на мизинчиках

В Лицее сегодня шумно и многолюдно: подготовка ко Дню лицеиста началась еще неделю назад. Арсений эту праздничную суету любит — традицию Дня лицеиста он любит тоже. За распахнутым окном — Петербург радует благостной погодой даже в середине октября — слышны разговоры фрейлин. Император, кажется, должен прибыть с минуты на минуту. Арсений взволнованно заправляет пальцами локоны за уши, придирчиво смотрит на себя в треснутое по краям зеркало и опять выглядывает в окно. Он гонит прочь мысль о том, что где-нибудь в будущем такой суетливости придумают отдельное название. Преподаватели всегда говорят, что такая черта в настоящем лицеисте к хорошему не приведет — поэтому Арсений ее в себе старательно подавляет. Арсений же хочет быть хорошим. Прилежным лицеистом. В крошечную комнату стучат совсем тихо. Арсений в этом стуке узнает знакомый ритм: два стука с большими паузами между ними, три — с короткими. Своеобразный пароль, который возник у двух друзей, когда они были еще совсем «зелеными», как писала Арсению матушка в письмах. Арсению кажется, что в то время он был не зеленым вовсе, а красным. В цвет стремительно алеющих щек от очередной пошлой шутки Антона. Арсений приоткрывает дверь, высовывая целый нос и один глаз. Антон в коридоре перекатывается с пятка на носок и взбудоражено хлопает, когда видит друга в дверном проеме. — Ну что ты как черепаха, ей-богу! Там Саша стихи читает в холле, пока Александр Павлович не прибыл. Ты тоже можешь что-нибудь прочесть из своего, если хочешь! — Антон на месте чуть ли не подпрыгивает от чувств. У них с Арсением это уже пятый День лицеиста, но каждому Антон радуется, как первому. — Стихотворения. Арсений пошире открывает дверь, очевидно приглашая Антона зайти. Но парень не двигается, лишь поднимает брови немного и наклоняет голову в сторону. У Арсения так же делает любимый спаниель, который преданно ждет его дома. — Ты опять сказал «стихи» вместо «стихотворения», — Арсений хотел закатить глаза, но сейчас это желание пропадает. Он внезапно жалеет из-за своей дурацкой привычки поправлять всех и вся. Мир-то, в конце концов, из-за Антоновых «стихов» не рухнул бы. А он ведь пришел за Арсением, красивый такой, нарядный и счастливый, а Арсений его — бах! — так нагло огорошил. — Прости, — он выходит к Антону в коридор, приподнимает подбородок и в глаза заглядывает. — Очень нервничаю просто. Прости. И горькая зелень в чужих глазах тут же теплеет, превращаясь в свежую и мягкую траву, на которой хочется лежать несколько часов, рассматривая облака. — Все хорошо, — у Антона на щеках появляются ямочки, которые Арсению уже три года каждый раз хочется сцеловывать. Он эти мысли уже даже не прогоняет и не винит себя за них — просто существует в ощущении влюбленности. Пусть и безответной. — Все будет хорошо, Арсений. Ты прекрасно выглядишь. В животе что-то скребет. — На мизинчиках клянешься? — Арсений свободной рукой захлопывает дверь позади себя, а другую руку с мизинчиком протягивает вперед. — Конечно, — Антон наклоняет голову вперед немного, переплетает мизинчики, а потом вдруг обнимает Арсения мягко совсем за поясницу, просто скользя ладонью по гладкой ткани формы. Арсений в этих объятиях расслабляется и выдыхает. И правда. Чего это он загоняется. Ведь земной шар все еще крутится, Антон все еще его по-дружески обнимает, Саша все еще рассказывает стихотворения в холле Лицея. А значит, все в порядке. — А ты будешь читать? — Арсений осторожно кладет свои руки на чужие лопатки, придвигаясь еще ближе. — Не буду позориться, — Арсений не видит, но готов поклясться, что Антон изгибает губы в смущенной полуулыбке, пряча взгляд в чужом плече. — Перестань. У тебя хорошие стихи. — Стихотворения, — Антон отстраняется и смеется уже откровенно, сталкиваясь взглядом с Арсеньевским. Тот замечает чертят в чужих глазах. И, конечно, очень хочет этих чертят догнать. Поэтому Арсений бежит по коридору за стремительно убегающим Антоном. Шаст смеется громко и заразительно, сворачивает на лестницу и спускается по ней почти кубарем — по круглым лестницам вообще нынче не побегаешь. В один момент Антон внизу лестницы оборачивается на Арсения и замирает буквально на пару секунд, пересекаясь взглядами. У него щеки горят, он дышит тяжело и кудри золотые то и дело поправляет. Арсений замирает тоже, прокручивая в голове одну и ту же мысль. Антон бесконечно красивый. Арсений все же идентифицирует то, что скребет в животе. Бабочка.

***

Холл оказывается заполнен людьми настолько, что тяжело протиснуться между шуршащих платьев, сильных запахов духов и громких светских разговоров. Антон в свете чувствует себя собой — приветствует отцовских и собственных знакомых, переговаривается с фрейлинами, которые кокетливо строят ему глазки, знакомит друзей-лицеистов со знатью. И теряет Арсения. Просто в какой-то момент понимает, что его не оказывается ни рядом, ни в поле зрения — Антона это напрягает, но он гонит лишние переживания прочь. Это ведь День лицеиста, в конце концов. Переживания здесь совсем не к месту. — Друзья мои, дорогие лицеисты! — Александр Павлович выходит в центр залы, пару раз ударяя серебряной ложкой по бокалу. — Я счастлив, что мне посчастливилось стать свидетелем развития столь грандиозного и святого места — нашего Царскосельского лицея. Меня до глубины души трогает то количество чувств, которое вы вкладываете в свои произведения о Лицее, те забавы и традиции, которые возникают у вас, та священная дружба в стенах этого места, которую, я надеюсь, вы пронесете сквозь года, — Александр Павлович обводит глазами присутствующих, мягко скользя взглядом по каждому лицеисту. Антон смотрит на императора с трепетом и гордостью. Он знает, что империя вообще от идеала далека, но вот почитания императора он никак не может обойти стороной. Лицеистская традиция, что ли. — Спасибо вам за вас. Я не могу, да и не хочу быть уверенным в том, что все из вас станут знаменитыми государственными деятелями. Но, дорогие мои, я могу быть уверенным в том, что будущее России в надежных руках. В уверенных, стойких, целеустремленных и сильных руках, которые точно смогут привнести нечто новое и хорошее. За вас, друзья! День лицеиста объявляется открытым! Лицо Александра Павловича все же трогает улыбка, которую так редко можно разглядеть. Люди в зале хлопают и переговариваются радостно, а Антон оглядывается в поисках Арсения, пока не слышит простое: «Объявляется публичное чтение лирических стихотворений». Арсений выходит в центр залы, смотря куда-то в сторону — Антон следит за взглядом и натыкается на Сашу. Ну конечно. Саша Пушкин собственной персоны. Всегда был он. Необоснованная и глупая ревность накатывает такой резкой волной, что Антон не успевает даже нырнуть, чтобы преодолеть ее. Перед глазами у парня уже замерла эта легкая улыбка, влюбленные чужие глаза, а сознание уже дорисовало, как Арсений будет читать стих, посвященный Саше, естественно. — Я тоже хочу поздравить вас с Днем лицеиста. Каждое девятнадцатое октября становится для меня волнительным и важным праздником, который мне удается провести в кругу близких и по-настоящему родных людей. Я бесконечно благодарен этому месту за все. От и до, — Антону, возможно, мерещится, как по чужой щеке катится одинокая слеза. Счастливая. — Это — наш последний День лицеиста, который мы проведем в стенах Лицея как ученики. По этой причине я хочу прочитать стихотворение. Это будет мое первое подобное публичное выступление. И еще раз спасибо — нашим преподавателям, моим друзьям, с которыми мы стали кем-то большим, Александру Павловичу, Царскому селу, которое действительно стало нам Отечеством. А потом Арсений начинает читать. А Антон начинает впитывать в себя каждую букву и каждое слово.

я хотел бы узнать, что такое жизнь,

что такое горы чуть выше тумана,

что такое поддержка, когда «держись!»,

что таит в себе глубина океана.

Арсений обводит глазами зал. Взгляд цепляется за золоченые занавески на окнах, шикарные вазы, расставленные по периметру и принесенные, по слухам, прямиком из дворца.

я хотел бы узнать, что такое бог

и откуда о нем все знают

я хотел бы узнать, где пасут коров.

там, где луга и счастливые страны.

      

я хотел бы узнать, что такое мечта

и откуда вообще это все берется.

хотел, чтоб для признания не нУжны слова,

ведь он…

Арсений на этом моменте запинается, а Антон жадно выхватывает это «он», замеревшее на чужом языке. — ты на мизинчиках мне клянешься. Антон трет влажные ладошки о костюмные брюки. Он почему-то начинает нервничать, кажется, даже сильнее, чем сам Арсений, которого сейчас испепеляют сотни глаз. Арсений держится стойко — голову поднимает высоко, задирая подбородок, переносит вес то на одну, то на вторую ногу, теребит лацканы пиджака, краснеет слегка. И продолжает читать.

я хотел бы однажды утром

очнуться с осознанием счастья —

слепящего, яркого, светлого,

и не нужны никакие причастия.

      

я хотел бы, чтобы однажды

жизнь, как град, на меня упала,

пусть появятся новые шрамы,

осознание, что она меня потрепала.

У Антона внутри что-то шуршит. Кажется, что это шуршат чувства, скрытые глубоко-глубоко, но все равно проявляющиеся. Антон их гасит, пытается успокоить и усыпить, но Арсений ведь читает стихотворение, которое написал сам и у которого такой пронзительный текст. Поэтому Антон решает, что чувства получают шанс на существование. Пусть они будут невзаимными, глупыми и наивными. Пусть. Но ведь Антону от этой влюбленности так чудесно делается.

я хотел бы, чтобы однажды…

в общем, много чего хотел бы.

ну давай, доставай свой бумажник

мы доехали до конечной, целься.

Аплодисменты шумят, а Арсений, поднимая глаза вверх, вдыхает и выдыхает глубоко. Потом кланяется, заправляет локоны за уши и, наконец, ослепительно улыбается. — Спасибо большое! Это стихотворение посвящено чудесному человеку, с которым нам удалось пройти в Лицее огонь, воду и медные трубы, — Антон задерживает дыхание, потому что знает, что в Лицее учатся только парни, потому что знает, что формулировке «чудесный человек» некоторые гости явно не обрадуются, и что… Короче, Антон не самоуверенный, конечно, но сердце щемит такое простое и наивное ощущение, что стихотворение посвящено именно ему. Потому что именно они с Арсением на протяжении многих лет в Лицее проходили эти злополучные огонь и медные трубы. Ссорились, планировали дурацкие шутки над преподавателями, прогуливали уроки, говорили о семье, делились сокровенными тревогами, громко смеялись и чувствовали такое оглушительное и ослепительное счастье, о котором, кажется, Арсений в своем стихотворении и говорит. Парня провожают шумом и хлопками, император жмет ему руку, что-то тихо говоря на ухо, а фрейлины расплываются в улыбке — у них в высоких прическах Антон читает «мы тебя дождемся». Ну-ну. Как же. Арсений до конца торжественной части остается рядом с императором, к Антону так и не подходя. На обеде он садится совсем далеко, за противоположный конец стола. На прогулке по саду он ведет светскую беседу с фрейлинами, а не несветскую с Антоном. Короче, к вечеру Антон, натягивая ночную рубаху и готовясь ко сну, оказывается в унынии. Он даже не идет на традиционные посиделки в холле с лицеистами, хотя слышит громкий смех Арсения. Антон начинает сомневаться, что стихотворение было посвящено ему. Начинает сомневаться, что вообще в жизни Арсения какое-то значение имеет. И просто начинает сомневаться вообще во всем. Инна Александровна, их воспитательница, гасит свечи в коридоре и разгоняет мальчишек по комнатам. У них комнаты — меньше каморки даже. В них места часто и одному человеку не хватает, не то, что нескольким. Поэтому воспитателям в голову не приходит, что лицеистам, вообще-то, много места не нужно — им бы рядом со своими быть. И тогда найдется счастье. После выключения света Антон лежит в кровати, вытянув руки к потолку и в темноте пересчитывая серебряные кольца, подаренные отцом на именины. Он и не думает о том, что в этот момент кто-то может лезть к нему в комнату через карниз. Пока не слышит тихий-тихий стук в оконную раму. В темноте разглядываются еле заметные ямочки на щеках, нос-кнопка, развевающиеся на ветру локоны, блестящие глаза. Антон подходит к окну ближе и отворяет створку, оборачиваясь, чтобы убедиться, что дверь точно закрыта. В ней, конечно, есть окошко — при желании воспитательница может заглянуть внутрь, понятие о личном пространстве в Лицее было почти забыто, — но Антон надеется, что Инна Александровна будет сегодня занята ночными свиданиями с Алексеем Аракчеевым, а не свиданием, господи прости, Антона и Арсения. — Ты с ума сошел?! — Антон на Арсения шипит, но этот звук, кажется, по всему Лицею разносится. Или это у Антона паранойя, черт знает. — Не с ума, а со своего карниза на твой сошел, у меня сейчас нога соскользнет, и никогда не узнаешь, кому стихотворение посвящено, — Антон пугается на словах про «соскользнет нога», поэтому открывает окно полностью и хватает Арсения под мышки, затаскивая в комнату. Слова про стихотворение он, конечно, игнорирует. Но внутри что-то холодеет. — Ты все-таки сошел с ума, — Антон медленно отпускает Арсения, контролируя, чтобы тот опустился точно на кровать. Арсений дрожит едва ощутимо — то ли адреналин, то ли октябрьский вечер не такой уж и теплый. Шаст опускается на кровать рядом, голым бедром (ну извините, именно сегодня он решил спать без панталонов) соприкасаясь с Арсеньевской ногой в клетчатых брюках. Переоделся, видите ли. Антон поднять взгляд не осмеливается, голову повернуть — тем более, поэтому просто глазами прожигает серую стену напротив и крошечный стол с письменными принадлежностями. — Тох… — Оригинал стихотворения прочтешь? — у Антона в секунду в голове проносится тысяча мыслей. Одну ему все же удается поймать: ему нужна первоначальная версия стиха. Без всяких там «ты». Антон боковым зрением замечает, как Арсений голову опускает немного вниз и как он ладошку двигает к Антоновой поближе. У Антона щиплет что-то в глазах (ресничка попала, наверное) и в носу, когда он чувствует, как его мизинчика касается чужой. Тоже мизинчик. — Клянешься на мизинчиках, что ни… — Арсений запинается почему-то. Антону кажется, что он хотел сказать «никому», но передумал в моменте: конечно, Антон никому ни за что не расскажет, что за чушь? — Что не пошлешь? — Арс, — Антон голову поворачивает и взглядом цепляется за висок, прикрытый локонами. К нему бы сейчас так хотелось легко прикоснуться губами. Жаль, что нельзя. Поэтому Антон просто вытягивает мизинец и улыбается едва-едва, когда Арсений переплетает пальцы. — Бог с тобой. Арсений начитает читать. Тихо совсем, чтобы даже соседи через тонкие стены ничего не услышали.

я хотел бы узнать, что такое мечта

и откуда вообще это все берется,

хотел, чтоб для признания не нУжны слова,

ведь он на мизинчиках мне клянется.

      

я хотел бы узнать, где кончается мир,

и возможны ли в нем ошибки.

я хотел бы знать, что он простил

все мои громкие крики.

Арсений улыбается едва-едва и поворачивает голову на Антона, спиной опираясь на стену сзади и покрепче перехватывая чужую ладонь. Они друг другу этого не скажут никогда, но у обоих по телу ползут мурашки от волшебства момента, в котором они бы наверняка согласились остаться навсегда.

я хотел бы узнать, как он слегка

поправляет на шее галстук,

и тут не нужны никакие слова,

ведь они прибавляют фальши.

Антон после этой строфы улыбается уголками губ, потому что в строке про галстук слишком хорошо узнает себя. Он постоянно его дергает, потому что ощущение удушения не покидает ни на секунду. И Арсений, зная Антона, как облупленного, и этот момент не упускает.

я хотел бы, чтобы однажды

жизнь, как град, на меня упала,

пусть появятся новые шрамы,

осознанье, что она меня потрепала.

Антон перестает соображать и анализировать собственные действия — он решает, что этой ночью ему можно дать немного слабины. Немного раствориться в чужом теплом шепоте и легких поглаживаниях по костяшкам на руке.

я хотел бы, чтобы однажды…

в общем, много чего хотел бы.

ну давай, доставай свой бумажник

мы доехали до конечной…

Вторую руку, которая до этого покоилась на собственном колене, Арсений поднимает внезапно и ведет к Антонову лицу. Антону кажется, что в этот момент они точно доезжают до конечной. Ему кажется, что сейчас целится в него именно Арсений — своими голубыми бесконечными глазами заглядывает в чужую зелень, большим пальцем ведет от мочки уха вниз до подбородка, останавливаясь где-то возле — черт бы его побрал — Антоновых губ. — Целься, — Арсений двигается к Антону еще немного — тот лежит на кровати, опираясь локтем на мягкое покрывало, и смотрит поэтому снизу вверх. Разглядывает. Покоряется. Хотя Арсений его, если честно, уже давным давно покорил. Внутри у Антона все замирает, а где-то в области живота внутренности скручиваются в узел. В комнате резко становится нечем дышать — кажется, что чужой запах буквально везде: он обволакивает стенки носа и оседает где-то в легких. Арсений пахнет корицей, медом, яблоками и спокойствием. Антон думает, что если однажды кто-то придумает зелье, создающее влечение к другому человеку, то Антонова версия этого зелья точно будет пахнуть именно так. — Как тебе? — у Арсения голос охрипший и тихий совсем. Антону, возможно, просто кажется, но чужой голос будто подрагивает. Антону, возможно, опять кажется, но Арсений двигается ближе, опираясь ладонью о кровать. — О ком думал, когда писал? — Антон совсем немного не уверен в себе, а еще он очень много и часто тревожится. Поэтому Антон очень боится делать первый шаг. Но вот первый и несмелый шажок он решается сделать. В конце концов, к нему в комнату забрались по карнизу ночью. Должен же Антон ответить на это хоть чем-нибудь. — Дурак ты, Антош, — Антон не успевает ни обдумать, ни проанализировать эти слова. Антон не успевает даже на секундочку упасть в тревогу. Антон вообще ничего не успевает — он успевает только почувствовать чужие губы на своих. Буквально на мгновение. Но это мгновение остается в мозговом отделе Антона как счастливое. — И правда дурак, — Антон отвечает шепотом, проходится языком по собственным губам и заглядывает в чужие — совсем немного испуганные — глаза, чтобы увидеть в них пляшущую нежность. В этой нежности Антон пропадает по уши. В этой нежности Антон соглашается теряться без остатка. И именно поэтому он перекладывает свободную руку на чужую (или уже не чужую вовсе) талию и мягко притягивает Арсения ближе, приподнимаясь на кровати. Дурацкие ноги пугаются, Арсений мешкается, Антон выдыхает сдавленно. Кровать маленькая и узкая, на ней сложно разместиться двум высоким парням, но они стараются. Очень-очень. Поэтому и оказываются друг напротив друга со сложенными по-турецки ногами, с горящими щеками и искрящимися глазами. С обостренными и оголенными чувствами. Остается последний шаг. Такой крошечный шаг до пропасти, в которую очень хочется погрузиться с головой. В которую погружаться уже не так страшно, потому что на губах остается фантомное прикосновение, произошедшее пару минут назад. — Знаешь, что сказал Александр Павлович после того, как я закончил читать? — Арсений выпрямляет ноги, двигаясь еще ближе и перекидывая их через Антоновы бедра. Но вот на чужие колени он не пересаживается. Хотя кажется, что до этого момента остается совсем немного. Между носами — четырнадцать сотых от аршина. Между сердцами — еще меньше. — Что это большая проникновенная история о большой-пребольшой любви, — Арсений не дожидается от Антона ответа, отвечая сам себе. У Антона внутри разливается тепло и спокойствие. Он больше совсем ни в чем не сомневается. Парень перекладывает собственные руки на Арсеньевские щеки, проходясь мягко большими пальцами по носогубной складке. — Прямо-таки о любовной любви? — кончики их носов закономерно сталкиваются. Арсений шумно выдыхает и прикрывает глаза, растворяясь в этом моменте. — О нашей любовной любви. Планета останавливается. Фрейлины больше не ходят под окнами, лошади больше не стучат копытами, воспитатели замирают на свиданиях с Алексеями, а соседи-лицеисты перестают ворочаться в кроватях. Планета дает шанс поймать этот момент и остаться в нем подольше, потому что Антон накрывает Арсеньевские губы уже не простым прикосновением, а осознанным поцелуем — губы сплетаются, как и сплетаются ноги, руки и судьбы. Они скрещиваются и объединяются, становясь наконец чем-то целым. Антон руками обнимает Арсения за талию тесно и притягивает к себе, чтобы парень перелез уже окончательно на чужие ноги. Чтобы быть ближе. У Антона внутри бушует море, потому что он целуется впервые. Он впервые целуется с парнем, в которого влюблен на протяжении кучи лет. Он целуется впервые с парнем на собственной кровати в месте, которое стало чем-то большим, чем просто Лицеем. Оно стало домом. А сейчас домом становился и Арсений, который свои пальцы погружал в чужие кудри и отстранялся на секунду от Антоновых губ, чтобы глотнуть воздуха. Антон переваривал, что ему, кажется, признавались в любви. Переваривал и понимал, что невозможно не ответить Арсению тем же. — Я тоже люблю тебя, — именно это парень шептал в чужие губы, чтобы потом прихватывать зубами нижнюю и прикусывать ее. — Я знаю, — именно это ему отвечали, отрываясь от поцелуев и обвивая руками шею, чтобы утыкаться носом в Антонову шею и оставлять на ней почти целомудренный поцелуй. А утром просыпались на узкой кровати в обнимку, когда солнце светило прямо в глаза. Воспитатели ходили по коридорам, стучась в комнаты лицеистов и пытаясь добиться от них пробуждения. Начинался новый день. Новый день, в котором было чуть больше любви, чем в предыдущем. И эту любовь, как и дружбу, лицеисты обещали пронести по реке жизни до самого ее конца.