Приобретение причуды.

Лучше бы он тогда не боялся того, что мама узнает. Эти слова до сих пор мучили его сознание. Все терзания приходили к нему во сне: боль утраты, страх осуждения и тот холодный пот, который обдавал его при каждой мысли о том, что все может рухнуть. «Надо было сделать так», — думал Изуку, снова прокручивая в голове те самые моменты, когда возможность сбежать еще выглядела реальной. Каждая установка о том, как избежать встречи с этой страшной реальностью, теперь казалась ему пустыми надеждами. Он не помнит, сколько легких вздохов охватило пространство комнаты, где его держали; дни сливались в нечеткое облако времени. У него совершенно сбился режим сна: иногда он мог засыпать лишь через два часа, а иногда и вовсе не мог сомкнуть глаз. Ощущение безвременья затягивало его в бесконечную пропасть, где часы мелькали, как теневые блуждающие огни. Каждый миг здесь был наполнен тишиной, хранящей внутри себя слишком много безграничного отчаяния. Ему оставляли еду, но первые дни он с трудом проносил это сквозь себя, словно у него были камни вместо желаемых кусочков. Голод терзал его, угнетал, но уж лучше терпеть его, чем подвергать себя риску. Он вычислял вероятные риски, зная, что эта еда может стать ловушкой, но вскоре осознал, что с голодным желудком жить стало невыносимо. Все его тело требовало внимания, дружелюбия, заботы… Но именно мысль о помощи и уюте становилась болезненной для понимания. В конце концов, новое пространство стало домом только в худших смыслах этого слова. Здесь нет окон, двери постоянно заперты, как будто каждый элемент этого места пытался изолировать его от остального мира. Как бы он ни старался вырваться из оков этой задумчивой механики, у него это не получалось. Дверь открывалась только для доктора и Курогири. А при их появлении тишина комнат менялась: страх заполнял каждую щель, а темнота становилась почти осязаемой. Когда входили они, покой больше не имел значения. Курогири всегда был чутким; в нем была необычная спокойствие, подобное бархатной ночи. Его уверенные руки раскрывали перед ним детали долгих разговоров, которые придавали надежды Изуку, моментами напоминая о том, что даже в темные времена существуют лучи света. Но иногда он предпочитал молчать на какой-то вопрос, оставляя юного героя один на один с самим собой. Это часто ставило его в условие сомнений, в сердце которого возникали цепные реакции страха и тоски. Почему этот человек, которого он считал злодеем, так благожелательно отзывался? Когда они были вдвоем, это создавало иллюзию особого тайного пространства между ними — угол этого зла, где кипели самые нежные желания человечности. Иногда Курогири приносил с собой еду, и по мере того как он ставил её на стол, в воздухе расцветала облегченная надежда. Этот период совместного существования хотя бы ненадолго поднимал его настроение над рутиной, даже если вновь затмевал тучи невидимой догадки. Время, когда он был один, позволяло более свободно раскачиваться в горах своих чувств: он орал, рыдал, срывал свои эмоции на воздух, пытался разорвать эти тяжёлые оковы, привязывающие его к ощущению бессилия. Но вот, усталый от борьбы, Изуку терял всё желание оплошать — в такие времена не оставалось ничего другого, кроме как смириться с этим. Но когда они приходили вместе, вся слабость и доверие улетучивались, словно интимность теплоты погребена под слоями холода. Курогири вдруг превращался в жестокого врага. Пальцы его крепко сжимали запястья Изуку, противостоя лишь назревающему сопротивлению, которое вело к полному отсутствию выбора. Эти моменты вызывали в ребенке ярость и отчаяние одновременно. Он вспомнил, что изначально был другим — безбоязненным, полным жизни и полной верой в добро. Каждый раз, когда медицинское оборудование находилось рядом, размеренная тишина нарушалась ужасными мыслями. Неужели это будет игра отложения, названная медицинским вмешательством? Доктор смеясь описывал все манипуляции, готовя свой черный список возможностей. Какая же злая симфония звучала в его ухе! После всей боли, охватывающей его, появлялись моменты утешения. Благодаря тому, что этот туманный человек оказывался рядом, Изуку удавалось найти потоки безопасности. Он натыкался на объятия, которые действительно помогали, когда накатывала волна слёз, жаждущих искреннего понимания и поддержки. Так куколка его души медленно включала тепло. — Ты все знаешь, что у нормальных людей нет одного сустава на мизинце, — повторял доктор, доставая свое оборудование и задействуя следы своего злого генетического эксперимента. — Мы удалим его сейчас. К сожалению, анестезия у нас кончилась, так что придется потерпеть, — произнес он с хитрой усмешкой, добавляя стержень ужаса в эту уже безумную ситуацию. Эти слова вырывались, как сокровища неизведанного опыта. Мрак поглотил его, когда он представлял, что его будут мучить. Страх проникал в его душу. Изуку чувствовал резь в животе, мир вокруг темнел. Надежда уходила, уступая место панике. Эта действительность стала его новой реальностью.