Часть 1
18 февраля 2025 г., 23:47
Драко никогда не думал, что его жизнь сложится так. Что однажды он проснётся в доме, наполненном теплом, и первым, кого увидит, будет Гермиона, тихо дремлющая рядом. Что он будет слушать её размеренное дыхание, касаться её руки просто потому, что может, и чувствовать, как его грудь сжимается от любви — той самой, о которой он когда-то даже не мечтал.
Он не думал, что будет смеяться с ней до слёз, потому что дети устроили очередной заговор, чтобы не ложиться спать. Что будет осторожно гладить её волосы, пока она читает у камина, и незаметно любоваться, как она сосредоточенно хмурит брови, едва шевеля губами, словно проговаривает текст про себя.
Гермиона была его солнцем.
Не ослепительным, палящим, а мягким, согревающим. Она наполняла его жизнь светом, которого ему всегда не хватало. Даже когда они спорили — а спорили они часто, особенно когда дело касалось воспитания детей — он знал, что за каждым её словом стоит забота, за каждым возмущённым взглядом — любовь.
Иногда он смотрел на неё и не мог поверить, что это его реальность. Что Гермиона Грейнджер, когда-то его заклятый враг, теперь сидит в их общей гостиной, подкладывает ему в тарелку лишний кусок пирога, целует его перед сном и улыбается так, будто в этом мире не осталось ничего, кроме них двоих.
Он никогда не мог насытиться этим. Её присутствием, её голосом, её прикосновениями. Бывали моменты, когда он просто стоял в дверях, наблюдая, как она расчесывает волосы перед зеркалом или поправляет одеяло у спящих детей, и думал: «Что я сделал, чтобы заслужить её?»
Гермиона была не просто его женой. Она была его домом. Местом, где он мог быть собой, где не было осуждения, где он чувствовал себя любимым.
И он был уверен, что это никогда не изменится. Что у них впереди десятки лет вместе, сотни вечеров у камина, тысячи тихих «люблю» перед сном.
Он не знал, что время уже отсчитывает последние месяцы, пока он живёт в этой иллюзии вечного счастья.
Драко всегда знал, что Гермиона Грейнджер — умная, упрямая, чертовски раздражающая и слишком правильная. Он знал это с детства, с первого курса, с момента, когда она впервые подняла руку в классе, давая понять, что знает ответ. Он привык к этому, как привыкают к неизменным вещам. Она была частью его жизни, как утренний туман над Хогвартсом, как холодные каменные стены подземелий, как запах зельеварни.
Но на выпускном повторного курса он увидел её иначе.
Это произошло случайно. Он не искал её, не думал о ней, не хотел даже замечать её. Но она вошла в Большой зал, и он — впервые за все эти годы — по-настоящему посмотрел.
На ней было тёмно-синее платье. Не кричащего, а глубокого, насыщенного оттенка, как ночное небо без единой звезды. Оно струилось по её фигуре, подчеркивая изгибы, которые он прежде не замечал. Оно делало её выше, изящнее, элегантнее.
Драко не сразу понял, почему не может отвести взгляд. Может, дело было в том, как этот цвет контрастировал с её кожей. Может, в том, как мягкие локоны падали на плечи. А может, в том, как она улыбалась — не натянуто, не сдержанно, а по-настоящему, легко и спокойно, будто в этот вечер она могла позволить себе просто быть.
И тогда в его голове пронеслась странная мысль: «Почему я никогда не замечал этого раньше?»
Он смотрел, как она смеётся, как поправляет прядь волос, как ведёт себя не так, как привык её видеть. Без учебников, без поднятой руки, без вечного огня в глазах, когда она доказывает кому-то свою правоту.
Просто Гермиона.
В этом платье, в этом вечере, в этом миге, который он почему-то запомнил навсегда.
После выпускного Драко думал, что это было просто мимолётное впечатление. Он увидел её иначе — и что с того? Мир не перевернулся, прошлое никуда не делось, а впереди у них была жизнь, в которой они, скорее всего, больше не пересекутся. Так он себе говорил.
Но этот вечер не выходил у него из головы.
Он помнил, как свет падал на её волосы. Как ткань платья двигалась с каждым её шагом. Как её смех звучал среди музыки, почти растворяясь в воздухе.
И с этого момента он стал замечать её.
Случайные встречи в Лондоне больше не были просто случайными. Когда они оба оказались на одном мероприятии в Министерстве, он не смог удержаться от взгляда, а потом — от реплики, на которую она тут же нашла достойный ответ.
И так начиналось каждый раз. Они сталкивались в коридорах Министерства, на собраниях, в кафе, куда оба заходили выпить кофе. И каждый раз Драко находил повод сказать что-то колкое, а она — уколоть его в ответ. Но в этих диалогах не было злобы, не было той прежней остроты, что сопровождала их в школе. Теперь это было скорее похоже на игру.
Со временем он понял, что ищет этих встреч.
Что его день становится лучше, если он видит её.
Что он раздражается, когда кто-то другой заставляет её улыбаться.
Но признать это — даже себе — казалось невозможным.
Гермиона, казалось, тоже ничего не замечала. Она общалась с ним так, будто это было самым естественным в мире — словно никогда не было школьных ссор, словно они всегда были просто… знакомыми.
Но однажды что-то изменилось.
Это был обычный день, очередная встреча в Министерстве. Они шли по длинному коридору после собрания, и внезапно Гермиона обернулась к нему, будто что-то вспомнив.
— Малфой, а ты вообще помнишь, когда в последний раз улыбался?
Он опешил.
— С чего ты взяла, что я не улыбаюсь?
— Ты никогда не улыбаешься, — сказала она, глядя прямо ему в глаза.
И тогда он, сам того не осознавая, сделал то, чего не делал раньше.
Он улыбнулся.
Не насмешливо, не язвительно, а по-настоящему.
И в этот момент он понял, что для него всё уже давно изменилось.
Драко стал более смелее в их дальнейших разговорах, вставляя пошлые шуточки и намеки, на некоторых из которых Гермиона краснела. Парень ещё с выпускного понимал, что рано или поздно она станет его женой и матерью его детей, несмотря на все прошлые предрассудки.
Грейнджер была действительно хорошим человеком. Однажды у них случился откровенный разговор, когда они «случайно» пересеклись в кафе на обеде и девушка сказала, что давно простила его и не хочет возвращаться к прошлому. В это время она нежно сжимала его ладонь, смотря своими карими глазами, словно пытаясь залезть в душу.
Парень старался как можно больше проводить времени в компании шатенки и постоянно находил предлоги околачиваться рядом с ней в Министерстве, но делал это с такой небрежностью, из-за чего казалось, что все их встречи были чистой случайностью.
Это был очередной Министерский приём, на котором все чувствовали себя как на игле — дипломаты, магистры, старые враги и старые друзья, встречались в непринуждённой обстановке, но с целью всегда оставаться на высоте. Атмосфера была напряжённой, хотя внешне всё казалось спокойным. Прекрасно одетые гости кружились вокруг, обсуждая последние реформы в магическом праве и не забывая бросать взгляды друг на друга.
Гермиона, как всегда, была в центре внимания. Она была красивой, уверенной, с лёгким налётом усталости на лице, но её энергия всё равно освещала комнату. Она была в тёмно-зелёном платье, которое подчёркивало её хрупкость и силу одновременно. Драко заметил её сразу — как только вошёл в зал, как будто всё остальное стало расплывчатым и тусклым на фоне её яркого присутствия.
Он не сразу подошёл. Было что-то в её поведении, что его насторожило. Её взгляд был немного затуманен, а движения не такими плавными, как обычно.
Драко наблюдал, как она стояла у барной стойки, болтая с несколькими высокопрофильными коллегами, но вместо того чтобы поддерживать разговор, её взгляд время от времени скользил по залу, и она казалась немного отчуждённой. Когда она взяла очередной стакан с винами, он решил подойти.
— Грейнджер, ты уверена, что не переборщила? — его голос был тихим, с той язвительной ноткой, которая всегда была между ними.
Гермиона взглянула на него, её глаза были чуть более блестящими, чем обычно, и улыбка, которая появилась на её лице, была искренней, но немного растерянной.
— Малфой, я… — она запнулась, отпив глоток и снова посмотрев на него. — Я просто хотела немного расслабиться.
— Ну, тебе стоит знать меру, — продолжил он, наклоняясь чуть ближе, хотя её неуверенность странно влекла его.
— Сможешь провести меня к камину? Я не уверена, что смогу это сделать сама.
Малфой согласился и положив руку на талию девушки повел ее среди снующих волшебников, что кидали разного рода взгляды в их сторону. Парень отметил, что его ладонь идеально обхватывает изгибы его спутницы. В какой-то момент она слегка споткнулась и практически рухнула на Драко, неловко хихикая.
Наконец, дойдя до каминов, Малфой нехотя убрал руку, лишаясь прикосновений к ней. Гермиона смотрела снизу вверх на парня, запрокинув голову, ведь он был выше нее.
— Спасибо тебе, Малфой.
— Всегда пожалуйста, маленькая пьянчужка.
Она в моменте нахмурилась и не без игривости ответила:
— Я не пьянчужка!
— Ага, именно поэтому я вел тебя сюда и ты спотыкалась.
Девушка открыла рот для ответа, но захлопнула его и посмеялась, все таки парень был прав.
— Я пойду. Спокойной ночи, Драко.
Она первый раз назвала его по имени и сердце парня забилось в тысячу раз сильнее.
Он видел, что она колебалась, собираясь что-то сказать, но вместо этого приблизилась и поцеловала в губы.
Ее губы были мягкими, она несколько раз чмокнула его и отстранилась, не дождавшись ответа, а затем испарилась в зеленом пламени, оставляя парня совершенно сбитым с толку.
Драко чувствовал себя настоящим оленем, мало того, что она его поцеловала и он не успел даже сообразить, так она ещё и исчезла в камине, оставляя кучу недосказанности между ними.
Конечно, Малфой все выяснил и между ними было много поцелуев. Их отношения стремительно развивались, молодые люди были поглощены страстью и друг другом. Им было интересно узнать что-то новое о своем партнере.
Общественность была шокирована этой парой, Золотой девочкой и Пожирателем Смерти. Газеты то и делали, что писали громогласные заголовки.
Им пришлось нелегко, Драко отстаивал Гермиону перед родителями, совершенно на корню обрубая все претензии. Парень поругался с отцом, сидевшим в Азкабане, мать хоть и не поняла выбор сына, но была более благосклонна.
Девушка, в свою очередь столкнулась со стеной непонимания от близких людей. Конечно, он был Малфоем, тем самым, который отравлял им жизнь и был Пожирателем. Ее близкие друзья не хотели понимать ее, на что Гермиона разрыдалась и сказала, что это ее жизнь и она будет решать с кем ей быть.
Они всегда выбирали друг друга.
Всегда.
По прошествии года газеты перестали уделять им столь пристальное внимание, друзья Драко и Гермионы приняли их выбор, пытаясь выстроить общение.
Драко заново познакомил девушку с Блейзом, Тео и Пэнси. На удивление блондина, Грейнджер довольно быстро влилась в компанию бывших Слизеринцев и он точно был уверен, что если вдруг они расстанутся, его друзья явно выберут продолжить общение с девушкой, а не с ним.
Друзья Гермионы были более категоричны к Малфою и по началу не знали как себя вести, но и они справились с этим.
Спустя три года Драко встал на одно колено и попросил быть Миссис Малфой. Грейнджер рыдая, ответила согласием. Их свадьба прошла во Франции, как хотела Гермиона. В этот день присутствовали все близкие люди пары, делая это событие очень теплым и особенным.
Родители парня не пришли на церемонию и хоть Драко делал равнодушный вид, Гермиона видела как ему от этого больно.
Нарцисса появилась в середине торжества, в самого порога излучая статность в каждом шаге. Она приблизилась к молодоженам, отмечая про себя, что ее невестка была привлекательна в своем свадебном платье.
Женщина поцеловала сына и обняла Гермиону, поздравляя их с бракосочетанием и объяснила, что недавно освободившийся из Азкабана Люциус плохо себя чувствует. Все знали, что это была отговорка.
После свадьбы Люциус Малфой категорически не принимал Гермиону. Для него она оставалась грязнокровкой, пусть даже теперь она носила фамилию Малфой. Он не приехал на свадьбу, не прислал поздравления, не сделал даже намёка на одобрение этого союза. Драко знал, что его отец упрям, но надеялся, что со временем Люциус смирится.
Прошёл год, затем второй. Гермиона практически не упоминала свёкра, а если и делала это, то лишь в разговорах с Драко, когда он делился письмами от Нарциссы. Люциус не желал её видеть и даже не пытался наладить контакт. Драко это злило, но он понимал, что давить бесполезно.
Пара была счастлива. Они работали, но при этом много путешествовали, проводили много времени с друзьями и утопали в любви друг к другу.
На третью годовщину свадьбы Гермиона в качестве подарка сказала, что беременна. Драко не поверил своим ушам и несколько секунд глупо глядел на свою жену. Уже через некоторое время он кружил ее, попутно целуя в губы.
Ее живот рос по дням, парень любил гладить его, общаясь с ребенком. Гермиона была рада видеть своего мужа настолько счастливым.
Однажды, когда она была у целителя ее огорошили новостью о том, что у них будет двойня. Мальчик и девочка.
Малфой был так счастлив этой новости, что упал на колени, заплакав от счастья.
— Гермиона, я самый счастливый человек. Все благодаря тебе.
Когда родились двойняшки, Драко назвал их Скорпиусом и Авророй. Те росли абсолютными копиями своих родителей, чему все постоянно удивлялись.
Скорпиус и Аврора были близнецами, но такими разными, что порой казалось, будто у них нет ничего общего.
Скорпиус унаследовал почти все от отца: платиновые волосы, серые глаза с лёгкой холодной отстранённостью, высокие скулы и точёные черты лица. Но от Гермионы ему досталась улыбка — тёплая, немного смущённая, как будто он каждый раз удивлялся собственной радости. Он был рассудительным, спокойным, любил книги и в детстве часто засыпал, прижавшись к матери, пока она читала вслух. Но в нём жила и другая часть — та, что рвалась доказать всему миру, что он не просто “сын Малфоя”, а самостоятельная личность. Иногда в его взгляде мелькал огонёк бунтарства, особенно когда речь заходила о его сестре. Скорпиус был её тенью, её защитником, её первым другом.
Аврора, в отличие от брата, была копией Гермионы. Густые каштановые волосы, мягкие карие глаза, полные эмоций. Но в её лице были Малфойские черты — гордый изгиб бровей, упрямый подбородок, а во взгляде часто мелькала хитринка, которая, без сомнения, досталась ей от отца. Она была яркой, живой, энергичной. Именно она тащила Скорпиуса в авантюры, именно она первой начинала спорить, именно она могла вспыхнуть от эмоций, но тут же рассыпаться в смехе.
Она не боялась ничего. Если кто-то пытался её задеть, она отвечала с таким высокомерным выражением лица, что даже Драко порой не мог скрыть гордости. Но при этом Аврора была невероятно чувствительной. Она понимала людей с полуслова, чувствовала их боль, даже если они этого не показывали.
Пара супругов воспитывала детей, жила полной жизнью, но было то, что знала только Гермиона.
***
Первые тревожные звоночки Гермиона заметила, когда детям было шесть лет. Сначала это была просто усталость. Она списывала её на работу, на активных близнецов, на постоянные хлопоты по дому. Потом появились головокружения — неожиданные, резкие, но такие короткие, что она не придавала им значения. Иногда пальцы дрожали, когда она держала перо, но она лишь раздражённо сжимала кулак и продолжала работать. А потом начались синяки. Сначала небольшие — просто лёгкие следы, появляющиеся на руках без всякой причины. Но вскоре они стали разрастаться. Однажды утром Гермиона посмотрела в зеркало и увидела тёмное пятно на ребре. Она не помнила, чтобы ударялась. Тревога росла. Она пошла к магамедику в Мунго, но он лишь отмахнулся: “Ничего страшного, миссис Малфой. Возможно, просто нехватка витаминов. Пейте зелья, отдыхайте”. Но она чувствовала, что что-то не так. Когда однажды утром, застёгивая пуговицы на мантии, она заметила кровь на пальцах, а через день у неё неожиданно пошла кровь из носа, Гермиона больше не могла это игнорировать. Она сделала то, чего, вероятно, никто бы не понял. Пошла в магловскую больницу. Там, где врачи не полагались на магию. Где изучали болезни, не надеясь на чудеса. Где она провела столько времени в детстве, когда читала магловские медицинские книги, пытаясь понять, как работает тело человека. В этот момент ей нужна была не магия, а наука. Когда она сидела в стерильно-белом кабинете, слушая, как врач говорит о подозрении на лейкоз, её пальцы вцепились в подлокотники. Она знала, что магия лечит почти всё. Но она также знала, что есть болезни, против которых даже волшебство бессильно. Когда врач произнёс слово “лейкоз”, Гермиона почувствовала, как мир вокруг неё сужается до гулкой, звенящей пустоты. Она сидела, вцепившись в подлокотники кресла, но ей казалось, что она больше не ощущает своего тела. Глаза смотрели прямо на врача, губы были плотно сжаты, а сердце билось так громко, что, казалось, его можно было услышать в комнате. Это ошибка. Наверняка ошибка. Она была ведьмой. У неё есть доступ к лучшим целителям, к магическим зельям, к артефактам, способным продлить жизнь, излечить даже самые тяжёлые травмы. Но когда врач продолжил говорить — спокойно, профессионально, с сочувствием в голосе, — она осознала, что это не ошибка. Болезнь уже слишком глубоко пустила корни. Гермиона не заплакала. Она не закричала, не возмутилась, не схватила врача за рукав, умоляя перепроверить результаты. Она просто сидела и слушала. Холодно, сосредоточенно. Как когда-то на экзаменах, когда надо было запоминать каждую деталь, каждую цифру, каждое слово. — Как долго? — её голос был ровным, почти бесцветным. Врач отвёл глаза, и этот жест был красноречивее любых слов. Она сжала пальцы сильнее. Близнецам всего шесть. Драко… Он не знает. Он не должен знать. Она представила его лицо, когда он узнает. Гнев, страх, боль. И, что хуже всего, надежду. Надежду, которая в конечном итоге разобьётся вдребезги. Нет. Она не может позволить себе быть слабой. Если ей осталась мало времени — она проведёт его счастливо. С детьми. С Драко. С теми, кого любит. А страх, который сейчас разрывал её изнутри, который холодными щупальцами пробирался в грудь, в сердце, в горло, — он не имеет права на существование. Она не позволит ему взять верх. Девушка сдавала кучу анализов, храня все бумаги из больницы у себя в полке, зная, что Драко никогда туда не заглянет, но она ошиблась. День казался обычным, Гермиона вышла с детьми на улицу, блондин решил немного прибраться в комнате, разгребая корреспонденцию. Некоторые письма были адресованы его жене и он открыл полочку, где Гермиона хранила личные вещи, собирался оставить их там, но внезапно его привлекли бумаги, лежащие на поверхности, где был логотип какой-то больницы. Это само по себе уже было странно. Гермиона, конечно, уважала магловскую медицину, но не пользовалась ею в повседневной жизни. Магические анализы, зелья, диагностика — зачем ей эти бумаги? Он потянулся и взял их в руки. Сначала он не понял, что видит. Слова, написанные ровным печатным текстом, не сразу сложились в смысл. Он машинально пролистал страницу за страницей, пока его глаза не зацепились за одно-единственное слово. Лейкоз. Всё встало на место в один момент. Его пальцы сжали края бумаги так сильно, что та хрустнула. Нет. Нет, это невозможно. Это ошибка. Гермиона не могла болеть. Она же ведьма. Целители Святого Мунго могли вылечить почти всё. Магия могла всё. Но в глубине души он уже знал, что это не ошибка. Он вспомнил, как она последнее время стала уставать быстрее обычного. Как тёмные круги под её глазами не исчезали даже после сна. Как на её руках появлялись синяки, которых не должно было быть. Как она улыбалась, но в глазах таилось что-то, чего он раньше не видел. Она знала. Знала всё это время и ничего ему не сказала. Грудь сжала такая ярость, что он едва мог дышать. Как она могла? Как могла скрывать это от него? Как могла продолжать жить, делать вид, что всё в порядке, заставлять его верить, что у них есть ещё годы, десятилетия? Его пальцы задрожали, когда он опустил бумаги на стол. Он не сразу понял, что его руки холодны, а сердце бьётся так быстро, что кажется, будто сейчас разорвётся. Она умирает. И она даже не сказала ему об этом. — Папа, мы пришли, — из гостиной послышался топот детей, которые бежали в свою комнату. Гермиона устала. Это был долгий день — работа, дети, обычные хлопоты. Она мечтала только о том, чтобы прилечь рядом с Драко, почувствовать его тепло, уткнуться носом в его шею и на мгновение забыться. Но как только она открыла дверь спальни, поняла — что-то не так. Драко сидел на краю кровати, склонив голову, в пальцах смятый лист бумаги. На полу у его ног валялись остальные — все те самые бумаги, которые она так тщательно прятала. Его плечи были напряжены, спина прямая, но что-то в его позе говорило о сломленности. Гермиона замерла в дверях. — Драко… Он медленно поднял голову. Она увидела его глаза — потемневшие, горящие, полные эмоций, которые невозможно было спутать. Гнев. Боль. Отчаяние. — Сколько? — его голос был хриплым, будто он говорил сквозь ножи, раздирающие ему горло. Гермиона сглотнула. — Драко… — Сколько, чёрт возьми?! — он вскочил на ноги, бумаги слетели с его колен на пол. Она знала, что он не злится на неё. Злился, да, но не из-за болезни. Из-за того, что она скрывала это. Она опустила взгляд. — Год, может меньше. В комнате повисла тишина. Она боялась поднять глаза. Боялась увидеть в его взгляде страх, злость, боль — всё то, что так тщательно прятала от него всё это время. — Ты знала. Всё это время. И молчала. — Да. — Почему? — его голос был низким, срывающимся. Гермиона глубоко вдохнула. — Потому что не хотела, чтобы ты жил в страхе. Потому что хотела, чтобы у нас было счастье — пусть и ненадолго. Потому что… — она судорожно вдохнула, горло сжалось. — Потому что я не хотела, чтобы ты смотрел на меня так, как сейчас. Он шумно выдохнул, провёл рукой по волосам, шагнул к ней. — Как, Гермиона? Как я смотрю на тебя? Она подняла голову. — Как на приговорённую. Драко замер. Она увидела, как дрогнули его губы. Как дёрнулся уголок глаза. — Потому что это так и есть, да? — его голос был почти шёпотом. — Да. И тогда он рухнул перед ней на колени. — Нет. — Он обхватил её талию ладонями, будто боялся, что она исчезнет прямо у него на глазах. — Нет, нет, нет… — Драко… — Мы что-то сделаем. Мы найдём способ. Магия, зелья, ритуалы, что угодно, чёрт возьми! — он говорил быстро, срываясь, хватая воздух. — Это не может быть… Это не должно быть… Она прикрыла глаза, позволив его пальцам задержаться на её коже. — Нет лекарства. Он замер. — Есть. Должно быть. — Его нет. — Она открыла глаза, заставляя себя смотреть прямо в его. — Ни у маглов, ни у волшебников. Драко покачал головой. — Нет… — Да. Она видела, как он борется с реальностью. Как его мир рушится. А затем он сжал её в объятиях. Словно пытался удержать её силой. Словно если будет держать крепко, этого просто не случится. — Ты не можешь… — его голос задрожал. — Ты не можешь оставить нас… Гермиона закрыла глаза и крепче обняла его в ответ. — Прости. После того разговора что-то в Драко сломалось. Он не мог спать. Не мог есть. Не мог смотреть на Гермиону, не ощущая паники. Каждое её движение теперь казалось ему хрупким, как будто она могла рассыпаться в любой момент. Каждый раз, когда она устало прикрывала глаза, его охватывал страх. Но Гермиона... она всё ещё улыбалась. Все ещё рассказывала детям сказки на ночь. Всё ещё целовала его в висок, когда думала, что он не заметит. Она жила. Пока могла. Драко не мог просто смотреть, как она уходит. Он перевернул вверх дном всю медицинскую литературу, и маггловскую, и магическую. Обратился ко всем целителям, которых знал. Угрожал. Просил. Умолял. Но магия не могла победить рак. Они могли продлить её жизнь, но не спасти. Гермиона знала это с самого начала. — Прекрати, Драко, — сказала она однажды ночью, когда он снова вернулся из Святого Мунго. — Прекрати пытаться спасти меня. — Какого чёрта ты отказываешься бороться?! — Я не отказываюсь. Я просто знаю, что это бесполезно. Она посмотрела на него с грустью, но без страха. — Я не хочу тратить остаток своей жизни в поисках того, чего не существует. Я хочу быть с тобой. С детьми. — Но я не могу просто смотреть, как ты умираешь! — Ты сможешь. Он сжал кулаки. — Нет. Не смогу. Самым сложным было говорить об этом вслух. Каждый раз, когда Гермиона произносила эти слова, они звучали, как приговор, становились реальными. Сначала — детям. Она боялась этого больше всего. Как объяснить шестилетним близнецам, что их мама скоро уйдёт и ничего нельзя с этим сделать? Как сказать, что её не спасут зелья, заклинания или папа, который всегда всё решает? Когда они сидели в детской, Драко держал её за руку, сжимая пальцы до боли, как будто пытался передать ей силу. Аврора сначала ничего не поняла. Она улыбалась, слушала и кивала, а потом, когда осознание пришло, бросилась в её объятия, закрывая лицо в маминых волосах. Скорпиус не плакал. Он смотрел широко распахнутыми серыми глазами — точь-в-точь, как у Драко. — Но ты ведьма, — сказал он. — Ты же можешь вылечиться. Гермиона чувствовала, как внутри неё всё разрывается. — Я не могу, милый. — Но ты же должна! Его губы задрожали, но он всё ещё держался. А потом Драко притянул его к себе, и мальчик разрыдался, уткнувшись лбом в папино плечо. Гермиона не знала, как вообще выдержала этот разговор. Рассказать Нарциссе и Люциусу было не легче. Нарцисса сжала губы, выслушав её, и лишь после долгой тишины заговорила: — Ты пыталась…? — Всё. Гермиона увидела, как дрогнули её ресницы. Но она осталась спокойной. А вот Люциус… Он молчал так долго, что Гермиона начала волноваться. Когда-то он не принимал её, как невестку. Не скрывал своего разочарования, не общался с ней, почти не приходил в их дом. Но время шло, и всё изменилось. Он увидел, как она любила его сына. Как заботилась о нём. Как дала ему семью, любовь, свет. И он полюбил её. Он не говорил этого вслух, никогда. Это было не в его стиле. Но теперь, когда она сказала, что умирает, в его глазах появилось что-то, что она никогда раньше не видела. Он подошёл ближе и вдруг… Обнял её. Гермиона замерла, не веря своим ощущениям. — Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива, — тихо сказал он. Голос его звучал так, будто ему трудно дышать. — И ты… ты сделала моего сына счастливым. Он отстранился и посмотрел ей в глаза. — Я не хочу терять тебя. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Я тоже не хочу вас покидать. Люциус кивнул, задержав руку на её плече. — Тогда мы будем рядом. Все. До самого конца. Рассказать друзьям оказалось ещё сложнее. Они собрались у Поттеров — в том самом месте, где всегда чувствовали себя в безопасности. Здесь они смеялись, спорили, праздновали важные события, делились радостями и горестями. Но сегодня атмосфера была иной. Напряжённой. Тяжёлой. Гермиона сидела на диване, крепко сжимая руку Драко, будто он был единственным, что удерживало её в этом моменте, не позволяя сломаться. Все ждали, когда она заговорит, но ей было трудно даже вдохнуть. — У меня рак крови. Простые слова, но как только они сорвались с её губ, что-то изменилось. Комната будто стала тише, воздух — гуще. Гарри побледнел, его руки дрожали, будто он вот-вот достанет палочку, готовый бороться с невидимым врагом. Джинни, замерев, уставилась на неё, будто надеялась, что ослышалась. Пэнси сжала губы, изо всех сил стараясь сохранить самоконтроль, но по её глазам было видно — она вот-вот взорвётся. Тео просто смотрел, не моргая, в его взгляде было больше боли, чем в любых словах. Блейз, обычно такой сдержанный, прикрыл глаза рукой, словно пытался скрыть эмоции. Рон… Рон выглядел так, будто его ударили. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но так и не смог. Повисла мучительная тишина. Первым заговорил Гарри. Его голос сорвался, но он продолжил: — Но ты же… ты же можешь вылечиться? Это же… магия, Гермиона! Ты найдёшь способ! Ты всегда находила! Гермиона сглотнула и покачала головой. — Нет, Гарри. Я пыталась. Мы пытались. Но… нет лекарства. Он резко встал, задыхаясь от бессилия, и провёл руками по волосам. — Это бред. Полный бред! Мы должны что-то сделать! Мы не можем просто… просто… Гермиона, я не могу тебя потерять. Только не тебя. Джинни вскочила следом, шагнула к Гермионе и, не говоря ни слова, сжала её ладони в своих. — Ты не будешь одна. В этих словах звучала безоговорочная уверенность. Гермиона слабо улыбнулась. Пэнси глубоко вздохнула и, прищурившись, выдохнула: — Это несправедливо. Она сжала кулаки, не позволяя себе заплакать. — Мы столько прошли, столько пережили, чтобы сейчас это просто… закончилось? — Я не хочу, чтобы это закончилось, — тихо сказала Гермиона. Тео смотрел в пол, пока не заговорил глухо: — Мы всегда думали, что ты нас переживёшь. Блейз молчал, потом вдруг шагнул вперёд и обнял её. — Я не знаю, что сказать. — Не говори ничего, — шепнула Гермиона, уткнувшись лбом в его плечо. Рон до сих пор не издал ни звука. Все обернулись к нему. Он стоял, будто не веря своим ушам. — Ты же шутишь? Гермиона покачала головой. — Нет… Рон покраснел, и Гермиона не сразу поняла, что это не гнев. Он сжимал зубы, пытаясь сдержать слёзы. — Ты не можешь… Ты не можешь нас оставить. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает ком. — Я не хочу уходить, Рон. Он быстро шагнул к ней и, не говоря ни слова, стиснул её в объятиях. — Я люблю тебя, — прошептал он. Она крепче обняла его в ответ. — Я знаю. Они все были рядом. Они все чувствовали боль. Но никто не собирался отпускать её в одиночестве. Последние месяцы Гермионы были наполнены светом — насколько это было возможно. Она знала, что умирает, но не хотела, чтобы её последние дни прошли в отчаянии и боли. Ей не нужны были слёзы, мольбы и трагичность, не нужны были долгие молчаливые взгляды, полные боли. Она хотела запомнить этот мир живым, хотела, чтобы её дети запомнили её улыбающейся. Драко понял это не сразу. Первые недели после того, как он узнал правду, он буквально обезумел от страха. Он часами перечитывал медицинские бумаги, разговаривал с целителями, с маггловскими врачами, пытался найти хоть какую-то надежду. Он не мог смириться, не мог принять. — Должен быть способ, Гермиона! Это же бред, ты слышишь? Мы живём в мире, где есть магия! — Драко… — Ты — самая умная ведьма своего времени! Если кто-то и сможет найти выход, то это ты! Она грустно улыбалась, когда он говорил это, и просто касалась его руки. — Драко, любимый… Иногда выхода нет. Он ненавидел эти слова, ненавидел саму мысль о том, что должен будет её потерять. Но потом он увидел, что каждая минута, которую он тратит на поиски невозможного решения, — это минута, которую он мог бы провести с ней. Минуты, которых у них было так мало. И он сделал единственное, что мог: принял её выбор. Гермиона жила. Она гуляла с детьми в парке, готовила по утрам завтрак, читала книги у камина, смеялась с друзьями. Она не позволяла болезни отобрать у неё последние мгновения жизни. Скорпиус и Аврора не могли понять всей правды. Они были ещё слишком маленькими, чтобы осознать, что происходит. Но они чувствовали — мама стала уставать быстрее, чаще спала, порой выглядела совсем бледной. Аврора однажды спросила: — Мам, ты скоро поправишься? Гермиона ласково провела пальцами по её светлым кудрям и улыбнулась: — Конечно, милая. Она не лгала. Потому что для неё «поправиться» значило — уйти без боли, оставив в сердце каждого только светлые воспоминания. В какой-то момент стало хуже. Становилось всё сложнее вставать по утрам, даже самые короткие прогулки отнимали слишком много сил. Но Гермиона не сдавалась. Она продолжала выходить в сад, хотя бы ненадолго, наслаждаться теплом солнца, держать Драко за руку, слушать, как смеются дети. Друзья приходили часто. Гарри приносил ей книги, Блейз устраивал импровизированные вечера с вином, которое она уже не пила, но любила смотреть, как он рассказывает о нём с напускной важностью, Пэнси ворчала, что Гермиона слишком упрямая, а Тео просто сидел рядом, не говоря ни слова, но его присутствие само по себе было поддержкой. Люциус Малфой — тот самый человек, который когда-то не принял её, теперь смотрел на неё с теплотой в глазах. Он сидел в её комнате, пока она отдыхала, рассказывал ей истории из детства Драко, укрывал пледом, когда ей становилось холодно. — Я бы никогда не подумал, что однажды скажу это, — как-то признался он ей. — Но ты — лучшая, что могло случиться с моим сыном. Она улыбнулась, сжимая его руку. — Спасибо, Люциус. — Знаешь, я полюбил тебя как дочь, — некогда непоколебимый Люциус вдруг занервничал. — Я не хочу от вас уходить, но такова моя судьба. Позаботьтесь о Драко. Я так сильно за него переживаю. Мужчина кивнул, борясь со слезами. Последний месяц стал самым тяжёлым. Она почти не вставала с постели, голоса друзей и семьи звучали всё тише, а мир за окном всё больше отдалялся. Но даже тогда она продолжала держаться. В одну из ночей, когда боль была особенно сильной, а Драко не мог уснуть, сидя рядом с ней, Гермиона прошептала: — Знаешь… Я не боюсь. Он сжал её ладонь, пряча лицо в её пальцах. — Я боюсь, — выдохнул он. Гермиона слабо сжала его ладонь, её пальцы были такими хрупкими, что Драко казалось — одно неверное движение, и она рассыплется, как тончайший фарфор. — Ты справишься, Драко, — прошептала она, с трудом приоткрывая глаза. Он покачал головой, дыхание сбивалось, грудь сдавило так сильно, что казалось — он сейчас задохнётся. — Нет, Гермиона. Без тебя… Я не знаю, как жить без тебя. Она смотрела на него долго, печально, но без сожаления. — Ты знаешь, Драко, — её голос был слабым, но в нём всё ещё звучала та самая уверенность, которая всегда заставляла его слушать её. — Ты просто не хочешь этого знать. — Как я смогу вставать по утрам? Как смотреть на детей, зная, что ты их больше не обнимешь? Как возвращаться в наш дом, где ты больше не будешь встречать меня с чашкой чая? Гермиона провела пальцами по его щеке, и он невольно закрыл глаза, вдыхая её запах, запоминая тепло её кожи. — Ты будешь вставать по утрам, потому что Скорпиусу и Авроре нужен отец. Ты будешь смотреть на них и видеть меня — в их улыбках, в их взглядах. Ты будешь возвращаться в наш дом, потому что он всегда будет наполнен воспоминаниями обо мне, а не пустотой. Драко резко втянул воздух, накрыл её руку своей, крепко прижимая к своей щеке. — Это не то же самое, Гермиона… Это не ты. Она слабо улыбнулась. — Это часть меня, которая останется с тобой навсегда. Он молчал, не зная, как принять это. — Ты должен мне пообещать, — тихо сказала она, её голос был едва слышен. — Что? — Что ты не сломаешься. Что не позволишь этой боли разорвать тебя. Что ты будешь жить. Ради детей. Ради себя. — Ради тебя, — прошептал он. Она улыбнулась. — Да. Ради меня. Гермиона ушла тихо. Это было ранним утром, когда солнце только-только показалось из-за горизонта, разливая мягкий золотистый свет по их спальне. Она лежала в постели, слабая, но всё ещё такая же красивая, с тонкими пальцами, чуть дрожащими, когда она потянулась к Драко. Он держал её руку, даже когда она уже почти не могла сжимать его в ответ. Драко не отводил взгляда от её лица, запоминая каждую деталь, каждый вдох, каждый оттенок карих глаз, в которых всё ещё светилась любовь. — Посмотри, какое сегодня красивое утро, — прошептала она, голос её был тихим, но всё таким же тёплым. — Да, — выдавил он, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она улыбнулась — едва заметно, но искренне. — Мне так хочется запомнить этот момент. Драко сжал её руку крепче, будто мог удержать её здесь, рядом, просто силой своей любви. — Ты будешь здесь, Гермиона. Всегда. Она чуть повернула голову, глядя на него долгим, наполненным нежностью взглядом. — Ты сделаешь для меня кое-что? — Всё, что угодно. — Позаботься о них. О наших детях. Сделай так, чтобы они не боялись жить. Чтобы они знали, как сильно я их любила. Глаза Драко защипало от слёз, но он кивнул. — Я обещаю. Гермиона выдохнула, и это было так похоже на облегчение. — Тогда я могу быть спокойна. Она закрыла глаза. — Драко… — Я здесь, любовь моя. — Спасибо. За всё. Я так люблю тебя, до последнего вздоха. И на её лице застыла лёгкая улыбка. Она больше не вдохнула. Драко какое-то время просто сидел, вцепившись в её руку, не в силах осознать. Время замерло. Мир перестал существовать. После смерти Гермионы Драко жил… если это можно было назвать жизнью. Первые дни он был просто пустым. Боль была такой сильной, что её не заглушало даже время. Он механически выполнял действия — вставал по утрам, пил кофе, смотрел на детей, но внутри чувствовал только гулкую, жуткую тишину. Он не плакал. Не мог. Внутри было какое-то ледяное оцепенение, как будто если он позволит себе сломаться, то уже не соберётся обратно. Дети были его единственным якорем. Скорпиус стал тихим, серьёзным, часто просто сидел рядом, не спрашивая, не говоря ничего, просто касался руки отца — и этого было достаточно. Аврора… Аврора была похожа на Гермиону до невозможности. Те же кудри, та же улыбка, тот же взгляд, проникающий в самую душу. Иногда он не мог на неё смотреть. Она бегала по дому, смеялась, говорила с ним… а у него внутри всё сжималось от боли. Потому что каждый её жест, каждое движение напоминало ему Гермиону. Он ловил себя на том, что чуть дольше задерживает взгляд на её лице, что ждёт, когда она скажет что-то так же, как говорила мать. А иногда она просто молчала, смотрела на него, и в её глазах было столько понимания… Однажды ночью Аврора подошла к нему, сжимая в руках свою игрушку, и спросила: — Ты больше не любишь меня, пап? Драко похолодел. — Почему ты так решила? — Потому что… потому что ты смотришь на меня, как будто тебе больно. Он сжал челюсти, опустил голову, пытаясь взять себя в руки. — Прости, — прошептал он. Она осторожно подошла ближе и просто обняла его. — Мне тоже больно, — тихо сказала она. И он тогда впервые за долгое время заплакал, уткнувшись лицом в её плечо. Время шло, и он учился жить заново. Он занял себя работой, но не прятался в ней. Он проводил время с детьми, даже если это иногда причиняло боль. Он держался. Порой он разговаривал с Гермионой, когда никого не было рядом. Просто сидел у камина и говорил. О том, как прошёл день. О том, что сказал Скорпиус. О том, как Аврора попросила его заплести ей косу, и он кое-как справился, а потом поймал себя на мысли, что Гермиона бы засмеялась, увидев результат. Она была во всём. В утреннем свете, в запахе книг, в криках детей, в тишине вечеров. Он научился жить без неё. Но он никогда не перестал её любить. После смерти Гермионы друзья не оставили Драко одного. Они не лезли с пустыми словами утешения, не говорили, что со временем станет легче, — они просто были рядом. Гарри заходил чаще всех. Иногда с Джинни, иногда один. Он не пытался говорить о Гермионе, если Драко сам не начинал разговор. Просто садился напротив, пил чай и обсуждал что угодно — погоду, новости, квиддич, работу в Аврорате. Он понимал, что Драко нужно чувствовать себя частью мира, а не застревать в своей боли. Блейз и Тео действовали по-другому. Они тянули Драко наружу. Приходили к нему домой, практически заставляя выходить, гулять, хотя бы на ужин в ресторан. Однажды Блейз прямо сказал: — Ты можешь ненавидеть нас за это, но ты не можешь запереться в этом доме. Тебе нужна жизнь, Малфой. Пэнси приходила к детям. Она проводила с ними время, помогала Авроре с волосами, читала книги со Скорпиусом. Она не пыталась заменить Гермиону, но делала всё, чтобы дети не чувствовали себя брошенными в этом мире горя. Рон… Рон пришёл не сразу. Долго не мог решиться. Но в какой-то момент он просто появился на пороге, с каменным лицом и бутылкой Огневиски в руке. — Она бы хотела, чтобы мы не дрались, — сказал он вместо приветствия. Драко кивнул и пропустил его в дом. Они не говорили о прошлом. Просто сидели, пили и вспоминали Гермиону. Люциус и Нарцисса тоже были рядом. Люциус, который сначала не принимал Гермиону, теперь горевал по ней так, словно потерял родную дочь. Он стал чаще бывать в доме Драко, разговаривал с внуками, поддерживал сына, хоть и не показывал эмоций открыто. А Нарцисса… Она просто обнимала сына, когда он приходил к ним, и гладила его по спине, как когда-то в детстве. Драко не был один. И именно это помогло ему не утонуть в своей боли.***
Годы шли, и Драко учился жить без Гермионы. Боль не исчезла, но стала тише, превратившись в глухую, ноющую пустоту, с которой он научился сосуществовать. Аврора и Скорпиус росли. Они не были больше теми маленькими детьми, которые вцеплялись в него, боясь, что он тоже исчезнет. Скорпиус стал похож на него — сдержанный, серьёзный, но невероятно заботливый. Аврора же оставалась копией Гермионы — не только внешне, но и внутренне. В ней было столько света, что порой Драко ловил себя на мысли, будто она наполняет пустоту, которую оставила её мать. Аврора росла такой же умной, такой же независимой. Иногда она спорила с ним так же, как это делала Гермиона — уверенно, твёрдо, с искрами в глазах. И каждый раз, глядя на неё, он вспоминал ту, кого потерял. Скорпиус был тенью отца. Он рано понял, что Драко страдает, и неслышно подставлял плечо. Старался быть тем, на кого отец мог опереться. Но Драко не хотел этого. — Ты не должен заботиться обо мне, Скорп, — однажды сказал он. — А ты не должен быть один, — спокойно ответил сын. И тогда Драко понял, что Скорпиус унаследовал от Гермионы не только ум, но и её бесконечную преданность тем, кого он любит. Жизнь не стояла на месте. Друзья всегда были рядом. Гарри иногда приводил своих детей, и Поттеровские и Малфоевские наследники устраивали хаос в доме. Пэнси стала кем-то вроде тётки для Авроры, а Блейз и Тео, хоть и не были образцом семейной жизни, всегда находили время на старого друга. Рон больше не вёл себя сдержанно, приходя в гости к детям и даже делая что-то наподобие комплиментов Драко. Они никогда не стали близкими друзьями, но между ними была одна общая боль — потеря Гермионы. Люциус и Нарцисса были важной частью жизни внуков. Люциус, который когда-то не мог принять Гермиону, теперь оберегал память о ней, рассказывая детям о её силе и стойкости. Драко сидел в кресле у камина, держа в руках бокал Огденского. Дом был тихим — редкий момент, когда не нужно было никуда спешить. Аврора и Скорпиус вернулись на каникулы из Хогвартса, и сейчас они сидели напротив него, переглядываясь. Драко сразу понял, что они что-то задумали. — Говорите уже, — устало сказал он, откидываясь назад. Аврора первой взяла слово. — Пап, мы тут с Скорпиусом… ну, в общем, мы хотели поговорить. Драко приподнял бровь, ожидая продолжения. Скорпиус вздохнул, запустил руку в волосы — в этом он был точной копией Драко. — Ты ведь знаешь, что мама всегда хотела, чтобы ты был счастлив? Драко напрягся, взгляд стал острым. — К чему ты клонишь? Аврора наклонилась вперёд, глаза у неё были серьёзные, слишком взрослые. — Папа, ты не обязан быть один. В комнате повисла тишина. Драко медленно поставил бокал на стол и посмотрел на них. — Я не один, — спокойно ответил он. — У меня есть вы. — Мы знаем, — мягко сказал Скорпиус. — Но… ты же понимаешь, что это не то же самое. — Пап, — голос Авроры дрогнул. — Мы не говорим, что ты должен забыть маму. Но ты… ты не можешь всю жизнь оставаться в этом доме, в этой тени. Ты ведь даже не пытаешься… — Аврора. — Драко посмотрел на неё долгим взглядом. — Я никогда не полюблю кого-то так, как любил вашу мать. — Мы не просим, чтобы ты кого-то любил так же, — упрямо ответила она. — Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив. Драко тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу. — Вы не понимаете. — Тогда объясни, — спокойно сказал Скорпиус. Драко посмотрел на них. На их лица, такие родные. В Авроре — отражение Гермионы, в Скорпиусе — его собственное. — Я любил вашу мать так, как не полюблю больше никого. Она была моей первой, последней и единственной любовью. Она дала мне вас. Она изменила мою жизнь. И если вы думаете, что я могу просто… взять и перестать любить её, потому что прошло время, вы ошибаетесь. Аврора опустила взгляд. — Мы не хотим, чтобы ты перестал её любить… — Но вы хотите, чтобы я заменил её, — жёстко сказал Драко. — А я не могу. И не хочу. Скорпиус молчал. Он смотрел на отца с каким-то глубоким пониманием. Аврора встала, подошла к нему и обняла. — Прости, — тихо сказала она. Драко обнял её в ответ, вдохнул запах её волос. Запах, который когда-то был запахом Гермионы. — Я счастлив, — сказал он. — Потому что у меня есть вы. И этого достаточно. Скорпиус кивнул, бросил на сестру быстрый взгляд и вышел из комнаты. Аврора осталась, её руки были сцеплены в замок, а губы чуть поджаты, как всегда, когда она собиралась сказать что-то важное. — Что-то ещё? — Драко прищурился. Аврора глубоко вздохнула и шагнула ближе. — Пап, я… Мне нужно тебе кое-что сказать. Драко почувствовал знакомый укол тревоги. — Говори. — Я… встречаюсь с кем-то. Драко замер. Затем медленно откинулся назад, глядя на дочь пристально. — Так, — протянул он. — Кто этот несчастный? Аврора нервно усмехнулась. — Он не несчастный. — Пока, — мрачно заметил Драко. Аврора закатила глаза, но затем снова стала серьёзной. — Это… это Джеймс. Драко моргнул. — Кто? — Джеймс. — Поттер?! Аврора прикусила губу, но кивнула. — Джеймс Сириус Поттер?! Она вновь кивнула. Драко медленно поднялся с кресла, сжимая челюсти. — Вот этого я точно не ожидал. Аврора нахмурилась, сложила руки на груди. — Ты же понимаешь, что он — сын моего злейшего врага? — Гарри — твой друг, пап. — Это не значит, что я хочу, чтобы его сын крутился вокруг моей дочери! Аврора закатила глаза. — Ты говоришь так, будто Джеймс какой-то ужасный человек. — Он Поттер, этого достаточно. Аврора фыркнула. — Как будто ты сам не Малфой. Драко раздражённо провёл рукой по волосам. — Сколько это уже длится? — Почти год. — Год?! — Драко схватился за сердце. — И ты мне только сейчас об этом говоришь?! — Потому что я знала, что ты так отреагируешь! — Конечно, я так реагирую! Он же… Поттер! Аврора тяжело вздохнула и приблизилась к отцу. — Пап, я понимаю, что ты переживаешь. Но мне шестнадцать. Я выросла. Драко вдруг увидел перед собой не ту маленькую девочку, которую когда-то носил на руках, а юную женщину. Сильную, уверенную, независимую. В ней было так много Гермионы, что у него сжалось сердце. Он вздохнул, провёл рукой по лицу и сел обратно в кресло. — Этот парень хоть понимает, что я могу превратить его жизнь в кошмар? Аврора усмехнулась и села рядом. — Он в курсе. — Хорошо, — проворчал Драко. — Пусть знает, что если хоть раз сделает тебе больно, я закопаю его так, что и сам Поттер не найдёт. Аврора обняла его, поцеловала в щёку и улыбнулась. — Люблю тебя, пап. — Я тоже тебя люблю, — пробормотал он, всё ещё хмурясь. И когда она вышла из комнаты, он устало откинул голову назад. — Поттер, — пробормотал он. — Только не Поттер. Драко Малфой был человеком упрямым. Годы сделали его терпеливее, но не изменили сути — если он решал что-то, переубедить его было почти невозможно. И когда речь зашла о Джеймсе Поттере, он сопротивлялся изо всех сил. Аврора с улыбкой рассказывала о нём, но Драко лишь морщился. Когда тот приходил в их дом, он сжимал челюсти и наблюдал за каждым движением парня. Если Джеймс брал Аврору за руку, Драко хмурился. Если смотрел на неё с нежностью, у Драко внутри всё сжималось. Но Аврора была счастлива. А он… Он не мог не замечать этого. И вот настал день выпускного. Драко стоял у подножия лестницы в их доме, ожидая, когда дети спустятся. Он не любил подобных мероприятий, но выпускной Хогвартса — это нечто особенное. Скорпиус давно был готов, а вот Аврора… И когда она спустилась, у него перехватило дыхание. Она была прекрасна. Но дело было не только в этом. Она была в платье, которое он не видел уже больше двадцати лет. То самое платье, в котором он впервые обратил внимание на Гермиону. Шелковистая ткань струилась по её фигуре, мягкие складки ложились точно так же, как тогда, в далёком прошлом. Гермиона. Его Гермиона. Драко не мог дышать. Воспоминания накрыли его волной, погрузив в тот вечер, когда он впервые посмотрел на неё иначе. Выпускной повторного курса. Её улыбка, её сияющие глаза, то, как она закручивалась в танце. — Папа? Голос Авроры вернул его в реальность. Он моргнул. Челюсть была сжата, руки стиснуты в кулаки. А потом он почувствовал, как слёзы наполняют глаза. Он, Драко Малфой, который так редко позволял себе слабость, вдруг не смог удержаться. — Папа… — Аврора выглядела обеспокоенной. Он с трудом сглотнул ком в горле и выдавил слабую, дрожащую улыбку. — Ты выглядишь… — Голос предательски сорвался. Аврора приблизилась, нежно взяла его за руку. — Как мама? Он закрыл глаза, не в силах сказать ни слова, и просто кивнул. Аврора крепко обняла его, положив голову ему на грудь. — Она бы гордилась тобой, — прошептал он, прижимая дочь к себе. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Я знаю. Годы шли, а Драко Малфой продолжал жить. Он научился справляться с болью, но никогда не переставал любить Гермиону. Она была с ним во всём — в воспоминаниях, в Авроре, в Скорпиусе, в каждом мгновении их жизни. Он видел, как растут его дети. Как Скорпиус становится сильным, умным, уверенным — настоящим Малфоем, но со светлой душой, которую унаследовал от матери. Как Аврора превращается в её отражение — не только внешне, но и внутренне: такая же независимая, смелая, готовая бороться за то, что считает правильным. Он не женился снова. Не мог. Он любил Гермиону, и этого было достаточно. Он стал дедом — сначала Аврора подарила ему внука, а вскоре и Скорпиус. Драко смотрел на этих крошечных детей и улыбался — жизнь продолжалась, несмотря на потери. Люциус так и не дожил до появления правнуков, но перед смертью успел сказать Драко, что гордится им. Нарцисса пережила мужа и ещё долго оставалась рядом с сыном и внуками. Друзья всегда были рядом. Блейз, Тео, Пэнси, Гарри, Джинни, даже Рон — все они стали семьёй. Драко Малфой прожил долгую жизнь. И в конце, когда пришло время уходить, он закрыл глаза с лёгкой улыбкой, зная, что совсем скоро снова увидит её. Его Гермиону.
