Шум тишины

«Надо бросать пить

Все время говорю себе хватит.

Походу я что-то делаю не так

Молча мучиться — это волчья участь.

Кофе, сигареты, алкоголь — это смесь гремучая

Просыпаться-засыпать с твоим именем

Про себя повторять — люби меня»

— Дима Пермяков — «Спать Мало»

_____________________________

Я не знаю, что стало с этим шоу. Передо мной всё тот же чёрный стол с разметкой, на котором разбросаны фигурки разных цветов, фишки, всё на своих местах, как всегда. Кажется, ничего не изменилось. Но что стало со мной? Как я оказался здесь, среди этой маскированной игры, в которой не нахожу своего места? Я срываюсь, как в последний раз. Кричу на всех, прячась за маской смеха, за шутками, но внутри — я закипаю. Вижу, как камеры ловят каждое моё движение, как смех — этот лишний, неуместный, пустой — летит из моих губ, но всё, что я чувствую, это пустота. Всё вокруг кажется таким знакомым, но одновременно чужим. Снова эти странные фигуры, эти блестящие фишки, раскатанные по столу. Всё как всегда, а я… не могу быть «как всегда». Я кричу, не могу остановиться. Я готов разбросать все эти разноцветные фигурки по столу, готов разбить все камеры, этот чертов экран передо мной, который не может передать всего, что я переживаю. Вся боль, которая накопилась во мне за этот промежуток времени, все чувства — я их выливаю прямо сюда, на игру. Ощущаю, как меня всё время душат изнутри, как этот момент сжимает меня, и я не могу больше быть «нормальным», «прежним», «делать вид, что всё в порядке». Всё это — больше не я. Я устал. Я устал скрывать, что на самом деле внутри. Плевать. Да, абсолютно насрать на то, что после этого взрыва сотни тысяч зрителей увидят меня в таком состоянии. Это не вырежут. Наоборот, поднимет просмотры. Но мне плевать. Зато искренне. Камеры выключаются на перерыв. Эта пытка на паузе, но гнев не утихает. Меня накрывало опустошение, а силы уходили, оставляя только напряжённое, гулкое бессилие. Я срываюсь с места. Всё мелькает перед глазами. Всем всё равно. Им смешно, весело, они только подкидывают дров в этот костёр, зная, что у меня не всё в порядке. Съёмочный павильон полон людей, но коридоры сейчас пусты. Все заняты этой чёртовой игрой. Они давят на меня своей пустотой. Длинные, узкие, бесконечно одинаковые. Вырвиглазно-белые стены, от которых режет глаза, выглядят слишком чистыми, ненастоящими, как в дешёвых гостиницах или больницах. Словно за ними ничего нет. Или как будто за ними скрывают что-то, что не должны видеть посторонние. Я мчусь по этому безликому пространству, будто оно само толкает меня вперёд. Бежевые двери по обе стороны, одна за другой, все одинаковые, чужие. Ощущение, что этот коридор мог бы тянуться бесконечно, но я уже знаю, куда свернуть. В уборной слишком яркий свет — режет глаза, оставляет уродливые отблески на зеркале. Кафель кажется грязно-серым, на стыках плитки темнеет затирка. Пол холодный, неприятный. Я захлопываю за собой дверь, и эхо удара раскалывает это стерильное, фальшивое пространство. Как будто ломается что-то внутри. Три кружки крепкого чёрного кофе без сахара каждое утро. Пачка сигарет, которая заканчивается быстрее, чем я успеваю купить новую. Бессонные ночи. Мысли, которые сжирают меня изнутри. Я медленно оседаю вниз, откидываясь затылком к двери. Грудь сжимает так сильно, что кажется — воздуха не хватает. Гнев отступает, сменяясь другим. Чувством, которое накрывает с головой и не даёт выбраться. Одиночество. Опустошение. Я включаю воду — звук хоть как-то заглушит этот крик, рвущийся изнутри. Поднимаюсь, опираясь на холодный край раковины. Ладони дрожат, пальцы сжимаются в кулаки, но я заставляю себя включить воду. Поток ледяной жидкости с шумом разбивается о керамику, и мне на мгновение кажется, что это не вода, а что-то внутри меня разлетается на осколки. Я не смотрю в зеркало. Мне не нужно видеть своё отражение, не нужно подтверждение тому, что я превращаюсь в развалину. Веки тяжёлые, а дыхание сбивается, пока я с силой вцепляюсь в края раковины, пытаясь удержаться на ногах. Губы шевелятся, но слов нет — только этот рваный, почти беззвучный выдох, в котором спрятано слишком многое. Слёзы выжигают кожу. Я не плачу — это просто усталость, просто напряжение, просто… — Антон, ты тут? Всё нормально? Глухой голос, приглушённый дверью, но всё равно слишком громкий в этом стерильном, пустом помещении. Я вздрагиваю. Пальцы соскальзывают с раковины, ногти царапают керамику, но я почти не чувствую этого. Он здесь. Слишком быстро. Арс. Какого хрена? Почему именно он? Почему не кто-то другой? Почему вообще кто-то пришёл? Грудь снова сжимает, но теперь от ярости. Тупой, необоснованной, но такой родной. Я рву с губ тихий, сорванный смешок и вытираю ладонью лицо. — Тебе ли не похуй? — голос сиплый, но я не стараюсь скрыть это. В ответ — молчание. Но он не уходит. Дверь закрыта на замок, но эти двери, как картонные, здесь такие. Выломать такую можно легко, и, конечно же, Арсений знает это. Даже через дверь я чувствую, как он стоит там, пытаясь открыть её. Каждый его усилие раздражает. Всё в этом здании — как пустая оболочка, всё решают камеры и зрители. Но когда он не уходит, это начинает раздражать ещё сильнее. Это как напоминание — он не уходит, потому что ему не всё равно. И это сводит меня с ума. Злость пульсирует в груди, как бы я её не пытался скрыть. Ещё один толчок, ещё одна попытка, и я не могу больше. Не могу просто стоять здесь и чувствовать, как он ломает меня, каждое движение возвращает меня к тому, что я не могу контролировать. С невыносимым грохотом распахиваю дверь. Он стоит прямо передо мной. В его глазах — что-то вроде решимости, как будто он сам не знает, чего он хочет. Но это больше не имеет значения. Я не могу контролировать, что происходит внутри меня, и, похоже, он тоже не может. Секунда. Мы оба стоим, почти не дышим. Тяжелый взгляд, который я не могу выдержать. Я чувствую, как его присутствие сдавливает грудь, как если бы воздух исчезал. Проклятый страх и гнев переплетаются, мешая понять, что вообще происходит. Вижу его, и его нахождение здесь — само по себе как наказание. Почему он всё ещё здесь? Почему не уходит? Я чувствую, как гнев внутри меня взрывается. Всё, что накопилось за последние недели, вспыхивает, как огонь. Это не просто злость, это не просто желание выплеснуть её — я хочу его сломать, хочу, чтобы он почувствовал, как мне больно. — Ты серьёзно, блядь? Ты думаешь, я всё это должен терпеть?! — рычу, хватая его за плечи и толкая к стене, почти с силой, как будто хочу сделать больно. Руки дрожат от ярости, но я не могу остановиться. Я даже не понимаю, зачем держу себя в руках. Он меня не понимает. Никто не понимает. Он смотрит мне в глаза, и я вижу, как у него скользит какая-то дрожь, как его плечи напрягаются. Мы стоим слишком близко, и это не даёт мне успокоиться. Кажется, я могу разорвать его на части прямо здесь, прямо сейчас. — Ты всё испортишь, как всегда, — говорит он, но его голос не такой уверенный. Я слышу страх. Но мне всё равно. Мне насрать. Я слышу только свой собственный голос, который рычит, словно животное, и готово атаковать. Я почти не слышу его слов. Все, что я ощущаю — этот острый, болезненный укол в груди, когда он смотрит на меня, как будто бы пытаясь понять, что со мной не так. Он ничего не понимает. Он думает, что всё так просто. — И что ты собираешься делать? — прошептал я. Я не отступлю. Мой взгляд мрак, горечь в каждом движении. — Уйдёшь, снова исчезнешь? Ты всегда так. Всегда уходишь. Он молчит, но я вижу, как его лицо меняется. Не вину, не сожаление. Точно так же, как и я, он заперт в этом. Он не может уйти, не может просто отвернуться. — Ты даже не понимаешь, — его голос едва слышен, но он отдает холодом. — Ты хочешь, чтобы я страдал. Ты хочешь, чтобы я был твой, а когда я рядом — ты меня уничтожаешь. Я чувствую, как его пальцы скользят по моей шее, не касаясь, но заставляя моё тело замереть. — Ты… Ты точно такой же, как я, Арс, — почти не слышно произношу я, но в словах столько боли, что я не могу не поверить. — Ты хочешь меня. Ты нуждаешься в этом, в этом мучении. Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя как ты. Мы оба умираем. Только ты пытаешься это скрыть. Я чувствую, как его рука сжимает мой воротник, сдавливая. Губы Арса касаются моих, его дыхание горячее, а взгляд… он полный пустоты и гнева. Но в этот момент все чувства сливаются в одно. И я понимаю, что мы оба — в ловушке. Мы оба это хотим, но никто не может сделать первый шаг. Мы остаёмся друг для друга чужими, даже если уже не можем быть такими, как раньше.Словно этот момент — момент катарсиса, и я не знаю, что будет дальше. У меня нет желания с ним церемонится, раз уж он пришел сюда, значит просчитал, подумал все варианты, да какие варианты, исход мог быть любым, и вообще, он понимал на что идет приходя ко мне зная, в каком я состоянии. Его губы… они возвращают меня в те далекие времена, когда между нами было что-то особенное, не похожее на эту пустую игру, когда я действительно чувствовал страсть, а не пытался держаться на сцене, как будто всё хорошо. — Ты же понимаешь, что я не смогу остановится? — оторвавшись от поцелуя, мой голос стал хриплым, будто я его сорвал от крика. Арс определенно не тот человек, с которым хотел бы я это делать прямо здесь и сейчас, но это уже не важно, я теряюсь в себе, теряюсь в этом моменте, в этом безумии. — Я тоже не смогу остановиться, — его голос звучит грубо, но и напряжённо. — Но ты точно знаешь, что это не то, что тебе нужно. Ты знаешь, что это не решит ничего. Всё это… — Он делает паузу, поднимает на меня свои голубые, до одури крышесносные глаза, пытаясь скрыть всю свою боль и злость за жестким тоном. — Всё это нас не спасёт. Меня больше не интересуют его слова, его взгляд — который каждый раз доводит меня до безумия. Я понимаю, что это всё только разжигает во мне огонь, возбуждает до предела. Всё, что он думает и чувствует, уже не имеет значения. Если я не смогу его покалечить, то точно сломаю. Моё терпение иссякло. Резким движением руки я заставляю его опуститься на колени. Упираясь локтем в стену, я чувствую, как он медленно расстегивает ширинку и спускает брюки с боксерами. Его холодные руки обвивают мой член, несколько раз скользя вверх-вниз. С моих губ срывается тихий стон. Видимо, я слишком долго представлял это в голове, надеясь, что однажды, может быть, это вновь случится. Его прикосновения настолько нежные, что я на мгновение забываю о всей ярости, что бурлила внутри меня ещё минуту назад. С каждым его движением мне кажется, что я теряю связь с реальностью. Его руки, нежные и уверенные, словно забирают у меня последние остатки воли. И я не могу остановиться. Я помню, как все эти моменты, когда его имя звучало в моей голове, как шёпот, который не отпускал. Всё, что я когда-то чувствовал, сейчас кажется туманным, но эти руки — они как возвращение к тому времени, когда я всё ещё верил. Когда я снова и снова повторял себе, что все те ночи, когда я просыпался с его именем на губах, не могут быть ошибкой. Мои воспоминания прерывает в миг то, что он начинает нежно посасывать головку моего члена. Его горячий рот нежно и заботливо проходится по каждой вене, посасывая и втягивая щеки, с каждым разом заглатывает все глубже и глубже. Кажется, я вот-вот отпущу ситуацию, но в следующую секунду, не раздумывая, я останавливаю его и поднимаю за воротник, притягивая к себе. Я целую его жарко и страстно, как будто это последний раз, в этом поцелуе — вся моя боль и желание. Свободной рукой начинаю искать пуговицу на его штанах, с нетерпением пытаясь стянуть их. Они давно должны были быть сняты, и, несмотря на короткие перерывы, я чувствую, что для меня эта вечность затянулась. Не могу больше ждать, ощущаю его присутствие слишком близко. Отстранившись от его губ, я резко снимаю с него все, что может помешать. — Не думай, что тебе будет приятно, — произношу с холодной злостью, на губах появляется маньячьей ухмылки оттенок. — Лучше сразу примирись с тем, что будет больно. — Я знаю, — отвечает он тихо, его голос будто скользит по коже, но в нем нет страха. В его глазах — что-то более сложное. Он делает паузу, взгляд не отрывается от моих губ, а его дыхание становится ровным и глубоким. — Я осознаю, что будет больно, но я всё равно пришёл. Без слов, холоднокровно я поворачиваю его к стене. Он стоит неподвижно, глаза, блестящие под ярким светом, не предают ни малейшего протеста. В этот момент я склоняюсь, и, почти шепотом, но с решительной строгостью произношу: — Чтоб не издавал ни звука. Его губы слегка подрагивают, будто он собирается что-то сказать, но вместо этого лишь медленно опускает взгляд. Тишина, наполненная напряжением, витает между нами, как предвестник неизбежного… Обильно смачивая палец в слюне, я подставляю его к дырочке, обводя несколько раз вокруг, чувствуя как он напрягается, как четко и ясно осознает на что идет, я медленно толкаю палец внутрь. Определенно это далеко не первый раз, но вопрос остается открытым, когда было у него в последний раз? На удивление, один палец входит довольно легко, может он готовился? Может просто так доставляет себе удовольствие? Нет, стоп, миллион вопросов и ни один меня сейчас не должен волновать. Плюнув вниз себе на руку, я вскоре доставляю второй палец. Арс сжимается, это уже не настолько приятно, как могло показаться на первый взгляд. Ничего, ведь он был предупрежден, надеюсь, именно так он себя и успокаивает. Растягивая уже двумя пальцами, крутя, раздвигая как это возможно в стороны, вскоре добавляю третий, буквально чтоб убедится, что хотя бы не порву его и он сможет сидеть, продолжая съемку. Без труда удается нащупать простату, ведь я знаю его как себя, досконально, каждое его движение, каждую реакцию. Или, может, я знал — это не так важно. Всё меняется. Его молчаливые губы едва шевелятся, но из них вырывается тихий стон, едва различимый, но такой явный в своей боли и желании. Он не говорит ничего, но всё говорит этот звук. Это всё, что я могу услышать от него сейчас, и это заставляет меня двигать пальцами ещё усерднее. Думаю, с него достаточно. Достаю пальцы из его пульсирующей дырочки и ощущаю, что он вздохнул с облегчением. Рано, Арсений, рано — мимолетно проносится в моих мыслях. Размазываю по руке всю слюну, чтоб успел накопить пока наслаждался его повеновением, а затем растирая ее по своему члену, приставляя его к только что разработанному отверстию. Медленно, но мучительно для нас обоих начинаю входить. Моё мучение заключалось в том, что он был настолько узким, таким знакомым и чуждым одновременно. Я так долго мечтал снова почувствовать эти чувства — те, которые когда-то захлёстывали нас, те, которые я терял в своей памяти, но не в сердце. Это было что-то большее, чем просто желание. Это было возвращение в то, что я знал, но больше не мог найти. Я знаю, что ему тяжело. Он всегда был таким — холодным и закрытым, но сейчас, когда он снова рядом, я понимаю, как много эмоций скрывает в себе. Он всегда был жестким, но в глубине я видел, как он борется. Слишком много боли, слишком много разочарований. И, возможно, он пытается заставить себя чувствовать что-то, что я сам уже давно забыл — только не сейчас, не в этот момент. Но я всё равно знаю, что его тело выдаёт его. Он скрывает всё, но я чувствую, как он с каждым моим движением становится всё более уязвимым, как он начинает терять контроль. И вот это, пожалуй, и есть самое мучительное — осознавать, что он не может просто забыть меня, хотя хочет. Это чувство, когда он пытается убежать, но не может. Арс поддается навстречу мне, пытаясь сжать кулаки с максимальной силой, тяжело дыша, но его тело выдает слабость. Он всё ещё пытается держать себя в руках, но я вижу, как его напряжение с каждым мгновением нарастает. В какой-то момент мне даже становится его немного жаль, хотя я вовсе не уверен, что он может в данный момент прочувствовать хотя бы на половину то, что я чувствую. Его глаза наполнены чем-то жестким, как всегда, но в них не хватает того огня, что был раньше. Может, он просто устал. Может, он больше не может бороться с этим, с нами, с самим собой. Но мне это не важно. Я уже давно не ищу оправданий для того, что происходит между нами. Я просто хочу получить то, что мне нужно, даже если для этого нужно разрушить всё, что у нас было. Одной рукой я придерживаю его за бедро, другой обхватываю его член, чувствуя, как его тело с каждой секундой становится всё более напряженным. Он возбужден, я чувствую это, но не до конца. В таком положении, в котором мы оба находимся, я могу понять, что его возбуждение не совсем соответствует ситуации. Я начинаю двигаться быстрее, но мои движения рваны, я не попадаю в такт, как будто пытаюсь компенсировать то, что внутри меня переворачивается. С каждым разом я увеличиваю амплитуду движений, чувствуя, как это всё становится интенсивнее. Я понимаю, что долго сдерживаться не смогу, но мне нужно помочь ему пережить боль, хотя бы немного. Ещё пару толчков под нужным углом — и я выхожу из него, поворачивая его лицом к себе. Его лицо как будто на мгновение теряет всякую уверенность. В его глазах — смесь боли и чего-то ещё, что я не могу полностью понять. Он сжимает губы, как будто пытается скрыть свою уязвимость, но я вижу, как его взгляд становится мутным, как будто он пытается блокировать всё, что происходит. Его дыхание прерывистое, будто каждый вдох дается с трудом. Я чувствую, как напряжение с каждой секундой усиливается, но его тело всё равно отдается мне. На его лбу появляются мелкие морщинки, и я не могу не заметить, что он пытается собрать всё в кулак, но я тоже чувствую, как он теряется. В нем что-то есть… как будто он борется с этим, но в то же время не может остановиться. Нажав на плечо я вновь заставляю его спуститься вниз, я хочу кончить ему в рот, чтоб он почувствовал всю горечь и соль того, что накопилось во мне за последнее время. Ни капли сопротивления, он меня читает как открытую книгу, каждый взгляд, движение, каждую, блять, мелочь — он знает все. Больше он не осторожничает, не начинает с нежности, ведь мне просто нужна в данный момент только перезарядка, мне нужно отпустить все. Помогая себе рукой, он берет как можно глубже, втягивая щеки, пускает в самое горло. Ещё немного, я беру его за волосы, резко притягиваю, чтоб войти до самого конца и начинаю извергаться. В моменте мне становится легче. Ноги ватные, руки расслабляются, и я разжимаю пальцы, отпуская его волосы. Делаю шаг назад, одёргиваю пиджак, словно пытаясь привести в порядок не только одежду, но и мысли. В тишине слышно только наше дыхание — сбитое, хриплое. Арс остаётся на полу, опираясь спиной о холодную стену. Он не поднимает глаз, только медленно проводит ладонью по лицу, закрывая его на миг. Губы шевелятся, будто хочет что-то сказать, но вместо этого срывается с губ едва слышное: — Как же ты заебал… Я слышу это. Останавливаюсь на секунду, будто обдумываю, стоит ли что-то сказать в ответ. Но зачем? Что изменится? Молча поворачиваю ручку и выхожу, оставляя после себя только запах парфюма и груз чужих решений, которые мне уже давно не подвластны.