у меня всё ещё скребло. Что-то не давало мне покоя. Не складывалось. — Погоди, — я поднял голову, поймав твой вопросительный взгляд. — А к чему тогда всё это было? Зачем ты говорил, что мы выиграем? Просил меня выжить? — А что ты хотел? Обменяться идеями будущих надписей на надгробии? Я рвано выдохнул — все отрывки наконец сложились воедино.И чем яснее становилась картина — тем тошнотворнее от неё было. — Ты играл. Всё это время ты играл. Даже когда прикидывался, что хочешь выжить. — Играл? — ты потрясённо покачал головой, словно и впрямь удивился. — А ты почему не сказал мне, когда узнал про голосование? — Я не играл тобой. Никогда. Ты просто сводил меня с ума. А я пытался делать то, что казалось правильным. Но я уже не слышал. Всё, что ты говорил, всё, что молчал, — слиплось в один плотный ком под кожей. И не отпускало. — Знаешь, — хрипло бросил я, — пошёл ты. Я не думал. Просто ударил. Кулак с глухим треском рассёк губу. Ты пошатнулся с мутным отстранением, но сказать ничего не успел — послышался механический голос персонала, усиленный рупором: — Игроки, просим немедленно покинуть койки и пройти в зал голосования. Я обернулся — козёл в розовом костюме стоял посреди пустого зала, обращаясь исключительно к нам. Явно раздражённый тем, что мы потребовали особого приглашения. — Что, даже партейку в шахматы не доиграем? — с издевательской досадой бросил ты, вытирая большим пальцем струйку крови с подбородка. В ответ — многозначительное молчание. Ты закатил глаза и, не спеша, начал сползать с койки. — Let’s go, Нам Су. Видишь, без нас не начинают. И, напоследок, склонившись ближе, шепнул мне в ухо: — Меньше бы махал кулаками — знал бы, я не собираюсь полагаться на удачу, когда дело касается тебя. — Заткнись уже, — процедил я, хватаясь за лестницу. Зал голосования, как и прежде, мерцал синевой и алым цветом, подсвечивая каждое нажатие кнопки — дешёвый цирк. Мы присоединились к толпе и больше не говорили — я даже смотреть не мог на твою наглую, разукрашенную ссадинами рожу. Только перед самым моим выходом к трибуне ты, незаметно для остальных, скрутил возле бедра пальцы в кружок — и я раздражённо кивнул в ответ. С самого начала знал, что выберу: раз уж разницы нет — держаться нужно за сильную сторону. Если начнётся резня — «крестики» будут первыми кандидатами на вскрытые глотки. Хотя бы тут мы с тобой думали одинаково. Я понятия не имел, что будет дальше. Какое шоу придумают для нас в случае победы «крестиков». Через что придётся пройти, если большинство проголосует за продолжение. Но всё оказалось куда хуже и проще. Ничья. Я оторопело слушал, как организаторы объявляют грядущую ночь «ночью размышлений» перед завтрашним повторным голосованием. Паршивые лжецы. Это будет ночью бойни. Ублюдки обожали смотреть, как мы собственноручно делаем за них грязную работу — и им подвернулся шикарный повод лицезреть это в полном масштабе. Как бы я на тебя ни злился, я должен был признать — нам нужно поговорить. Обсудить стратегию. Видимо, до последнего надеялся на что-то. Дурная привычка, позаимствованная у тебя. Поэтому, как только всё закончилось, я схватил тебя за рукав и повёл в душевую — единственное место без грёбаной камеры. Ту, которую ты разбил, так и не заменили. Ты привалился к стене, с ухмылкой сложив руки на груди. — Хочешь ещё раз мне врезать? Или сразу перейдём к тому моменту, где начинается примирительный секс? Врезать по твоей улыбочке действительно хотелось, но я понимал: сейчас не время выяснять отношения. Поэтому просто устало вздохнул, сделав вид, что не услышал. — Нам нужен план, — я упёрся ладонью в холодный кафель. — Они друг друга перережут к чёрту. К этому давно шло. — Нам Гю, — серьёзно сказал ты. — Я не шутил, когда говорил, что не собираюсь тобой рисковать. Я уже открыл рот, чтобы съязвить, но ты поднял ладонь. — Дослушай. Ты шумно втянул воздух. — Если бы я всегда полагался на судьбу, я бы не отнял у тебя тот пистолет. Я не могу тебя потерять, понял? Я потупил взгляд, уставившись на мокрый пол. Ты помолчал, будто давая мне время переварить сказанное. А затем заговорил снова — и в твоём низком голосе впервые не было ни тени привычной игривости: — Мы должны свалить. We must leave. Я резко поднял голову, почувствовав, как по спине пробежал колючий холод. — Ты с ума сошёл. Но в твоих глазах уже полыхал тот самый огонь — предвестник наших бед. Ты принял решение и отступать не собирался. — Ты смог один забраться в ту чёртову подсобку. Думаешь, вдвоём мы не справимся с чем-то большим? — И когда ты предлагаешь? — я вскинул бровь в горьком неверии. — После очередной казни? Или в обеденный перерыв? Ты коротко повёл плечом: — Плевать. Когда будет шанс. В коридоре что-то грохнуло — послышался резкий вскрик, за которым последовал жуткий смех, граничащий с безумием. Похоже, месиво могло начаться даже раньше, чем я ожидал. А мы всё торчали в затхлой душевой с потрескавшейся плиткой — месте, пережившем уже столько сцен, что по праву могло называться, мать его, нашим личным кабинетом. Здесь мы ругались. Занимались сексом — не раз. Здесь ты поливал меня холодной водой, испуганно проверяя пульс, когда я перебрал с таблетками. А теперь мы стояли среди влажных стен и забитых сливов — и планировали побег из этой дыры. Что, конечно, было полным безумием. Мы оба — почти трупы. Но стоило на тебя взглянуть… Уверенная поза. Гордо вскинутый подбородок. Вызов в тёмных зрачках. Всё это посеяло и взрастило внутри то, чего я хотел и боялся больше всего: веру. — Шанс будет сегодня, — тихо сказал я, проведя ботинком по шву плитки. — Ночью здесь начнётся грёбаная мясорубка. Идеальное время, чтобы исчезнуть. Я перевёл взгляд на тебя и едва заметно кивнул. Всё катилось в чёртову сансару. — Они хотят разъёб? Будет разъёб. Ты чуть округлил глаза — и шагнул ближе. И, прежде чем я успел что-либо сказать, просто припал губами к моим. Осторожно. Горько. Неожиданно — мягко, будто прощаясь. Вся обида, копившаяся во мне, стекла куда-то к влажному полу, застыв на нём мутными каплями воды. Я прижал тебя крепче, углубив поцелуй — отчаянно цепляясь за последние секунды перед предстоящим хаосом.