Явь.

```

— Мы уходим. — Нет, мы остаёмся. Вокруг никого, кроме них. Их детской перепалке свидетели — лишь безмятежная тишина сонного измерения и путеводный скинт, вдоль и поперёк испещрённый крупными трещинами. — Красотка, это неразумно. Лололошка знает прекрасно, он всё-всё понимает, правда: сон едва восстановился после разрушительной атаки Отца, и, пусть и времени прошло уже порядочно, всё здесь так и трещит по швам. На плечи невыносимым грузом давит молчаливое предупреждение об опасности. — Настолько же, насколько неразумно соваться в незнакомый мир, не имея при себе места, где можно укрыться в случае чего. Джон убеждённым не выглядит. Трёт переносицу под очками и тяжело вздыхает, но выпрямляется, складывая руки на груди, всё-таки готовый его слушать. Может, даже идти на уступки. — Хорошо. Что ты предлагаешь? Лололошка неуютно ведёт плечами, уже не такой уверенный в своей затее. Наверняка Джон с ходу прикинет как минимум под сотню аргументов, почему этот его план — полнейший бред, но пока он стоит молча, терпеливо ожидая ответа, Ло всё же решается сказать: — Я останусь здесь и буду подпитывать скинт силой своей Искры, пока он не окрепнет достаточно, чтобы существовать самостоятельно. Без паразитизма на… мне. — И даже твоя бездонная Вспышка иссохнет, а ты… совсем очеловечишься. Побойся гнева Матери, Первый. — Послушай, я не… С Джоном не хочется ссориться, только лишь объяснить ему своё желание и его причины, но даже воспоминания о кровавых пятнах на ткани белоснежного костюма и фантомная тяжесть обессиленного тела на руках вызывают у Лололошки тошноту. Сказать вслух язык не повернётся. — Ну? Что ты ‘не’, симпампусик? — Забудь. Я остаюсь. Джон молчит бесконечно долгое мгновение, прежде чем пустить по губам усмешку — недоверчивую и издевательскую одновременно. Лололошка кривится: казалось бы, сколько лет уже это видит, а неприятно всё равно, словно впервые. — Хорошо, — Джон громко фыркает и отступает на шаг, когда Ло пытается поймать его за руку. — Ладно, красавчик, как скажешь, — вскидывает раскрытые ладони, как если бы собирался признать собственное поражение, а кончики пальцев едва заметно подрагивают, выдавая его с головой. Расстроен и злится, очевидно, но Лололошка чувствует что-то ещё, а определить никак не может. Блеклая, незнакомая эмоция пробивается сквозь показное раздражение и тут же теряется в беспорядочном ворохе других. — Посмотрим, на сколько тебя хватит. Знает ведь его, как облупленного. Они идентичны на девяносто девять целых и семь тысячных процентов. Он его чувствует даже лучше, чем самого себя. — Джон, подожди! Но Харрис отходит ещё и ещё, не сводя с Ло недовольного взгляда, пока не касается ладонью путеводного скинта. Не глядя очерчивает подушечкой пальца самую глубокую трещину, едва не расколовшую его пополам, и, язвительно ухмыльнувшись напоследок, исчезает в ярком всполохе множества золотистых искр. Лололошка, отчего-то чувствуя себя до ужаса уставшим, шумно вздыхает.

```

— Не надоело ещё грядки полоть? Лололошка щурится, когда резко вскидывает голову, словно бы ненастоящее солнце действительно слепит ему глаза. Джон ухмыляется и сплетает пальцы в замок за спиной, позволяя себе слабость склониться над ним немного ниже — так Ло, чуть вытянув шею, удаётся дотянуться губами до его лица и оставить на щеке смазанный сухой поцелуй. Лололошка улыбается ему, едва заметно кивает и быстрым движением сбрасывает свою куртку на траву, чтобы Джон не испачкал белоснежные брюки, опускаясь рядом. Харрис тут же льнёт к его плечу и щекочет шею дыханием, лезет под руку, не обращая внимания на грязь, зато отмечая залёгшие под ясными глазами тени. Ещё совсем блёклые, едва различимые, но самого факта их появления достаточно, чтобы он начал возмущаться, так и не отлипая от чужого плеча. — Недосыпаешь, красавчик? Эта штука, — Джон неопределённо машет рукой в направлении путеводного скинта. — тянет из тебя все силы и красоту? Или ты так сильно по мне соскучился, что не можешь спать в одиночестве? — Прекрати, — Ло забавно фыркает, игриво отпихивая его от себя локтём. — Тебя не так уж и долго не было. — Но даже этого хватило, чтобы твоя милая мордашка осунулась и погрустнела, разве нет? Бросай свою картошку и пойдём прогуляемся, я нашёл снаружи красивое местечко. — Не могу, Джон, — Лололошка виновато хмурится, качая головой. — И не хочу. И это, вообще-то, морковка. — Ауч, дорогуша! И как давно морковка тебе стала дороже меня? Харрис, намеренно перебарщивая с драматизмом, хватается за сердце и с громким вздохом откидывается на руки, запрокидывая голову. Почему-то кажется, что на этот раз в сонном измерении непривычно пасмурно, несмотря даже на яркое-яркое солнце в синеве искусственного неба. Лололошка приглушённо смеётся, и Джон мгновенно оставляет свой неудавшийся спектакль и ростки неясных тревожных мыслей, чтобы подняться, вновь прикипая к нему всем телом, и накрыть растянутые в искренней улыбке губы требовательным поцелуем.

```

— И как я должен на это реагировать? — Так, словно ты выиграл в лотерею. Лололошка, наверное, и правда невероятный счастливчик. Расскажешь кому, что великий и неповторимый JDH, непревзойдённый гений всех времён, жмётся к нему в кровати и капризно дует губы, упрашивая его вместе выйти прогуляться во внешний мир — никто и не поверит. Жители Хэнфорта, верно, все до одного полопались бы от одной только мысли о подобном поведении местного идола. А у Ло всё в первых рядах: и подумать, и посмотреть, и потрогать. — Красавчик, даже я уже успел здесь заскучать, а я, вообще-то, только вернулся! Тебя ещё не душат эти мрачные стены? Джон недовольно хмурится, ёрзая в безуспешных попытках устроиться поудобнее, пока Лололошка, вздохнув, не вплетает пальцы в его волосы, чтобы убрать его беспокойную голову со своего плеча и лёгким движением перевернуть их, теперь прижимаясь грудью к чужой спине. Харрис в кольце его рук расслабляется и удовлетровённо затихает в ожидании ответа. — Ты сам возвёл здесь эти стены, — тихо отзывается Лололошка, медленно и ненавязчиво, неосознанно даже, скользя ладонью под его одежду. Устраивает её, холодную, где-то на рёбрах, и Джон, старательно игнорируя приятные мурашки по всему телу, накрывает его руку своей через тонкий слой ткани. — Чем они теперь тебя не устраивают? — Ты вянешь тут, как цветочек, красотка. Даже… Джон прикусывает язык, сомневаясь, стоит ли говорить об этом вот так вот, в лоб. Потому что мысли его мрачные тоже, как и стены созданного пустотной магией нового замка. Тяжёлые и навязчивые до ужаса. — Даже что? — Ничего, забудь. Мне просто это очень не нравится. Лололошка ласково целует его за ушком и прижимает к себе крепче, зарываясь носом в и без того растрёпанные волосы. — Ты переживаешь за меня, Джон? Я тронут. — Ты тронутый, симпампусик, это другое. Ло фыркает Харрису в макушку, великодушно прощая ему эту колкость и не раздувая новый бессмысленный спор. — Со мной всё хорошо. Было, есть и будет. Я и не чувствую, что отдаю часть силы на починку скинта, правда. — Так и быть, поверю тебе на этот раз. — Типа, на первый? — Типа, на триста первый, красавчик. Лололошка усмехается, закатывая глаза — Джон не видит, но чувствует это каждой клеточкой тела, и небольно пинает его, как может, совершенно нелепо путаясь ногой в одеяле. — Засыпай, Джон. Нам обоим необходим отдых.

```

— Твоему драгоценному скинту кристально плевать на то, сколько сил ты на него тратишь, красавица. Прекращай. — Мы это уже обсуждали. Мой ответ не изменился. Джон протяжно мычит, оставляя сухой поцелуй на чужом виске. Привычно прячет эмоции и переживания за маской беззаботности и крепче сжимает объятия, когда Лололошка тихонько вздыхает, податливо растекаясь по нему мягкой безвольной лужицей, и запрокидывает голову ему на плечо. Такой расслабленный и открытый. — Нет?... — Нет. Ожидаемо, но попробовать стоило. — Ну же, Лололошка! В этом мире нет опасной среды или враждебно настроенных существ, нет никакой необходимости торчать здесь сутками напролёт. Пора выбираться из скорлупы, что думаешь? Сурово нахмуренные брови говорят о мыслях Ло всё и даже больше — раньше, чем он открывает рот. Лололошка больше не забывает: воспоминания свежи настолько, словно это случилось только вчера. Он потерял многих людей за свою долгую жизнь, но день, когда Джон безжизненно хрипел, истекая кровью у него на руках, а он сам из последних сил отбивался от местных монстров, скитаясь по лесу в поисках хоть какого-нибудь укрытия для них обоих, оставил на нём особенно глубокий след. Как шрам, только где-то внутри. Он не хочет повторений. Не собирается больше так рисковать. — Если ты ничего из этого не встретил, Джон, не значит, что этого нет. Харрис сжимает зубы, чтобы случайно не сжать чужое тело, доверчиво вверенное в его руки, подобно стальным тискам. Заставляет свой голос звучать бодро и игриво, когда прижимается щекой к виску Ло и плавно покачивается из стороны в сторону. — Ну ты-то где угодно умудришься найти проблемы, да, симпампусик? — Ты не видел, но я закатил глаза. Джон возмущённо фыркает, льнёт к нему ещё ближе и неудобно выгибает шею, заглядывая в его лицо. Ло лукаво щурится и показывает ему язык. Харрис драматично широко распахивает глаза. Лололошка смеётся, и этот чистый звук отдаётся мягким теплом в грудной клетке. Джон улыбается тоже, пусть даже ему сейчас совсем не до смеха. Потому что тогда — не показалось. Ло может веселиться и отмахиваться сколько угодно, но теперь он выглядит ещё более измождённым, чем прежде, а на сонное измерение словно бы действительно опустились вечерние сумерки. Небо мрачное, как стены их нового замка. Темнее даже, чем было в Архее. Беспокойство копошится под кожей потревоженным пчелиным ульем. Заглушает голос разума. Заставляет действовать необдуманно. Джон резво вскакивает на ноги, без труда вздёргивая следом за собой и Лололошку. С отточенным годами мастерством игнорирует его удивлённый взгляд, небрежно стряхивая с их одежды несуществующую грязь. — Посмеялись и хватит. Лололошка, растерянный и растрёпанный, ещё не успевший оправиться от ленивой расслабленности, растёкшейся по венам вместо крови, порядком ослабший из-за непрекращающейся передачи бесценной силы Начала в бесполезный камень, непривычно легко поддаётся твёрдой хватке на запястье. Харрис знает, что времени у него совсем немного, поэтому торопливо шагает чётко по направлению к путеводному скинту, пока Лололошка не сообразил, что происходит. Всего секунда — и идти становится тяжело. Ло упирается, тянет его назад, заставляя остановиться. Слишком бледный и раздражённый. — Пойдём, — с нажимом шипит Джон, дёргая его за руку. Неосознанно и сам перенимает чужое настроение. — Сколько можно здесь тухнуть! — Джон. — Ты хоть представляешь, сколько всего пропускаешь? — Джон, нет. Харрис отмахивается от его слов, как от чего-то совсем незначительного, прикладывает больше силы и сжимает пальцы крепче. Настойчиво тащит его за собой. — Да-да, красотка, обязательно поплачешь о том, какой я плохой, потом… Лололошка вспыхивает, как спичка. Эмоции разгораются подобно сухой траве при пожаре. Он цедит, как мантру своё грёбанное ‘нет’, злится и вырывается — не всерьёз, он не хочет с ним ссориться, только не с ним, особенно когда здесь друг у друга есть только они, но Джон, кажется, настроен чересчур решительно. У Джона Дейви Харриса несносный характер, а у Лололошки тяжёлая рука. В мирной тишине сонного измерения глухой звук удара кажется слишком громким. Слишком. Ло замирает, удивлённый, будто сам от себя подобного не ожидал. Джон отшатывается, выпуская чужую руку из хватки. Растерянно моргает, не до конца доверяя собственным ощущениям. Прижимает ладонь к горящей щеке. Кончики пальцев слабо подрагивают, искрясь чистой силой. Харрис сам взрастил её в себе изнуряющими тренировками. Сам воспитал в себе привычку бить первым, словами или магией, потому что ненавидит боль. Сам себя сейчас пытается убедить, собирая поплывшие мысли в кучу, что перед ним стоит не враг, а Лололошка; что вступать с ним в схватку вовсе не надо — даже если он, не сдерживаясь, ударил его в ответ на вырвавшееся из-под чуткого контроля беспокойство. — Ты… Лололошка успевает перехватить его руку за секунду до того, как они оба натворят ещё больше дел. Тянет на себя, вжимает грудью в грудь и цепко впивается пальцами в плечо и талию. Джон, потерянный и напряжённый, горячо выдыхает ему в самое ухо. — Прости меня. Боги, я не должен был!... Лололошка держит его крепко, впечатывает в себя так же, как несколько секунд назад впечатал кулак в его лицо. Больно. Запястье саднит. Стыдно. Он чувствует, как колотится сердце Джона, и его собственное подстраивается под этот сумасшедший ритм. Страшно. — Извини. Всполохи пустотной магии гаснут, едва показавшись, а Джон тряпичной куклой обмякает в его руках. Тоже почему-то напуганный. Наверное, обиженный. Уязвлённое достоинство царапает изнутри клетку рёбер, подначивая ударить его тоже, ответить хотя бы словами, а не безропотно принимать глупые извинения и ненавязчивые ласки. Лололошка касается сухими губами его лба, бережно заправляя пряди волос у лица за уши. Прячет виноватые глаза, тычется носом в шею и снова целует нежную кожу. Щекотно и тепло. — Я не… — …Не хотел, да? Джон хмыкает, когда Ло замолкает, осознавая всю нелепость собственных слов. Хотел или нет, но он сделал. — Мне не стоило… — Как и мне. Я был слишком резок, признаю. Не злись на меня, красавица. Лололошка больше не держит его, но обнимает только крепче. Крупно вздрагивает, когда руки Джона, повисшие бесполезными плетьми, наконец приходят в движение. Харрис касается его тоже, успокаивающе гладит вдоль позвоночника и жмётся щекой к плечу. — Пойду с тобой, куда скажешь, — на грани слышимости шепчет Ло, тяжело выдыхая. Невольно расслабляется под чужими ладонями. Чувствует кожей мелкий кивок Джона и путается пальцами в его волосах, отстраняясь. — Мы же поговорим об этом потом? — Уже поговорили, симпампусик, успокойся. Харрис выбирается из его рук, отступает на шаг и перехватывает отчего-то дрогнувшую кисть — на этот раз несмело, куда осторожнее, чем прежде. С очевидным вопросом заглядывает в глаза. Облегчённо улыбается уголками губ, когда Лололошка молча кивает, и не глядя шагает назад. Ло послушно следует за ним, даже зная, куда именно они направляются. В слабо мерцающем свете скинта лицо Лололошки выглядит ещё более истощённым и бледным — Джону многих усилий стоит промолчать и не скривиться от пожирающей нутро тревоги. — Итак… Ло неуверенно мнётся, чуть крепче сжимая чужие пальцы. Кажется, что его безграничная вина на долгую секунду отзеркаливается в глазах Джона, но её тут же сметает волна непонятного страха, и это беспокоит. — Джон, что… Харрис качает головой, жмурясь, и укладывает их ладони на едва тёплую поверхность камня — по разные стороны от самой крупной из трещин. Лололошка вздрагивает. — Просто… иди за мной, ладно? По следу моей энергии. Золотистое сияние скинта становится ярче, и их обоих прошивает короткой дрожью. — Джон, я не… Харрис пытается ухмыльнуться, но у него выходит лишь кривая улыбка. Вымученная и нервная, но всё равно ободряющая. Знакомая и родная. Сощуренные лукавые глаза, полные смертельной усталости, не отпускают до последнего. Лололошка опускает веки, не успевая даже подумать о том, в каком мире они окажутся. — Пора просыпаться, симпампусик.

```

В ушах стоит гулкий звон. Звук заунывный, раздражающий, и Лололошка хмурится, силясь открыть глаза и разобраться, что не так с его Искрой, раз он чувствует себя настолько плохо после простейшего перемещения. Беглого взгляда из-под полуоткрытых век оказывается достаточно, чтобы понять, что место, где он находится, ему незнакомо, а ещё — выцепить совсем рядом сгорбленную фигуру Джона и смутно ощутить вес его ладони в своей руке. Уже этого с лихвой хватает, чтобы Ло расслабился и прикрыл глаза, позволяя блаженной пустоте поглотить его сознание вновь.

```

Когда он снова приходит в себя, Джон всё ещё рядом, бродит из стороны в сторону беспокойным призраком; намного более взвинченный, чем в прошлый раз, и Ло щурит воспалённые глаза в безуспешных попытках сфокусировать зрение на нём. Хочется позвать его по имени, протянуть руку и схватиться пальцами за краешек его белоснежного халата, чтобы остановить это бездумное мельтешение — но сухие губы размыкаются, а он не издаёт ни звука, конечности совершенно отказываются сотрудничать, и Ло только раздражается на свою дурацкую беспомощность и мерзкий механический писк аппаратов где-то прямо под ухом. Он уже слышал подобное в больницах Хэнфорта и других прогрессивных мирах, быть может, они… Джон, кажется, замечает признаки жизни и без как таковых активных проявлений, потому что вздрагивает и замирает, прежде чем мучительно медленно, словно бы даже напуганно поворачивает голову в его сторону. — ...Ло? — сипло и как-то непривычно растерянно шепчет Харрис, вмиг оказываясь рядом. — Эй, Ло, ты слышишь меня? Лололошка дважды моргает ему в знак согласия, надеясь на какую-нибудь их мистическую двойниковую связь, которая поможет Джону понять этот невербальный сигнал. Харрис нависает над ним хищной птицей, окидывает встревоженным взглядом непонятные гудящие мониторы на стене, и призрачным намёком на ласку касается его ладони. — Ты понимаешь, что я говорю, Ло? Он пытается, правда пытается ответить или хотя бы снова подать немой знак осознанности, но голова внезапно начинает болеть так сильно, словно кто-то принимается увлечённо забивать в неё раскалённые гвозди. Лололошка жмурится, а голос Джона быстро теряется во всё нарастающем писке приборов. Они делят панику одну на двоих: Ло бессмысленно хватает губами воздух, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой, и мысли в голове цепляются друг о друга, путаются, словно бы норовя разорвать его череп изнутри — любая попытка подумать ощущается подобно самой искусной пытке; осознаёт не себя даже, только Джона — в самом эпицентре этого хаоса, бледного и потерянного. Кожа горит адским пламенем в тех местах, где касается Харрис, и Ло хочется кричать, хочется вопить во всю глотку и сорвать голос до безжизненной хрипоты, потому что больно невыносимо и страшно, как никогда не было даже перед самой Смертью. Искажённое бурей эмоций лицо Джона плывёт и смазывается, словно на неудачной фотографии, и Ло моргает в отчаянных попытках согнать мутную пелену с глаз; взаправду задыхаясь, он из последних сил цепляется за него, как за путеводную звезду, даже если знает, что опасно — слишком легко оцарапать пальцы об острые грани и обжечь ладони этим обманчиво мягким теплом. Действительно больно становится, когда звуки вокруг множатся втрое, а силуэт Джона внезапно совсем теряется на белом фоне. Его оттесняют назад, и неожиданная помеха сливается для Лололошки в одно сплошное ослепительно-яркое шумное пятно. Пальцы оцарапаны, а обожжённые ладони горят, и он обмякает тряпичной куклой, потеряв единственный свой ориентир; позволяет себе оступиться и упасть — безвольно свалиться в уже знакомые ледяные объятия бесконечной темноты.

```

Сознание возвращается очень нехотя и по частям: первыми приходят ломота в теле и пульсирующая боль в висках. Следом — уже знакомый монотонный писк. Лололошка чувствует себя лучше, чем в предыдущие подобия пробуждения, но его Искра всё ещё не справляется с последствиями… чего? Вряд ли это ранение или любая другая травма, но что тогда? Неужели итог его бездумного переливания энергии в путеводный скинт? Ло её силы вообще не ощущает, и это пугает — он сам себе кажется слишком жалким и маленьким, непозволительно слабым и уязвимым. Пальцы рук непроизвольно вздрагивают, и Лололошка чувствует сухое тепло чужой кожи. Джон снова рядом. Потому что Бог любит троицу, наверное. Но подумать, какой конкретно из всех ему знакомых, Ло не успевает — Харрис вскидывает голову и едва не скидывается весь целиком с хлипкого стула от резкости этого движения. Он выглядит чрезмерно уставшим даже для себя со своей дурной привычкой объявлять бойкот биологическим потребностям организма, увлекаясь очередным исследованием. У него до странного несовершенная укладка, глубокие тени под глазами, а цвет лица уже ближе к палитре серого, но Джон улыбается ему нежно и ласково, как и обычно. Лололошка мгновенно осекается и одёргивает сам себя за невидимый поводок, отгоняя эту мысль подальше: как это ‘как обычно’? Откуда оно взялось вообще? Харрис всегда филигранно выводил его из себя бесконечными дерзкими и наглыми ухмылками, а сейчас-то что? Сейчас Джон сжимает его ладонь так осторожно и трепетно, словно Лололошка вдруг сделался хрустальным, касается губами тыльной стороны в лёгком поцелуе и смотрит-смотрит-смотрит, кажется, не до конца веря собственным глазам. — Я позову твоего врача, — говорит Харрис, поднимаясь на ноги, и исчезает за дверью быстрее, чем Ло успевает хотя бы попытаться ему возразить. Лололошка злится на него и на себя тоже, потому что нечего бросать его одного в неведении и нечего валяться здесь беспомощным овощем, неспособным даже подать голос; потому что какого, к чёрту, врача, если барахлит Искра? Это лечебница для мироходцев? И, если да, то почему всё вокруг такое… обычно-больничное? Ло не понимает, к чему это всё вообще, ведь раньше как-то и сами справлялись — на силе Искр и самопальных эликсирах. Он почти успевает поймать за хвост мысль о том, что и с тем, и с другим ему вполне мог бы помочь Джон, когда дверь палаты открывается, реагируя сигналом на ключ-карту, и впускает внутрь Харриса и… Лололошка широко распахивает глаза и невольно издаёт звук — задушенный утробный хрип, хотя хочется вскрикнуть, подскочить на месте и, возможно, ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не какой-нибудь дурной сон. — О, ничего не говори, я тоже очень рад тебя видеть, — Ровоам Кэлхун, сжимая в тонких пальцах пластиковый планшет, приветливо ему улыбается. Ровоам Кэлхун, самый что ни на есть живой и настоящий. Никакая не проекция и, кажется, даже не автоматон. Лололошке хочется спросить ‘где мы?’ и ‘что произошло?’, но Кэлхун подходит ближе и бросает внимательный взгляд на показатели приборов, мягко касаясь ладонью его груди. Ло ещё слишком далёк от истерики с попытками встать и разнести всё здесь в щепки, но это всё равно странным образом его успокаивает. — Я серьёзно, не пытайся пока болтать, ладно? — Твоим связкам нужно время, чтобы восстановиться! — Джон выглядывает из-за его плеча, тоже мельком косясь на экраны где-то над его головой, и едва успевает увернуться от лёгкого шлепка по руке. Ровоам, его лечащий врач, — это, должно быть, очень плохая шутка — закатывает глаза и записывает что-то в свои бесчисленные бумажки. Сосредоточенно хмурится, задумчиво поджимая губы. — Джон, оставь нас. Харрис замирает на середине движения где-то за его спиной, и Лололошка позволяет себе слабую улыбку, когда через несколько секунд томительного молчания он выдаёт категоричное ‘нет’. — Джон, мне надо поговорить с ним и провести осмотр. Ты знаешь, это необходимая процедура. — Поговоришь в моём присутствии. — Джон, — с нажимом повторяет Кэлхун тоном, не терпящим возражений, но Харрис только корчит гримасу ему в ответ. — выйди, или мне придётся вызвать охрану. У Джона в глазах удивление пополам с недоверием. Он приспускает очки на кончик носа и щурится, пуская по губам злую усмешку, но Ровоам утыкается в свои записи, не удостаивая его даже взглядом. Лололошка испытывает нечто очень близкое к восхищению, когда Харрис вдруг хмыкает, резко разворачивается на пятках и вылетает в коридор. Умудряется хлопнуть даже магнитной дверью. Без него становится слишком пусто и слишком не по себе, но Кэлхун выдыхает с явным облегчением и опускается на стул рядом, прижимая к груди планшет и закидывая ногу на ногу. — А теперь о твоём самочувствии. Лололошка чувствует себя жутко уставшим, а ещё фантомную боль где-то висках. Ровоам задаёт ему странные вопросы, светит фонариком в глаза и, пока Ло смаргивает с ресниц рефлекторные слёзы, запускает пальцы в его волосы, осторожно ощупывая голову. Лололошка огрызнулся бы, будь у него силы и возможность — к чему весь этот бессмысленный бред, если проблема очевидно в его ОМП? Неприятная процедура заканчивается раньше скудного запаса его терпения. Кэлхун вздыхает, откладывая планшет в сторону, посылает ему кривую ухмылку и осторожно треплет по плечу. Обещает Ло полное обследование через пару дней, когда он чуть придёт в себя и свыкнется с сознательным существованием, и строго-настрого велит ему отдыхать и ни о чём не беспокоиться. У самого порога он, опомнившись, возвращается за своими бумагами и предупреждает его о скором визите медсестры. — Ничего такого, — Ровоам улыбается в ответ на его выразительный взгляд. — просто витаминные капельницы. Видел бы ты себя со стороны… Жуть просто. Без обид. Он машет ему рукой, выходя, и Лололошка цепляется взглядом за мелькнувшую в дверном проёме фигуру Джона. Тот рвётся к нему в палату, но Кэлхун преграждает ему путь и, подхватив под локоть, уводит за собой куда-то вглубь по светлому коридору. Ло до последнего старательно вслушивается в их удаляющиеся шаги. Он немного теряется во времени, послушно следуя совету Ровоама — проваливается в беспокойную дрёму, раз за разом едва не подскакивая на месте от неясной тревоги. То и дело косится на яркую кнопку вызова персонала между мутными пробуждениями. В незнакомом месте и непонятной ситуации ему, бывалому бойцу и весьма смелому парню, слишком одиноко и страшно без Джона на расстоянии вытянутой руки. Обещанная медсестра появляется, по ощущениям, всего через пару часов — Лололошка отвлекается от путанных мыслей на тихий стук, а затем магнитная дверь негромко пищит, открываясь. В палату заглядывает смутно знакомая молодая девушка. Ло требуется всего пара-тройка секунд на осознание, и ему начинает казаться, что всё это — одна большая и очень глупая шутка. Светлые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, очки в роговой оправе на переносице, белоснежный выглаженный халат и дежурная улыбка на губах. — А вот и я. Как твои дела? Бейджик с лаконичным ‘Молли’ на груди. Лололошка моргает. Девушка проходит в комнату, оставляет на прикроватной тумбе термос с запиской ‘тёплый чай!’ и милым сердечком в самом углу — явно написанной корявым почерком Джона — под слоем скотча, бросает на него быстрый изучающий взгляд исподлобья и отступает к окну, чтобы приоткрыть его и поднять плотные жалюзи. — Духотища, согласен? Лололошка, может, и согласен, но с превеликим удовольствием послал бы её за вопросы, на которые он чисто физически не способен дать ответ, о чём она прекрасно осведомлена. — Не дуйся, красавчик, — Молли фыркает и игриво подмигивает ему, оборачиваясь через плечо. Ло упускает момент, когда она успевает оказаться уже у раковины и даже надеть медицинские перчатки. — Я не пыталась тебя задеть. Он утомлённо прикрывает глаза, пока она чересчур сосредоточенно возится с его рукой: тщательно обрабатывает кожу антисептиком, готовит инфузионную систему, устанавливает иглу. Никак не реагирует на скрип, с которым девушка подтаскивает к его постели стул, чтобы проконтролировать процесс, чем, судя по шумному вздоху со стороны, её даже расстраивает. Ему совсем не хочется думать, как она оказалась в его реальности. Не хочется думать вообще ни о чём. Хочется лишь снова почувствовать собственную силу и себя — в безопасности, а ещё Джона рядом. Вот и всё. В его картине мира всё это, в общем и целом, неразрывно связано.

```

Кэлхун запрещает Джону появляться даже на пороге его палаты — объясняет своё решение необходимостью тишины и покоя для правильного восстановления, но даже так Лололошка пару раз улавливает краем уха обрывки их ругани прямо за дверью. Ло плевать на причины и, на самом деле, на своё состояние тоже, ведь всего несколько дней в изоляции и неведении превращаются для него в самую изощрённую пытку. Даже скудный арсенал развлечений не спасает его, беспомощно прикованного к больничной койке, от одолевающих и без того идущую кругом голову от тревожных мыслей. Об этом мире, об Искре, обо Сне и о Джоне. О том, что всё-таки произошло. Тоскливое одиночество скрашивает только Молли, стабильно передающая ему чай от Джона, и Кэлхун, неизменно хмуро отслеживающий все его показатели. Зато голос возвращается неожиданно скоро, опровергая все неутешительные прогнозы — Молли страшно бледнеет и хватается за сердце от испуга, когда в очередной её визит он совсем слабо огрызается в ответ на её дурацкую шутку и тут же судорожно закашливается. Девушка заботливо поит его некрепким чаем и осторожно гладит по напряжённому плечу дрожащей рукой. Лололошка морщится от мерзкого травяного привкуса на языке, пока она торопливо собирает вещи и убегает, напоследок пообещав сейчас же позвать к нему его лечащего врача. Ровоам действительно распахивает дверь его палаты всего через несколько минут, с траурным лицом волоча за собой унизительную и жалкую даже на вид инвалидную коляску. Лололошка, полусидя на постели, делает страшные глаза и готовится высказать этому горе-учёному весь запас ругательств и оскорблений, накопленный за миллионы лет жизни. Даже если начнёт харкаться кровью, кусками собственных органов или осколками скинтонита. Даже если придётся попрощаться с возможностью нормально разговаривать ещё на несколько месяцев или лет. Да хоть навсегда — он ведь не из шибко болтливых, ну право слово. — Я туда не сяду, — хрипит категорично, не позволяя Кэлхуну даже рта открыть. Предупреждает на грани угрозы, словно бы и правда сможет ему что-то сделать. Чтобы он, Первый, Междумирец, один из сильнейших ныне живущих существ, опустился так низко? Начало и Эграсса, может, простили бы ему этот крохотный момент слабости, но он сам себе — нет. Вместо попыток его успокоить и уговорить Ровоам удивляется: и правда заговорил! Он деловито поправляет очки и что-то быстро записывает, почти фанатично бормоча незнакомые медицинские термины себе под нос. Однако, несмотря на свою увлечённость, он возвращает безраздельное внимание к Ло практически сразу, верно, кожей чувствуя его пронзительный взгляд. — Прости, парень, — Кэлхун с искренним сожалением поджимает губы и разводит руками. — Иначе никак. А Лололошка злится. Злится, прекрасно осознавая, что иначе сейчас действительно никак. Злится на отчего-то виноватое лицо горе-учёного. Злится, когда Ровоам помогает ему, будто несчастному переломанному во всех местах калеке, перебраться с койки в инвалидное кресло. Злится на себя самого, обычно способного сворачивать голыми руками целые горы, сейчас беспомощного, как котёнка. Кэлхун зачем-то накидывает ему на ноги мягкий вязаный плед и берёт на себя управление коляской по пути на давно запланированное комплексное обследование. Лололошка думает ‘докатился’ и мрачно усмехается собственным мыслям. Смертельная усталость накатывает поразительно быстро — Ло безучастно обмякает в кресле, когда, после парочки тестов, ему под кожу вводят иглу для сбора крови на развёрнутый анализ. Больше не возмущается и не пытается болтать: сил едва хватает, чтобы держать глаза открытыми, а в висках вновь начинает пульсировать навязчивая боль. Он предельно послушно выполняет указания врачей, желая лишь поскорее покончить со всем этим и крепко уснуть, вернувшись в палату. Чувствует укол вины и до жалкого робкой радости, когда где-то на периферии показывается знакомая до мельчайших деталей фигура Джона, а внушительные ребята из местной охраны не пускают его даже в коридор отделения. Не хочется, чтобы кто-то важный и дорогой сердцу наблюдал его в настолько уязвимом положении. И плевать, что за тысячи лет совместной жизни и путешествий Харрис видел его таким уже не раз и даже не сотню. Больным, раненым, обессиленным и на тончайшей грани от ледяных объятий Смерти. Джон провожает их с Кэлхуном немигающим долгим взглядом, почти ощутимым физически даже на расстоянии через толстое стекло.

```

— Добрый день! Лололошка вздрагивает, с кряхтением опускаясь на постель, и неохотно оборачивается на источник звонкого голоса. Его физиотерапевт, совсем молодой на первый взгляд парень, приставленный к нему лично Кэлхуном, гордо показывает ему большой палец и отмечает что-то в его медицинской карте. — На сегодня хватит, — говорит он, не отвлекаясь от записей, и Ло, уставший, так же не глядя, согласно кивает. — Ты молодец, отлично справляешься. Он треплет его по волосам и торопливо прощается с ним до следующей встречи. Едва дверь за ним закрывается, ‘источник звонкого голоса’ резво проходит глубже в просторную светлую комнату. — Здравствуйте! — юная девушка солнечно улыбается, приветствуя его снова. Лололошка щурится. Рыжие волосы и щенячьи карие глаза. Он определённо видел её где-то раньше, но точно не должен был сейчас: Кэлхун милостиво познакомил его со всеми специалистами, принимающими участие в процессе его реабилитации, и её в объёмном списке не было. — Ты… Вы кто?... Девушка растерянно хлопает пышными ресницами и громко ойкает, вытягивая из-под халата бейдж. На удивление, помогает — имя Матильда могло бы дать ему столько же информации, сколько и её внешность, но оно пробуждает старые, древние даже, воспоминания о бесконечных метаниях между Поэной и Эрессией. Мелкая пометка с аббревиатурой какого-то учебного заведения сеет в глубине души вполне оправданные сомнения. Из воровки в медики, значит? — Можно на ‘ты’! — она, кажется, совсем его не помнит. — Вас должны были предупредить, Молли попросила подменить её здесь сегодня, а ещё… вот. Матильда ставит на тумбу у кровати неизменный термос с запиской от Джона на металлическом боку и передаёт уже в руки ещё одну: на неаккуратно оборванном листке незнакомым почерком написано ‘не скучай’. Лололошка сминает её в кулаке и впечатляюще метко швыряет в мусорку. — Так что, с тебя капельница? — Да, — девушка кивает, с важным видом надевая перчатки. — но Вы не переживайте, я в этом хороша. О, а ещё таблетки, господин Кэлхун велел передать Вам: принимать трижды в день за полчаса до еды. Лололошка безразлично пожимает плечами и откидывается на подушку, скучающе наблюдая за её суетливыми движениями. Алгоритм действий уже выучен наизусть. Он, не особо успевая как следует подумать, что творит, перехватывает её руку, когда она собирается закрепить ёмкость с препаратом на штативе. — Ты знаешь, что со мной случилось? О, естественно она знает. Обязана, иначе бы никто не выдал ей ключ от его палаты. Ло слишком устал от неизвестности — буквально все сотрудники, контактирующие с ним, включая Кэлхуна, увиливают от ответов на его вопросы или вовсе их игнорируют. Матильда дарит ему милейшую улыбку, осторожно избавляется от слабой хватки на своём запястье и опускает его руку обратно на постель, возвращаясь к своему занятию. Лололошка сверлит её настойчивым взглядом снизу вверх, даже не моргая. — Мне говорили… — она поджимает губы, тяжело вздыхая. — То есть… Ваш муж был очень убедителен, когда просил весь медицинский персонал… и меня лично… ничего Вам не рассказывать, пока его не будет рядом. Простите. Ло хмурится, но медленно кивает на её слова. Не то чтобы он сильно горит желанием доставлять ей целую кучу проблем своими неудобными вопросами. Едва Матильда оставляет капельницу в покое и присаживается на стул рядом с его кроватью, сосредоточенно затихая и, кажется, мимикрируя под предмет местного интерьера, до него с приличным таким запозданием доходит: ого, муж. Он замужем, с ума сойти.

```

— Лололошка! Ло давится воздухом, испуганно подскакивая на постели. Родные руки тут же бережно подхватывают его, помогая сесть поудобнее, и шустро колдуют над навороченной больничной кроватью, регулируя угол наклона спинки. У Джона радостно блестят глаза и подрагивают кончики пальцев. Кэлхун заходит в палату следом, привычно спокойный и собранный. Оно и понятно, ведь это же не он сходил с ума от невозможности увидеть любимого человека и ждал встречи бесконечно долгие дни. Лололошка едва не закатывает глаза, а Харрис чересчур показательно его игнорирует, цепляясь ледяными от нервов пальцами за запястье Ло. Кстати, о пальцах — у Джона на безымянном переливчато блестит кольцо. Ещё одно, точь-в-точь такое же, слабо оттягивает тонкую цепочку на его шее. Лололошка щурится, склоняя голову набок. ‘Ваш муж был очень убедителен…’ — Это моё? — спрашивает негромко, быстро усвоив урок: уже пару раз получил строгий выговор за наплевательское отношение к своему здоровью, и ощущать себя отруганным ребёнком ему совсем не понравилось. Харрис застывает хрупкой восковой фигуркой, широко распахнув глаза, кажется, в совершенно искреннем удивлении. — …Твоё, конечно, — отвечает с заминкой и так же тихо, бережно накрывая украшение на груди свободной ладонью. — Скажи ещё что-нибудь, я… Лололошка ласково усмехается. — Скучал по моему голосу, Джон? Харрис крупно вздрагивает и тут же, требовательно нахмурившись, оборачивается на Кэлхуна, словно бы спрашивая о чём-то без слов. Ровоам вздыхает с оттенком театральной усталости и лениво машет на него рукой — этого хватает, чтобы Джон, не засомневавшись ни на секунду, бросился к Ло на кровать. Он прижимается к нему с такой трепетной осторожностью, будто боится, что он рассыпется в пыль прямо у него на глазах, удобно устраивает голову на плече и жмётся ближе, обнимая поперёк живота. Едва не мурлычет, когда чувствует, что Ло слабо приобнимает его в ответ. Окружённый чужим теплом, впервые за долгое время чувствуя себя настолько умиротворённым, Лололошка наконец-то позволяет себе просто расслабиться и один за другим отсчитывает его тихие размеренные вдохи. Кэлхун, выдержав короткую паузу, вежливо прокашливается, привлекая к себе внимание. Джон демонстративно утыкается холодным носом Ло в шею, но Ровоаму, закатившему на это глаза, оказывается достаточно и того, что хотя бы Лололошка поднимает на него взгляд. Он трясёт бумагами с результатами его анализов и обследований и говорит, что с подобным на своей практике сталкивается впервые. Ло не до конца понимает, каким таким ‘подобным’ и скептично выгибает бровь — ему слишком странно слышать что-то об опыте, рабочем и жизненном, от человека, который потратил сотни лет на попытки воздвигнуть собственную идеальную Империю, а потом и вовсе загремел в Тюрьму Времени, но он всё равно кивает болванчиком, позволяя горе-учёному думать, что он говорит не сам с собой. Лололошке не то чтобы есть дело до его болтовни, пока Джон горячо дышит ему в шею, пуская приятные мурашки вдоль позвоночника, а он сам невесомо скользит подушечками пальцев по его телу вверх: оглаживает бок через слои одежды, мягко сжимает острое плечо. Осторожно дотрагивается до лица и вздрагивает, замирая. Волна вины обрушивается на него внезапно, неотвратимым и разрушительным стихийным бедствием. Неприятные воспоминания наполняют водой лёгкие и заставляют абсолютно беспомощно задыхаться под собственной тяжестью. Ровоам замолкает. Джон приподнимается, чуть отстраняясь, чтобы взволнованно заглянуть ему прямо в глаза. Ло нерешительно касается его скулы, разглядывая выученные наизусть черты, словно впервые. Никакого следа на коже нет, но он и без видимых последствий прекрасно помнит, что сделал. От промелькнувшей мысли о том, что он забеспокоился об этом лишь спустя столько дней, на душе становится ещё более гадко. — Больше не болит?.. Джон хмурится, растерянно хлопая ресницами. Ласково жмётся щекой к родной ладони, но, очевидно, не понимает. — Я ведь ударил тебя, — поясняет Ло на всякий случай и сам мгновенно осознаёт, насколько глупо это звучит. Разве мог Джон забыть, что он сделал? Но выражение лица Харриса после его слов становится совсем потерянным, а Кэлхуна где-то за его спиной — напряжённым и встревоженным. — Что?.. Хочется фыркнуть от абсурдности ситуации. Джон пытается перехватить его руку, но Лололошка одёргивает ладонь, словно ошпарившись. — Я… Договорить или хотя бы объясниться не позволяет внезапный писк одного из аппаратов, к которым Ло всё ещё подключен. Ровоам нервно поправляет очки на переносице, за локоть грубо стаскивая Джона с постели, и, не задумываясь, жмёт на яркую тревожную кнопку, что так влекла Ло всё это время. Джон, в непонятной панике буквально давясь невысказанными словами, успевает лишь сорвать цепочку с кольцом со своей шеи и торопливо вложить её Лололошке в ладонь, прежде чем Кэлхун сгребает его за шиворот и выставляет за дверь. Секундой позже в залитую ярким светом палату врывается толпа взволнованных медиков, а Ло мучительно жмурится и едва слышно стонет из-за вновь безжалостно прострелившей виски боли.

```

— Я не понимаю, что ты хочешь, чтобы я сделал, Джон. — …Выполнял нормально свою грёбанную работу, Кэлхун. Разве я много прошу? Лололошка просыпается не вовремя — он понимает это легко и быстро: по пониженным до шёпота голосам, шипящим ноткам и звенящему напряжении в интонации у обоих. Ло тихонько выдыхает и перекатывает затылок по неудобной больничной подушке в сторону звуков, не открывая глаз. Даже не глядя чувствует, каким внимательным взглядом в него впивается Джон, замирая и, судя по едва слышному шороху одежды, заставляя Кэлхуна сделать то же самое. — …Я говорил тебе. Ты сам видел. МРТ и анализы не выявили никаких отклонений от нормы, он… — Не могли они ничего не выявить!.. Ты слышал его, чёрт возьми. Ты сам слышал. — Джон, это может… — Не надо меня увещевать, я просто хочу, чтобы ты ответственнее относился к своим задачам. Я доверил тебе своего мужа. — Джон, возьми себя… — Посмотрел бы я на тебя, если бы на месте Ло лежала Райя. — Джон. Джон замолкает на несколько бесконечно долгих секунд, и Ло кажется, что его сердце болезненно ухает куда-то вниз, когда он снова подаёт голос. — …Ни разу. За всё время, что мы вместе, он ни на кого и никогда не поднимал руку. Кэлхун, ни разу. По крайней мере, при мне. Тем более — на меня. — Ты… — Так что проверь всё ещё раз, будь добр. Протри очки и не спи, пока будешь просматривать результаты, договорились? Лололошка сухо сглатывает, сжимая в отчего-то дрожащих пальцах белоснежную простынь. Навязчивое чувство тревоги расползается внутри, надёжно засев где-то под рёбрами и пустив цепкие корни в сердце. — Джон, мы уже… Харрис отмахивается и очевидно нервничает, не собираясь слушать и идти на компромисс — в его голосе звенит сталь, когда он перебивает Кэлхуна, не позволяя ему закончить фразу. — Мы договорились, Ровоам? Он задаёт вопрос, но звучит всё равно, как утверждение. Не спрашивает — приказывает. Оставляет последнее слово за собой и единственный верный вариант дальнейших действий: прислушаться и сделать, как было сказано. Кэлхун понимает. Слышит в голосе отчётливую угрозу и готовность идти по головам — даже если то будут головы его друзей. Кэлхун не спорит. Лололошке нестерпимо хочется открыть глаза и остановить это — подозвать Джона к себе, почувствовать тепло и безопасность, коснуться его и успокоить взвинченные нервы лёгкой улыбкой и щекотным поцелуем в центр ладони. — …Хорошо. Я сделаю. Ровоам шумно вздыхает, шурша бумагами, и выходит за дверь, не желая продолжать бессмысленный диалог и развивать его до масштабов ссоры. Магнитный замок щёлкает, по ощущениям, совсем отрезая их от остального мира. Джон едва слышно выругивается себе под нос, обессиленно опускаясь на край кровати, и Лололошка сжимает зубы, чтобы не вздрогнуть, когда он берёт его ладонь в свою, мягко переплетая их пальцы. — Просто будь в порядке… Лололошка не открывает глаз и не отвечает. Ни на слова, ни на прикосновение. А Джон больше ничего не говорит.

```

— Давай, ложечку за… эм… мужа? Лололошка смотрит на Молли так, словно, если бы он мог, то вежливо уступил бы ей место на больничной койке. Желательно, в палате с мягкими белыми стенами, где тишина и стерильность, а ещё смирительная рубашка. Девушка закатывает глаза и недовольно хмурится, почти угрожающе тыкая в него ложкой с йогуртом. После небольшой перепалки в попытках отвоевать право поесть самостоятельно и пары десятков озвученных вариантов, где и как эта ложечка может оказаться, если Ло не ляжет смирно, выглядит действительно пугающе. Лололошка закатывает глаза тоже, нехотя открывая рот под издевательски протянутое ‘самолётик летит…’, и у Молли во взгляде загорается поистине дьявольский огонёк, когда она уверенным движением подносит очередную ложку почти безвкусного десерта к его губам. А в следующую секунду дверь палаты издаёт уже порядком приевшийся слуху писк, реагируя на ключ-карту. Лололошка вздрагивает, рефлекторно поворачивая голову на звук. — Да ты издеваешься надо мной. Молли шипит разъярённой дворовой кошкой. Йогурт мажет по коже мимо рта красочно и органично, как цветной акрил по холсту под умелой кистью художника. — Убери руки от моего мужа, женщина. Джон косо ухмыляется им обоим, не стесняясь возмущаться с самого порога. Молли фыркает, ничего ему не отвечая, — не удосуживается даже обернуться на него, лишая его ежедневной порции своего презрения — и деловито тянется к тумбочке за салфетками, стреляя глазами в Ло. Харрис оказывается рядом быстро и незаметно, лёгким тычком в плечо заставляя её отодвинуться, и склоняется над Лололошкой, хитро улыбаясь. А потом бережно обхватывает пальцами под челюстью и демонстративно медленно слизывает йогурт с его щеки. Лололошка кривится и получает за это смешок под ухо и звонкий поцелуй прямо поверх влажного следа. И ещё один — в уголок глаза. Ещё — в кончик носа. И ещё — точно в губы. Джон, довольный своей выходкой, выпрямляется, совершенно намеренно игнорируя позеленевшую от отвращения девушку совсем рядом, а затем протягивает Лололошке… букет. — Цветы? Цветы. Красивые. Нежные. Ло щурится, навскидку определяя в композиции незабудки и фиалки, а ещё пару симпатичных веточек какой-то травы. Харрис едва слышно фыркает, кивая, и дымчато-серая бумага шуршит, когда он передаёт букет Молли. Даже у неё на секунду теплеет взгляд, стоит ей невесомо коснуться кончиками пальцев хрупких лепестков. — Анемоны. И эустомы, — она коротко усмехается, безошибочно читая немой вопрос в глазах Ло, и услужливо называет незнакомые ему цветки. Лололошка благодарно кивает, а Молли определяет под эту красоту небольшую вазу и бросает на Джона долгий взгляд. Дикая смесь привычного раздражения, лёгкой горечи и странного понимания в глубине её зрачков сбивает Ло с толку, но он не успевает подумать об этом как следует. Харрис вновь оказывается прямо перед глазами, непривычно весёлый и энергичный в сравнении с последними днями, перетягивая всё внимание на себя. — У тебя хорошее настроение? — Ло склоняет голову к плечу, внимательно осматривая его с головы до ног, почти буквально сканируя его взглядом. На самом краю сознания неприятно копошится странное ощущение. Сомнение. Подозрение. Неясный страх. — У меня сюрприз! — гордо заявляет Джон в ответ, театрально кланяясь и пафосно зажимая знакомый пластиковый прямоугольник ключ-карты меж пальцев. Лололошка молча и очень невпечатлённо вскидывает бровь. Харрис ласково усмехается его выражению лица и без лишних слов прикладывает карту к магнитному замку, после характерного щелчка широко распахивая дверь. Ло подбирается. Молли тяжело вздыхает, устало откидываясь на спинку стула. Джон делает приглашающий жест рукой, а в следующую секунду в дверном проёме показываются две синеволосые макушки. Родные и знакомые до болезненной рези в уголках глаз. Девочки. Его девочки. С торжественным ‘та-дам!’ нараспев Харрис затаскивает их обеих внутрь и гордо улыбается, подпирая спиной открытую дверь. — Ра… Райя! — Лололошка подскакивает на постели так резво, что Молли дёргается за ним следом, упираясь ладонью ему в грудь, чтобы уберечь его от нелепого падения. — Окетра! — Ло! Лололошка бесконечно долгие секунды не может поверить собственным глазам, а девочки замирают прямо у его постели, подрагивая от радости и нетерпения, пока Молли, фыркнув, наконец не даёт им молчаливую отмашку — и тогда Ло оказывается зажат в крепких тисках сразу двух пар рук. Кто-то всхлипывает и осторожно гладит по голове, Ло держит кого-то из них за руку, а нос щекочут пряди их волос, и глаза отчего-то сами по себе начинают слезиться. Райя мягко сжимает его ладонь в своей и по-сестрински нежно целует в висок, а Окетра прижимается щекой к его макушке и, жмурясь, едва слышно шепчет ‘это ещё не всё’. Лололошка не успевает спросить, о чём она: расслабленную фигуру Джона у двери накрывает внушительная тень, и порог палаты медленно переступает Джодах. У Ло сердце ухает куда-то вниз, а уголки губ, растянутых в улыбке, сводит секундным спазмом: его почти не узнать без гордо расправленных за спиной массивных крыльев, но это всё ещё он, такой же, каким он его знает и помнит. Растерянный вопрос едва не срывается с губ, но Лололошка решает: потом. Сейчас он тянет к Джодаху дрожащую руку, поджимая губы, чтобы позорно не расплакаться, и Окетра чуть отодвигается, позволяя ему подойти ближе и прикоснуться к Ло тоже. Лололошка жмурится, глухо всхлипывая, когда тяжёлая ладонь ласково треплет волосы. Сотни лет вместе с Джоном в опасных и увлекательных путешествиях по непохожим друг на друга мирам, несомненно, бесконечно ценны и дороги его сердцу, но он… Он так сильно скучал по ним. Глаза стекленеют даже у Молли, тактично притихшей в сторонке. Джон давит довольную улыбку, с прищуром наблюдая трогательную сцену воссоединения с порога, и едва заметно кивает, кидая быстрый взгляд в сторону коридора. Лололошка замечает краем глаза новое движение и поворачивает голову к двери. По позвоночнику словно пускают мощный разряд тока: в груди сжимает так, что дышать становится тяжело. Воздуха вмиг оказывается катастрофически мало. В глазах на секунду темнеет. Мир нечётко смазывается и плывёт, а счастливая улыбка застывает на губах нелепой карнавальной маской. Ло с головой накрывает ледяной волной ужаса. Искреннего, почти животного. В палату заходит Дилан. Дилан под руку с Ричардом. — Что вы… Как ты… Жуткий хрип царапает и без того раздражённое горло. Ло дёргается, неосознанно отталкивая от себя Окетру, и цепляется похолодевшими пальцами за больничную простынь. Дилан замирает в паре шагов от его постели, хмурясь. Не зло — растерянно и обеспокоенно. Одним взглядом ругается и спрашивает, в чём дело. Ричард рядом расстроено поджимает губы, а глаза блестят несправедливой, незаслуженной обидой. Живой. Лололошка видит, как часто вздымается грудная клетка под футболкой в привычном зелёном цвете. — Эй, Ло?... Ричард подходит ближе, протягивая ему руку, несмело и осторожно, как если бы пытался успокоить загнанного зверя. Райя рядом напрягается. Окетра тревожно переглядывается с Джодахом. Джон, теперь не такой расслабленный и самодовольный, отталкивается от двери, и тоже делает пару шагов к ним. — Ты… Необъяснимая паника грызёт изнутри рёбра. Сердце колотится заполошно, как запертая в клетке раненая птица. Страшно и больно, а ещё почему-то очень хочется закричать. Кажется, что иначе его не поймут и не услышат. — …Т-ты же умер. Ричард живой и юный. Энергичный, дышащий. У Лололошки перед глазами его лишённая ярких красок фотография на гранитном памятнике и сухой, безэмоциональный голос Дилана в ушах. ‘Заснул и не проснулся’. Ричард едва не оступается на ровном месте — остаётся стоять на ногах лишь благодаря крепкой руке Дилана, надёжно ухватившей его за плечо. Пальцы у Ди отчего-то слабо дрожат. — Что ты несёшь? Лололошка рвано хватает раскалённый воздух сухими губами и с трудом фокусирует затравленный взгляд на Джоне. — Ты что… Ты создал его автоматона?... Ло не контролирует голос — вопрос звучит, как обвинение. В последний раз он обращался к нему с такой интонацией ещё в Архее, когда Харрис, забывшись, вновь едва не назвал автоматонов своими вещами. Простыми игрушками. Даже после того, что Ло рассказал ему о событиях в Хэнфорте. Разочарование, обида и тихая, шипящая злость в его голосе заставляют Джона отшатнуться, как от удара. У Окетры с ресниц срываются новые слёзы, больше не счастливые, а испуганные, и Джодах мягко обнимает её за подрагивающие плечи, когда Ричард медленно присаживается на край больничной кровати, нерешительно касаясь напряжённой ладони Ло. Руки у Ричи оказываются по-человечески тёплыми, каких не было ни у кого из жителей островного Хэнфорта. Лололошка помнит, как шипел на общажных соседей с их ладонями-ледышками. Он игнорирует неконтролируемую дрожь в теле и подступающие слёзы, давится несвязными словами и мерзким комом в горле, требовательно протягивая свободную руку к Дилану — тот настороженно вкладывает свою ладонь в его и крупно вздрагивает, когда Ло неожиданно крепко сжимает пальцы, почти сразу отпуская, чтобы следом судорожно вцепиться в запястье Райи. Тёплые. Словно живые люди. — Ло, что происходит? Молли, тревожно бегая глазами от одного к другому, медленно поднимается на ноги, незаметной тенью проскальзывая к двери вдоль стены. Никто не обращает внимания. Все взгляды направлены на Лололошку. Растерянные, напуганные. Словно это он здесь сошёл с ума, а не они, раз считают, что живой мертвец в их компании — это совершенно нормально. Джон хмурится, и рваные движения с головой выдают его нервозность, когда он грубавато отпихивает Ричарда в руки Дилана, занимая его место на краю постели. Лололошке удаётся сделать нормальный вдох только после того, как Харрис привычно переплетает их пальцы. Касание успокаивает, заземляет, но… недостаточно. Не так, как могло бы. Не так, как уже бывало. Словно чего-то не хватает. Чего-то невероятно важного. — Дыши, вот так, — Джон кивает, стараясь сохранять выражение на лице расслабленным и не сжимать его руку слишком сильно. Лололошка кожей чувствует его напряжение и пристальные взгляды друзей. До тошноты тяжёлые и навязчивые. — Ло? — Я… Я не… Дилан. И ты. Вы же оба были со мной там. У Ричарда глаза большие-большие, кипящие гремучей помесью несовместимых эмоций. — …Ты был мёртв. Я видел твою могилу. Прежде, чем Ричарду удаётся сказать в ответ хоть слово, возвращается Молли. Громко, намеренно создавая лишний шум, чтобы отвлечь их внимание. Тяжёлая дверь палаты распахивается, и она молча пропускает внутрь Кэлхуна, совсем нехотя заходя за ним следом. Вид у Ровоама даже хуже, чем в тот раз, когда он впервые приволок с собой инвалидную коляску. Райя поджимает губы, крепче сжимая плечо Ло, и медленно, сокрушённо качает головой на немой вопрос в его глазах. Кэлхун сурово хмурится и проходит дальше, останавливаясь прямо позади Джона. Харрис вытягивается по струнке, замирая, словно в ожидании смертного приговора. Ровоам резким, нервным движением поправляет очки и мельком просматривает медицинскую карту Ло, будто надеется найти там если не ответы на все вопросы, то хотя бы малейшие зацепки. — Что последнее ты помнишь? Лололошка почти физически ощущает, как напрягается Джон и затаивает дыхание Райя. Голос Кэлхуна звучит сухо и отстранённо: ни грамма эмоций, лишь бесстрастный профессионализм. Время будто замедляется, превращаясь в вязкую патоку. — ...Сон? — неуверенный ответ срывается с губ слабым шёпотом. Он не знает, что от него хотят услышать. Пальцы Джона непроизвольно сжимаются на его ладони. Сильно, едва не до боли. Дилан шумно выдыхает, удерживая Ричарда под руку. Ровоам качает головой. — Расскажи, пожалуйста, что тебе снилось? Мне нужны подробности, Лололошка. — Нет, я… Я имею в виду... сон. Мой сон. Сонное измерение. Которое разрушил Отец ещё в Архее. Отец… Эграсселя. Тадмавриэль, Джон. Ты же заставил меня уйти оттуда. Лололошка встречается взглядами с Харрисом — и в ответ на него смотрят так болезненно, печально и тревожно одновременно, что сердце сбоит и, по ощущениям, точно пропускает парочку ударов. — Ты же помнишь? — он едва не с мольбой заглядывает в родные глаза. — Ты так и не дал мне восстановить скинт до конца. — Какой скинт. Ниточка надежды безжалостно рвётся под пальцами перетянутой струной. Собственное сравнение кажется настолько буквальным, что Ло страшно опустить взгляд на свои дрожащие руки и увидеть на пальцах кровь. — …Путеводный? — О чём ты. Лололошка вздрагивает. Крупно, всем телом, и Джон дёргается с ним вместе, бледный и потерянный. Он не выглядит так, будто пытается шутить. Но и Ло ведь не шутит тоже. — Подожди, ты сказал… Тадмавриэль? Джон, это… — Нет, вы просто не… — Что вообще… — Тихо! Громкий хлопок заставляет всех подскочить и мгновенно затихнуть. Кэлхун прокашливается, складывая руки на груди, и шумно выдыхает, хмуро оглядывая Ло. Лололошке начинает казаться, что границы реальности нечётко расплываются, и теперь отдельными кусками дрейфуют в пустоте. А он среди них. Маленький и совершенно беспомощный. Одинокий. — Лололошка. Голос у Ровоама трескается и ломается, словно его заставляют глотать осколки стекла. Его статная фигура перед глазами дрожит и смазывается. — Была авария. Ты слышишь меня? ДТП, Ло. Всё вдруг теряет очертания. Значение, смысл. Звуки исчезают, остаётся только сумасшедший ритм сердца и нестерпимый звон в ушах. Они настолько оглушительно громкие, что хочется с головой спрятаться под тонкое одеяло в попытках хоть как-то защитить себя от этого. На Ло снежной лавиной внезапно обрушивается всё то, что смущало его с самого момента пробуждения. Силы Искр. Люди вокруг. Крылья Джодаха. Ричард. — Последние полгода ты провёл в коме. — говорит Кэлхун. И реальность окончательно рушится.

```

— Это неправда. Авария. Кома. Черепно-мозговая травма. Полгода. Бред же, в самом деле. Нет ни истерики, ни слёз. Потому что Лололошка отказывается верить. К чему распыляться на ерунду? Он знает, что всё это было. Он жил эту жизнь. Долгую, местами трудную, всегда наполненную событиями. Вместе с Джоном. — Ло… Тон Кэлхуна по-прежнему серьёзный, врачебный. Неприятный. Его не хочется слушать. Ло с трудом давит желание отвернуться и по-детски накрыть уши ладонями. — …Эй, вы… вы что, хотите сказать, что он… врёт? Взволнованный голос Окетры звучит глухо, словно из-под толщи воды. — Тише будь, сказал. Нет. Сколько ещё раз мне надо это повторить? — Джон огрызается на неё, даже не оборачиваясь. Расстроенный, взвинченный и нервный. Всё ещё сидящий у Ло на постели и держащий его за руку. Лололошка словно на рефлексе сжимает его пальцы, стараясь отвлечь и успокоить, но, кажется, делает только хуже. Джона нездорово потряхивает. Ло бессмысленно разглядывает то его бледное лицо, то мельтешащие туда-сюда фигуры близких, пытаясь собрать оборванные осколки реальности воедино. Безуспешно. — Тогда?… — Похоже, конфабуляции в контексте амнезии и органического поражения мозга. — …А человеческим языком можно?.. — усталым, бесцветным голосом просит Дилан. Ричард рядом согласно кивает. Джон только больше раздражается, но Райя предупреждающе шипит на него, а Ровоам отвечает сам. Мягче, чем сказал бы Джон, но сухо. Официально. Как по методичке. — Повреждение мозга вследствие аварии спровоцировало амнезию. Провал в памяти, если угодно. А человеческий мозг, он… не любит пустоты. Он старается заполнить их. Обрывки снов, чувств, воспоминаний… Всё это. Он выстроил из них свою версию реальности. Неспециально. Это типичная защитная реакция. Лололошка щурится, прижимаясь щекой к подушке. Звучит всё равно заумно, а ещё неправдоподобно. Неестественно. Не как что-то, что могло с ним произойти. Он всё ждёт, когда Джон улыбнётся, может, толкнёт его в плечо и признается, наконец, что всё это глупый розыгрыш, а потом они вместе пойдут изучать очередной новый мир. Этого не происходит. Молли, превозмогая открытую неприязнь, даже приносит Джону воды и предлагает ему успокоительное, но Кэлхун качает головой в отказе вместо него, и девушка, юркой тенью скользнув к двери, исчезает в ослепительной белизне больничного коридора. — Эй, Ло, ты правда совсем ничего не помнишь?... Дилан недовольно пихает Ричарда в бок. Райя неодобрительно щурится на него из-под очков. Джон шумно выдыхает сквозь зубы. Заплаканная Окетра выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание, и Джодах крепче сжимает её плечи, позволяя на себя опереться. Лололошка отвечает, не глядя ни на кого из них, словно адресует слова белоснежному покрытию потолка. — Я… помню. Всё помню. Джон был там. Вы все были. И ещё… Ло окидывает их всех быстрым взглядом, словно пересчитывая по головам. Самые близкие. Родные. Все здесь, кроме… — А где Эграсса? Окетра закрывает глаза, размазывая по щекам остатки макияжа, упирается лбом в крепкое плечо Джодаха, и её хрупкая фигура беззвучно сотрясается в череде сдавленных всхлипов. Райе не удаётся скрыть дрожь в руках. Дилан и Ричард переглядываются друг с другом, но ни один из них не подаёт голоса. А Джон смотрит на него с такой глубинной тоской во взгляде, что сердце болезненно сжимается, глухо стукаясь о клетку рёбер. Словно бы прощально. Как перед приговором. — Эграссель умер, Ло. Так просто. Без предупреждений и обиняков. Сухой факт из справочника неожиданной пулей в лоб. Умер. Лололошка не понимает. Если… если Ричард здесь жив, разве не должен Эграссель тоже? Быть живым. Рядом. Может, сидеть вместе с Джоном у его ног и держать его за другую руку со своей сладкой улыбкой на губах? — …Авария, — тихо говорит Райя вместо Джона, позволяя ему выдохнуть. Берёт Ло за вторую руку вместо Эграсселя, заставляя его давиться рваными вдохами. — Вы были вдвоём. В машине. Он на водительском. Ты не помнишь? Лололошка помнит Слияние, клинки Марка в их руках и светлую тоску в глазах Эграссы. Помнит вину, сожаление, жгучую ярость и беспомощную обиду за подобную несправедливость. Помнит шёпот, сравнимый разве что с тихим шелестом листвы в начале осени. ‘Не думал, что у смерти настолько родные руки’. — Я… Слова застревают в горле вязким комом. — Это ведь мы его убили. Я. Своими руками. По телу Джона словно проходит выламывающая кости судорога. Он смотрит на Ло так, будто тот только что взял на себя вину за гибель целого мира. Дышать становится тяжело, как если бы шею, хрупкую и уязвимую, туго перетянули колючей проволокой. Делать вдохи — больно и немного с привкусом крови. Эграссель, наверное, тогда чувствовал себя так же. — …Оставьте нас, — просит Джон. Тихо, надломлено, непреклонно. Не просьба, приказ. Он смотрит только на Лололошку. Цепляется за него, как за единственное истинное подтверждение реальности. Дилан и Ричард поднимаются первыми. Джодах с тихим кивком уводит Окетру следом. Кэлхун хмурится и, кажется, собирается возразить, но Райя перехватывает его взгляд и молча качает головой. Она мягко целует Ло в висок, прежде чем поднимается с кровати. Кожа в месте невесомого касания болезненно горит. Дверь за её идеально ровной спиной закрывается с глухим щелчком. — Джон, — негромко зовёт Ло, устало прикрывая глаза. — Я помню всё, как будто это случилось только вчера. Оно правда было. Я не сумасшедший. Харрис едва заметно кивает и мягко касается его костяшек губами, чуть крепче сжимая пальцы — простой, но до краёв наполненный неприкрытой нежностью жест. — Конечно, нет. Ты не сумасшедший, Ло. Это просто… И в этот момент Лололошка вдруг ясно осознаёт, что именно не давало ему покоя. Джон, он.. Его поцелуи теперь ощущаются странно: приятно, конечно, но страшно до жути, если закрыть глаза и не смотреть на его лицо. Лололошка больше не чувствует его, как раньше, Искра внутри не отзывается трепетом на схожую силу совсем рядом, не тянется навстречу — без энергии своей Вспышки Джон не кажется ему таким же знакомым, как и прежде. Ло многих усилий стоит не вырвать истерично руку из его цепкой хватки. — Расскажешь мне?... — негромко спрашивает Джон. У него голос дрожит от едкой смеси беспокойства и напряжения, и Лололошке отчего-то вдруг становится страшно, но он кивает, а уголки его губ трогает слабая улыбка. Джон — его якорь. Быть может, если он выслушает и поймёт, остальные тоже перестанут смотреть на Ло как на больного. И Лололошка рассказывает. Поначалу совсем тихо, с трудом преодолевая неясный страх и жуткие хрипы в горле, но Джон слушает, а не крутит пальцем у виска, и голос Лололошки смело крепнет с каждым новым словом. Про непохожие друг на друга миры и вселенные. Про мироходцев, междумирцев и магию, древнюю, могущественную, подвластную им. Про Начало, Эграсселя и великую силу Искр. Он говорит про Даливарику, яркую и солнечную; про Алотерру, воскрешённую из пепла павшей Империи; про Междумирье, где грань между кошмарами и реальностью оказалась стёрта; про невыносимо жаркий Миср и его золотые пески; про Иллию, нудную учёбу и будоражащие душу тайны островного Хэнфорта; про сумрачный Архей — во времена расцвета и на грани падения. И ещё про много-много других миров, в которых он успел побывать. Они успели. Вдвоём. Ло вспоминает их первую встречу с тёплой улыбкой на губах, и мягкий упрёк незаметно просачивается в голос, когда он рассказывает о том, как Джон тогда выбросил его в портал Отправления, даже не планируя возвращать назад. — …Это было ужасно грубо. Мы все поначалу считали тебя злодеем. — А потом? — А потом случился Архей. И в этом — всё. О хрупких ростках доверия между ними, о связи, сперва совсем слабой, что легко было спутать с влиянием Слияния, но очень скоро переросшей в нечто большее. Двойники. Вынужденные спутники. Партнёры. Возлюбленные. Джон словно бы издевательски тянет губы в фальшивой улыбке и шутит, мол, их сердца и судьбы прямо-таки спаяны сварочным швом, они настолько друг друга любят, что даже в других мирах, реальностях и вселенных вместе. А в глазах у него веселья ни на грамм. Лололошка с тоской упоминает Слияние и ощущение безграничной силы, их общей силы, на кончиках пальцев. Рассказывает, с каким трудом они вдвоём одолели Отца, подняв родной мир с колен и остановив всеобщее слепое поклонение помешанному на власти монстру. Глаза намокают сами по себе, когда он говорит про Эграсселя и его трагическую судьбу, вновь обвиняя Отца в таком исходе. В какой-то момент Джон напряжённо замирает, хмурясь, будто что-то в словах Ло особенно сильно его цепляет. — Ты… ты говоришь про Тадмавриэля? Джон бережно стирает слёзы с его щёк подушечкой большого пальца, а Лололошку буквально прошивает дрожью отвращения вдоль позвоночника от произнесённого вслух имени. — Не называй его так, — Ло не успевает себя одёрнуть. Слова выходят резкими, хлёсткими. Джон вздрагивает. — Он… он был чудовищем. Эграсса мучился по его вине миллионы лет. Архей едва не погиб из-за его жажды власти. Он… Лололошка качает головой, чувствуя кипящий комок бессильной ярости в груди. Отец бы мог умереть ещё хоть тысячу раз, сколько угодно мучительно и болезненно, и этого всё равно оказалось бы недостаточно, чтобы расплатиться за все совершённые им грехи. Не за родной мир на грани гибели. Не за миллионы искалеченных судеб. Не за смерть Эграсселя. — Ло, он… Он помогал нам. Мне. После аварии. И раньше тоже. Мы с ним в хороших отношениях. Здесь. Кровь словно бы леденеет в жилах. Голос Джона, непривычно тихий, осторожный, озвучивающий тщательно подобранные выражения, мешается с навязчивым звоном в ушах, когда он неохотно рассказывает Ло об Отце. Том же, но совсем другом. О том Тадмавриэле, что всегда был рядом после катастрофы, несмотря на тяжёлую утрату любимого сына. Что отвозил Джона в больницу и сидел вместе с ним в мрачных коридорах сутками напролёт в ожидании новостей. Об Отце, который извинялся перед врачами за его срывы и ежемесячно перечислял внушительные суммы на его банковскую карту, потому что содержание в клинике оказалось очень дорогостоящим, или самостоятельно покрывал больничные счета, если Джон упрямился и отказывался принимать деньги. Лололошка мог бы поверить во что угодно, сказанное губами Джона. Безоговорочно, без сомнений, всем сердцем и душой. Но в это… — Я не знаю, кем он был в… Архее, да? Но здесь он… кто угодно, но не чудовище. Он отказывается. Тадмавриэль, любящий сына и искренне по нему скорбящий? Готовый протянуть руку помощи не ради собственных корыстных целей? — Ты шутишь, да? Он же способен только на разрушение. Он стольких убил, он… — Хватит. Одно простое слово, а ощущается, как удар по лицу наотмашь. Так же неожиданно, так же больно. Горящие несогласием глаза Джона, его напряжённые плечи, твёрдость в голосе… — Ты защищаешь его? — …Ты бредишь, Ло. Тебе стоит отдохнуть. — Я… Фраза обрывается тихим вежливым стуком в дверь. Лололошка прикусывает язык. Джон оборачивается. В палату осторожно заглядывает Райя и, не спрашивая разрешения, с несколько виноватой улыбкой заходит внутрь, держа перед собой телефон. — Извините, — она кивает им обоим по очереди, поджимая губы. Немного неловкая, но отчего-то довольная. — Это тебя, Ло. Из динамика раздаются чуть искажённые помехами голоса. Отдалённо знакомые. Лололошка не успевает спросить, кто, зачем и почему: Райя подходит ближе, вновь занимая место на краю его постели, и поворачивает телефон экраном к нему, а у Ло на глазах тут же наворачиваются новые слёзы. — Нежного пробуждения, красавец, — Винс ослепительно улыбается прямо в камеру, игриво вскидывая бровь, и небрежным движением поднимает яркие очки с цветными линзами с переносицы на макушку. Где-то на фоне приглушённый девичий голос ругает кого-то за брошенные на полу вещи. Ещё через секунду из-за плеча Кавински выглядывает взволнованная Кейт. Она сдувает растрёпанную чёлку со лба и энергично машет в экран, наваливаясь на Винса так, что почти выталкивает его за пределы обзора камеры. Мгновением позже в кадре появляется Калеб. Непривычно мягкая улыбка прячется в уголках его губ. Никакой больше наигранной неприязни и строгого ‘комиссар’, и это почему-то задевает особенно больно. — Мы летим к тебе, Ло! Райя мягко улыбается, поглаживая пальцами свободной руки его запястье. Лололошка щурится и трёт покрасневшие глаза, отворачиваясь от камеры. Он не решается сказать о том, что и их лица он в последний раз видел лишь на холодном бесцветном граните. Калеб с ухмылкой показывает ему открытый сайт авиакомпании, где, очевидно, бронирует им рейс. Они все живые. Радостные. Сорвались собираться к нему с другого конца земного шара, едва узнали, что он очнулся. Он не собирается расстраивать и их тоже. — …Я буду ждать, — хрипло говорит Ло, заставляя себя слабо улыбнуться им в ответ. Винс фыркает, кажется, собираясь сказать что-то ещё, но Кейт толкает его в бок, выхватывая телефон у него из рук, и, мельком показав Ло разбросанные по полу чемоданы, быстро прощается, напоследок звонко чмокая камеру. Вызов завершается. — Ну, я, пожалуй, пойду, — Райя блокирует экран, ласково сжимая его руку, и поднимается на ноги, бегло оглядывая притихшего Джона. — Ты отдыхай, ладно? Я… Они вздрагивают синхронно, когда Харрис неожиданно встаёт за ней следом. Всё ещё хмурый и напряжённый, пусть и слегка смягчившийся после звонка ребят. Джон качает головой на вопросительный взгляд Райи и избегает смотреть на Лололошку, но всё равно с тихим вздохом наклоняется, чтобы оставить на его щеке поцелуй. То, что он был прощальным, Ло понимает не сразу. — Джон? Но Харрис ничего говорит и не отвечает, словно не слышит вовсе — только подхватывает растерянную Райю под локоть и выходит вместе с ней из палаты. Не оборачиваясь.

```

Новый день встречает Лололошку головной болью, свинцовой тяжестью под веками и неприятным послевкусием несостоявшейся ссоры на языке. Поругаться с Джоном из-за Тадмавриэля — даже звучит абсурдно. Лололошка хочет увидеть его, избавиться от мерзкой недосказанности и напряжения, убедиться, что никто из них не сошёл с ума. Что у них всё по-прежнему и единственный спор, какой может возникнуть между ними по этому поводу — это каким способом Отца лучше прикончить. Но Джон не приходит. Лололошка проваливается в беспокойную дрёму — перед глазами, как кадры старого фильма, мелькают обрывки смутных воспоминаний, а ему никак не удаётся как следует ухватиться ни за один из них, чтобы рассмотреть детальнее. Настроение от неясной путаницы в мыслях стремительно портится, и когда Молли заглядывает к нему во время утреннего обхода со скудным завтраком, чаем от Джона и стабильной шуткой-минуткой, он совершенно несправедливо и очень грубо на неё огрызается. Молли не выглядит обиженной, лишь немного удивлённой: фыркает и закатывает глаза, замирая к нему полубоком — но и Ло не находит в себе лишних сил и желания на чувство вины и никчёмные извинения. В висках пульсирует так, словно его несчастную голову с каждой секундой всё сильнее сжимают крепкие металлические тиски. Он думает, что пуля в лоб сейчас была бы для него высшей степенью милосердия. Ближе к обеду его навещает Кэлхун — и не один. Он дежурно интересуется его самочувствием, не особо вслушиваясь, и не задерживается надолго: взвинченный и хмурый, он уходит по каким-то наверняка невероятно важным делам так же быстро, как и пришёл, оставляя Ло наедине с Диланом и Ричардом. Здесь, в стерильной белизне больничной палаты, они оба смотрятся до ужаса неуместно. У Лололошки на краю сознания возникает ощущение, что с ними, вместе и по отдельности, он проводил время где угодно, только не в местах, подобных этому. — Док велел нам подлатать твою бедовую голову, — Дилан усмехается и падает на стул, с мерзким скрипом подвигая его ближе к кровати, а Ричард замирает у его постели, и Ло сдвигается, подбирая под себя ноги, чтобы освободить ему место. — …И твою дырявую память, — Ричи улыбается, опускаясь на жёсткий матрас, и опирается на руки, окидывая Ло внимательным взглядом. — Думаешь, можно говорить ‘дырявая память’, когда память, как таковая, вообще отсутствует? — задумчиво тянет Дилан, щурясь. — Или подмена воспоминаний считается? — А ‘бедовая голова’, по-твоему, звучит лучше? — Ричард вскидывает брови, склоняя голову к плечу, и Ди закатывает на него глаза, умудряясь дотянуться, чтобы пихнуть его ногой. Шуршат бахилы. Ричард, оскорблённый в лучших чувствах, хватается за сердце. — И какая ещё память? Ло тебе что, SD-карта? Дилан снова пытается его пихнуть, но Ричи мастерски уворачивается и со смешком добавляет: — И не говори так, будто он какой-то жулик и забыл всё специально, ты… — Чувак!.. Их голоса теряются на фоне тупой непрерывной боли. Будто кто-то увлечённо бьёт молотом по наковальне прямо внутри его черепной коробки. Ло в расфокусе смотрит в улыбчивые лица парней и на поверхность мыслей всплывает не догадка даже — а чёткое знание: это всё должно быть не так. Он, Лололошка, не должен сидеть, молча наблюдая и слушая. Ему бы шутить и смеяться с ними вместе, игриво толкаясь и чувствуя, как губы болят от широкой улыбки, потому что так было всегда. Здесь, не в Хэнфорте. Где бы это ‘здесь’ ни было. Но он ощущает себя лишним, неуместным, чужим — для них конкретно и всего этого мира в целом. Как новогодняя декорация посреди городской площади в период летнего фестиваля. — …Потише, — коротко просит Ло, и ему не приходится даже повышать голос, ребята и без того замолкают мгновенно. — Что там с моей памятью?.. — Отсутствует, — с идеально ровным лицом резюмирует Дилан, закидывая ногу на ногу, и вальяжно откидывается на спинку стула. Ричард фыркает, но быстро сдувается под недовольным взглядом Ло. — Ладно-ладно, — он вскидывает раскрытые ладони вверх в успокаивающем жесте. — Кэлхун сказал нам поболтать с тобой о нашей… эм. Жизни? Чтобы простимулировать память или что-то вроде, так что… — Так что тебе от нас никуда не деться, — подхватывает Дилан, буднично пожимая плечами. — Сиди и слушай. Лололошка криво усмехается и смиренно кивает. Они старательно обходят стороной тему их последнего разговора и начинают рассказ с самого начала. Новый учебный год, новая школа, шумный стадион и их неловкая первая встреча. Ди называет это переломным моментом, а Ричард говорит ‘так мы познакомились’. Ло затихает, обхватив руками колени, и изо всех сил старается сосредоточиться на их голосах. — …Вы с Джоном и Эграссой уже тогда не разлей вода были, все вместе к нам перевелись… И парни, по очереди перехватывая друг у друга инициативу, рассказывают всё, перебрасываясь воспоминаниями, словно лёгким мячиком для настольного тенниса. О том, как всё-таки завязалась их дружба. О Джоне, которого в то время был способен выносить только Ло. Об учёбе, скучных уроках и подростковых шалостях, сводящих с ума абсолютно всех и каждого. — И в день выступления мы впятером два часа ютились в туалетной кабинке, потому что… — …И ещё столько же потом провели у директора… Школа, трогательный выпускной и универ — один на всех. Эграссель отказался разлучаться с Ло и Джоном, Джон отказался разлучаться с Ло, Ло отказался разлучаться с ними всеми, а Ди и Ричи просто смирились, тихо радуясь, что друзья останутся рядом. — Джон каждый день едва не в слезах жаловался, что физически не способен сдать экзамены на одном уровне с нами. — …То есть? — То есть, настолько плохо. Лето. Каникулы. Первая совместная пьянка на ночёвке и необдуманное признание Джона, положившее начало их с Ло отношениям. Дилан гримасничает, с театральным мастерством имитируя рвотные позывы, когда вспоминает их первый поцелуй той тёплой ночью. Ло поджимает губы, а Ричи приглушённо смеётся. Церемония поступления, первый курс, общежитие вместо стен родного дома, жуткий стресс и сессии между семестрами. Шэрон, переведённая по обмену студентка, которая поначалу казалась хорошей девушкой. — …А мы с Джоном сразу сказали, что она стерва, — ‘ну я же говорил’ тоном бормочет Дилан, и Ричард кривится, слишком очевидно не горя желанием развивать эту тему. Ло механически кивает на их единогласное ‘ошибка молодости’ в качестве заключения. Парни смеются, не уставая с теплом вспоминать бесчисленные неловкие и забавные ситуации, в которых они всегда, так или иначе, оказывались замешаны вместе, а Лололошке хочется закричать во всё горло, но он заставляет себя натянуто улыбаться с ними за компанию. Он прекрасно может представить, как Джон, будучи увлечённым студентом, засиделся после пар в лаборатории и оказался там заперт, потому что уборщица его не заметила. Может представить, как Эграссель, виновато склонив голову, извинялся перед их преподавателем на следующий день. Может представить даже себя, лезущего за Джоном на шестой этаж по пожарной лестнице, вскрывающего окно шпилькой для волос, одолженной у первой попавшейся на глаза девчонки в общаге. Но исключительно гипотетически. Как что-то, что вполне могло бы произойти, а не как уже прошедшее событие. Не как воспоминание из беззаботных студенческих будней. Ричард продолжает болтать, периодически перебиваемый Диланом, а Лололошка слушает их и ничего не чувствует, кроме пугающе яростного отторжения. Вообще ничего. Нет даже сомневающегося ‘возможно’, в голове только резкое и категоричное, почти отчаянное ‘нет’. Ло слушает историю своей жизни, как рассказ о ком-то чужом и далёком. Так бывает, когда друзья вдруг собираются посплетничать, и им совершенно неважно, знаешь ли ты человека, ставшего предметом вашего обсуждения. И это жутко до мурашек и дрожи в пальцах, почти до онемения вцепившихся в больничную простынь. — Вот, а потом… Они втроём синхронно вздрагивают, поворачивая головы на звук открывшейся двери. Лололошка не знает, сколько прошло времени, но, судя по строго сощуренным глазам Райи, больше, чем изначально планировалось. Она с кивком проходит внутрь, подзывая кого-то мягким жестом. Вслед за ней порог палаты переступают Окетра и Джодах. Ло неуютно ведёт плечами. — Смена караула, — фыркает Дилан, лениво потягиваясь, не обращая внимания на возмущённое выражение на лице Окетры. — Держись, чувак. Он поднимается на ноги и обнимает Ло, кажется, так крепко, как только может, прежде чем потянуть Ричарда за рукав, игнорируя и его ворчание тоже. — …Не сильно устал? — негромко интересуется Райя, оказываясь слишком близко. Ло качает головой, когда она кладёт прохладную ладонь ему на лоб, и едва сдерживает почти истеричный порыв отбросить её руку. — Нормально. Теперь ваша очередь? — Ло кидает на Окетру быстрый взгляд из-под ресниц и хлопает по постели, приглашая её присаживаться, и она послушно опускается рядом, неловко заламывая пальцы. Райя скомкано желает им удачи и скрывается за тяжёлой дверью, увлекая за собой Дилана и Ричи. Лололошка вздыхает, стараясь отвлечься от навязчивой боли и морально приготовиться к новой порции абсурдного бреда, которым его накормят за милую душу, под конец уверенно обозвав это его жизнью, но Окетра только усмехается с оттенком горечи в уголках губ и уныло пожимает плечами: — Я, если честно, даже не знаю, о чём тебе рассказывать, кроме того, что мы познакомились в универе. Её почти не узнать — в широких джинсах, спортивном топе под белым халатом и с небрежным пучком на голове, без роскошного дорогого наряда, массивных золотых украшений и яркого макияжа, демонстрирующих её высокий статус, она кажется совершенно другим человеком. И не просто другим — чужим. Джодах подходит ближе, замирая у неё за спиной молчаливой статуей, и стойкое ощущение катастрофической неправильности происходящего вновь заставляет Ло крупно вздрогнуть. Он думает, что, возможно, если он попросит Ави снять рубашку и повернуться, то увидит на его спине страшные шрамы там, где раньше – во сне? – уходили под кожу основания сильных крыльев, и ему становится не по себе. Окетра, словно в попытке подбодрить, едва заметно тянет уголки губ вверх. Лололошка не уверен, насколько уместно это слово в данном контексте, в его ситуации, когда жизнь, которую он так любил, несмотря на все трудности на пути, оказалась фальшивкой, воспалённым бредом повреждённого мозга, но — да. Он помнит улыбку Окетры. И совершенно случайно цепляется мутным взглядом за кулон на её груди. — Огонь?.. — неуверенно шепчет Ло, и вопросительный тон в его голосе едва ли слышно. Изящная фигурка ядовитого клинка мягко покачивается на тонкой цепочке с каждым её вдохом. — …Клык Ронаса. Окетра выглядит настолько же удивлённой, сколько и радостной. — Ты помнишь?.. — она невесомо касается украшения кончиками пальцев и накрывает его ладонь своей, отсвечивая неясным счастьем в тёмных глазах. — Ты купил мне её в Каире, когда мы послушали легенду о тринадцати Огнях от какого-то пьяницы на рыночной площади. — Мы летали в Египет втроём, — тихо добавляет Джодах, склоняя голову к плечу, и Ло безотчётно съёживается под его внимательным взглядом. — И ещё Джон… но он присоединился к нам, когда мы уже собирались бронировать билеты назад. А Лололошка помнит жаркий Миср, смертельно-опасные приключения в погоне за древними божественными артефактами и кровь на золотом песке. Повсеместно уважаемую госпожу Окетру. Джодаха, могущественного Ангела Смерти, в образе Бога-Фараона. Джона, его сражающую наповал дикую харизму, крепкие руки на талии и портал Отправления прямиком до другой реальности вместо обратного самолёта домой. Но у Окетры в глазах столько хрупкой надежды, что расстраивать её совсем не хочется, поэтому Ло лишь неуверенно отводит взгляд, с усилием сглатывая вставший поперёк горла ком. — Что-то... знакомое, как будто. Наверное, и правда было. Джодах щурится на него с подозрением, складывая руки на широкой груди, но воспрявшая духом Окетра не даёт ему вставить и слова, вытаскивая из кармана телефон. Ави лишь несдержанно закатывает глаза, когда она открывает галерею. Лололошка кивает болванчиком на все фотографии, показанные ему с излишним энтузиазмом, и ему многих сил стоит сдерживать неприятную дрожь в теле с каждым новым увиденным снимком. Вот он делает селфи, забавно щурясь от слепящего глаза солнца, а чуть позади него недовольная Окетра вытряхивает песок из босоножек. Ещё на одной он с Джоном в обнимку в отельном номере, загоревший и довольный настолько, что, кажется, вот-вот лопнет от переполняющих его эмоций. На следующих кадрах они с Окетрой и Джодахом, видимо, заставили какого-то мимо проходящего бедолагу устроить им целый фотосет на фоне величественных пирамид. Это оказывается ещё хуже, чем представлять себя участником той или иной ситуации с чужих слов — видеть на десятках фотографий своё счастливое улыбчивое лицо, но не помнить ни один из запечатлённых на камеру моментов. Если бы Ло сейчас сказали, что это шутка, искусный фотошоп или правдоподобно сгенерированные нейросетью картинки, он бы поверил куда охотнее, нежели в то, что всё действительно было так… обычно. Никакой магии. Никакой мистики. Силу Искры Окетры он не чувствует тоже. Потому что Искр нет. Никаких мироходцев. А в Ло течёт великая сила Матери. Он Первый. Междумирец. Этот придурок на видео, запутавшийся в собственных ногах и свалившийся на песок, не может быть им. Это кто-то другой с его лицом. В какой-то момент, невыносимо устав от чужой болтовни, Лололошка с намеренной демонстративностью зевает, потирая глаза, и Окетра тут же замолкает, прерываясь на полуслове и обеспокоенно поджимая губы. — Ты устал? Что-то болит? Давай я… Джодах с очевидным намёком на ‘помолчи’ сжимает её плечо, но она мотает головой, вскакивая с кровати, и крутится на месте, словно не знает, куда сначала податься. — Позвать Молли? Или Райю? Ровоама? О, а может… — …Ничего не надо. Просто… — Всё хорошо, не волнуйся! Слишком много информации, да? — Окетра хватает задумчивого Джодаха за локоть, с поразительной лёгкостью притягивая его к себе, и машет на Ло рукой. — Я… — Мы пойдём, — Ави грубовато перебивает её, расправляя плечи, а Лололошке вдруг кажется, что он видит его насквозь, словно и без крыльев за спиной когда-то поглощённые им демоны ежесекундно бдят и наблюдают. — А ты отдыхай… Ло. Долгое мгновение он надеется, что Джодах сейчас снова назовёт его невозможным мироходцем, одарит привычной кривой ухмылкой и глубоким голосом скажет что-то бредовое про порядок во вселенной. Но этого не происходит. Уголки глаз жжёт, как в преддверии слёз, когда и они уходят, оставляя его в одиночестве. Лололошка сползает вниз по подушке, прижимая ладонь к груди — там, где раньше теплилась сила Искры, теперь пусто. Ло кажется, что, вздумай кто вырвать ему сердце наживую, это ощущалось бы не так больно. В этом новом, незнакомом мире, потерянный и лишённый силы, окружённый чужими людьми с родными лицами, Лололошка чувствует себя неуместно. Чем больше он узнаёт заново, собирает в цельный пазл рваные кусочки настоящего и реального, тем больше ему… не хватает. Его дом не здесь. Его друзья не здесь. Его жизнь не здесь. Оно всё осталось там, в коматозном сне, между реальностями и вселенными. Затерялось в безграничной пустоте. А Ло по чудовищной ошибке выкинуло сюда. В место, где чужой он, и чужие — все. Скатившаяся по щеке одинокая слеза едва не прожигает сухую кожу до кости. Когда вечером, после ещё одного крайне неприятного визита Молли, едва не завершившегося грандиозной ссорой, дверь палаты снова с тихим звуком размагничивается, Лололошка готов закричать. Он почти клянётся себе придушить вошедшего раздражающими трубками от нескончаемых капельниц, но смешанный запах промозглой сырости и отдалённо знакомого парфюма добирается до него раньше, чем он успевает бросить злобную колкость через плечо и потребовать оставить его в покое. Жёсткий матрас мягко прогибается под весом чужого тела. Не скрипит — всё здесь слишком дорогое, чтобы это было допустимо. Молли отвлечённо разболтала, пока бродила из стороны в сторону, прибираясь. ‘Вип-палата, дорогуша!’ Будто это должно было ему польстить. Как-то помочь с тем, что реальность трещит по швам, а Лололошка рушится за ней следом, беззвучно и незаметно, не в силах больше бороться. Вип-палата. Ви-ай-пи. Вот так, раздроблено, небрежно оборванными кусочками. Как мысли самого Ло. Тёплая ладонь ложится на его плечо, едва ощутимо сжимая, скользит ниже, к талии, и замирает, словно там ей самое место. Лололошка больше не чувствует Джона, как раньше, но ему не надо оборачиваться, чтобы знать, что это именно он. Никто другой не посмел бы заходить вот так просто. Касаться так смело. Никому больше ободок обручального кольца на пальце не даёт на это абсолютное и безоговорочное право. — Где ты был? — голос хрипит, как заржавевшие дверные петли в старых, оставленных хозяевами домах. Ло кривится. Он звучит так жалко. — На кладбище, — негромко отвечает Джон, и Лололошка всё-таки поворачивается, чтобы заглянуть ему в глаза. Чужая ладонь перемещается Ло на грудь. Прямо под сердце. Будто бы отчаянно хочет убедиться, что оно живое. Стучит и бьётся, разгоняя по венам кровь. Лололошка опускает взгляд. У Джона на запястье знакомый шрам. Там, дома, в Архее, он узнал, что это единственный рубец на его теле. Небольшое светлое пятнышко — когда-то ожог. Осознанно оставленный на память, со времён становления на бесконечно долгий путь освоения пустотной магии. Ло, может, и хотел бы спросить, как этот след на бледной коже появился здесь и есть ли другие, но молчит, наверняка зная, как безобидный вопрос расстроит Джона. И как больно его ответ сделает ему самому. Позволяет себе лишь ласково огладить шрам большим пальцем. А Джон и без того выглядит слишком уставшим и почему-то виноватым. Промокший до нитки, но выжатый досуха — только сейчас Ло замечает, что по оконному стеклу стучат дождевые капли. Он не извиняется, и Ло не собирается тоже. Не считает, что ему есть за что. — Не смей уходить так больше. Джон вздрагивает, будто от мощного удара током. Почти одёргивает ладонь, но сам себя останавливает, как если бы касаться Ло было буквально его жизненной необходимостью. Он кивает, коротко и рвано, понуро опуская голову, и Лололошка щурится. — Ко мне сегодня ребята приходили. — …Дилан и Ричард? — И Окетра с Джодахом, — Лололошка мягко ведёт подбородком, и Харрис невесомо задевает кончиками пальцев нежную кожу у его ключиц. — Рассказывали мне… — Ты вспомнил что-нибудь? — Джон перебивает его резко. Неожиданно, нетерпеливо. В родных тёмных глазах — надежды через край. Ло прикусывает язык. Он качает головой медленно. Неуверенно и с опаской. А Джон всё равно дёргается, как от сильного удара. И в глубине его зрачков теперь только осколочная боль, как после после оглушительного взрыва. Как когда ‘надейся на лучшее — готовься к худшему’, но подготовиться как следует ты не успел. — А… Лололошка и без лишних слов понимает, о чём тот пытается спросить. Говорит, что узнал про их ‘с самого детства’, про школу, универ, кучу забавных ситуаций и солнечный, ослепительно яркий Египет, а ещё увидел, кажется, бесконечные сотни фотографий. Лица, фигуры, довольные улыбки. Дурашливое счастье, случайно или намеренно пойманное в объектив камеры. Джон улыбается ему с тёплой тоской, словно бы переживая всё услышанное по второму кругу, и у Лололошки язык не поворачивается признаться, как ему на самом деле страшно. Потому что не помнит. Не знает. Не любит. Потому что это всё — не его. А Джон целует костяшки его рук и обещает, что скоро Ло обязательно поправится, всё вспомнит и будет снова от нечего делать таскать его на руках и закатывать глаза на его глупости, пока у Лололошки назойливо зудит под кожей ощущение, что этот Джон — не его тоже. Здесь, в этом новом, обычном мире, где знакомые люди ведут себя иначе, чем он помнит, где не существует мироходцев, магии, а об Искре не слышали, где Джон почему-то не зовёт его 'красоткой' и ‘симпампусиком’, ему совершенно невыносимо. Блеклая реальность давит на грудную клетку многотонной глыбой, и Ло задыхается.

```

Утром Кэлхун приходит к нему в палату с объёмной пачкой документов. Молли шутит, что, может, если Ло стукнуть ей разочек по голове, то потерянные и подменённые воспоминания чудесным образом вернутся и всё встанет на свои места. — Минус на минус… Джон едва не прикладывает по голове её — увесистым рюкзаком с вещами. Для профилактики. Раздражённая Райя под руки уводит их в коридор. — Ну, — Ровоам с лёгкой усмешкой поправляет очки и подходит ближе. Ло садится на постели, напряжённый, в противовес приподнятому настронию своего врача. — Как? Готов ехать домой? Вместо пропитанных ядом грубостей с искусанных губ срывается растерянное ‘что?’. Кэлхун смотрит на него, как на несмышлённого ребёнка и перекладывает поистине убийственную кучу бумажек из одной руки в другую. — Я тебя выписываю. Он ободряюще улыбается, а у Ло едва не закладывает уши от собственного внутреннего крика. Хочется вцепиться в больничные простыни до ломоты в суставах и истерично замотать головой в категорическом отказе, но он не двигается с места. Не дышит даже. Как перепуганный олень на ночной трассе в ослепляющем свете фар. — …Твои физические показатели в норме, когнитивные тоже, за исключением, конечно, очевидного, так что… Нет. Нет-нет-нет. — …Тебе полезно будет находиться в привычной домашней обстановке. Можете поездить с Джоном по гостям. У нас с Райей вы проводили не меньше времени, чем у себя. Знакомые локации должны простимулировать память, я советовался по этому поводу с нейро… Лололошка не слушает. Не слышит. Он хочет обратно, переместиться в случайный мир, может, даже героически спасти его и местных обитателей, обнять своего Джона и снова увидеть, как тот стоит на голове и балуется магией. Но Кэлхун оставляет папку бумаг на прикроватной тумбе и кивком указывает на оставленный Джоном рюкзак. — Твои вещи. Ло нехотя поднимается. Дёргает металлический бегунок, едва не срывая его с молнии резким движением. И в глазах плывёт. — Это не мои. Ровоам молчит. Его тяжёлый взгляд ощущается даже кожей. Лололошку начинает подташнивать. — Переодевайся. Он не звучит зло или разочарованно, просто сухо, но от этого становится только хуже. Будто Ло обязан был немедленно оправдать всеобщие надежды и не рушить их воздушные замки суровой правдой: за время, проведённое в больнице с момента первого пробуждения, ему не стало лучше. Совсем. Ему не знаком ни этот дурацкий рюкзак, ни заботливо сложенные в него вещи, ни поведение людей, которых он искренне считал своей семьёй. — Что с лицом, красавчик? Весёлый голос Молли режет уши и натягивает до предела хрупкие струны нервов. Ло понятия не имеет, какое у него сейчас лицо и знать, на самом деле, очень не хочет. Она гордо вручает ему пакет препаратов с непонятными названиями и ещё одну папку с бумажками, смеряет внимательным взглядом. Хмыкает, даже не подозревая о том, по какой тонкой грани ходит. — Что-то ты не выглядишь шибко радостным. Ло хочет вытряхнуть таблетки на пол и надеть пакет ей на голову. Все реагируют так, будто ничего особенного не происходит. Будто ему, соответствуя чужим ожиданиям, уже стоило бы лезть вон из кожи от счастья и изо всех сил рваться домой, даже не зная, что для него здесь значит это слово. Будто это он ведёт себя как-то неправильно. — Твой ненаглядный ждёт тебя в холле на первом этаже, — Молли фыркает, кривляясь, как и всегда при упоминании Джона, и почти с издевательской усмешкой добавляет: — Сам дойдёшь или довести тебя за ручку? — …Обойдусь. Ло странно выходить из своей палаты не на уже заученные наизусть обследования или процедуры. Непривычно чувствовать кожей мягкую ткань лёгкого свитшота вместо всегда прохладного материала больничной пижамы. Почти физически плохо от мысли, что сейчас магнитная дверь за его спиной закроется, а он больше не вернётся. Спустится до первого этажа на лифте, выйдет на улицу впервые за много дней. Уедет куда-то в абстрактное ‘домой’. Не один. Вместе с Джоном. Харрис, ожидающий в холле, как и обещала Молли, нетерпеливо крутится на месте, поглядывая на часы и на людей вокруг, и слишком очевидно нервирует приветливую девушку за стойкой регистрации. Он замечает Ло даже не глядя. Будто и правда чувствует его присутствие на каком-нибудь интуитивном уровне. Оборачивается так неожиданно и резко, что Лололошка глупо замирает на последних ступенях лестницы, стараясь удержать выскальзывающие из рук бумаги. Джон оказывается рядом быстро. Как если бы и здесь мог телепортироваться при помощи пустотной магии, как раньше, но… нет. Нет. Никакой. Магии. — Давай сюда, — Джон деловито забирает у него рюкзак, ловко закидывая его себе на плечо, вешает пакет на сгиб локтя и отбирает даже папки, которые Ло, как ненадёжный щит, прижимает к груди. Джон берёт его за руку — спокойно и привычно, будто всегда было только так и никак иначе. Лололошка вздрагивает. Кажется, что в месте их соприкосновения кожа буквально шипит и плавится. Обугливается, сгорая, и обнажает уродливые внутренности, пока Джон торопливо тянет его к выходу. Когда автоматические двери клиники закрываются за их спинами, Джон выдыхает с облегчением. Как приговорённый к казни, которому вдруг сказали, что он помилован. Так, будто с плеч наконец свалился невыносимый груз. А Ло кажется, что на его шею накинули петлю и издевательски медленно затягивают узел с каждой секундой всё туже, напрочь перекрывая доступ к кислороду. — Только… — Джон замолкает, стараясь подобрать верные слова, и чуть сильнее сжимает пальцы Лололошки. — Давай договоримся, без истерик, ладно? — О чём ты? Джон встряхивает головой, поджимая губы. Нервный, дёрганный. Отчего-то вдруг непривычно скованный. Лололошка щурится на него с опаской и подозрением. — Сейчас… сейчас поймёшь. Несмотря на собственные слова, на парковке Джон оставляет его постоять в сторонке и подходит к незнакомой машине один. Легко стучит костяшками в окно с водительской стороны, нервно переминаясь с ноги на ногу, а когда тонированное стекло медленно опускается, Лололошка разворачивается, почти бегом уходя прочь. Ему плевать, куда идти. Он готов остаться ночевать на улице. В больничном коридоре. Жалко напроситься к Райе и Ровоаму. Но он не сядет в одну машину с Тадмавриэлем. Ни за что. Особенно, если он за рулём. Физиотерапевт хвалил Ло за поразительно быстрое восстановление двигательных функций и тягу к физическим упражнениям, но чужие пальцы смыкаются на запястье слишком скоро, а Джон выглядит виноватым и до обидного не запыхавшимся. — Пожалуйста, — он заглядывает ему в глаза почти с мольбой, а Ло хочется зажмуриться. Не его Джон. — Он просто отвезёт нас. Я обещаю. Не скажет тебе ни слова. Захочешь — даже не взглянет на тебя. Всего один раз. Я не могу сесть за руль. Ло не спрашивает, почему — немой ответ написан у Джона страхом поперёк лица. А-ва-ри-я. — Я буду рядом с тобой. Впервые аргументы Джона кажутся Ло нелогичными и неубедительными. Он знает, что, если скажет об этом вслух, внутри Харриса что-то безвозвратно сломается. Поэтому только нехотя кивает спустя несколько секунд оглушительной тишины, старательно сдерживая нервные колкости на кончике языка. Дыхание Джона всё-таки сбивается, а уголки губ едва заметно вздрагивают в слабом намёке на улыбку. — … Иди. Скажи ему. Пусть даже не смотрит на меня. Джон ломано кивает. Нехотя, механически, словно на деле пропускает всё сказанное мимо ушей, отфильтровывая то, чего слышать не хочет. На лице гипсовой маской застывает отсутствующее выражение, но даже через него пробивается слишком очевидное желание… защитить. Его, Отца. Тадмавриэля. Чудовище. — Или я… — Нет! Нет. Без ‘или’. Лололошка щурится, упрямо игнорируя подкатившую комом к горлу тошноту и тремор рук. Джон отходит назад к машине медленно, даже не поворачиваясь, словно боится, что, стоит ему хотя бы моргнуть — и Ло бесследно исчезнет. Снова. Ещё на полгода под аппараты жизнеобеспечения. Навсегда — в расплывчатое 'никуда', где не существует их 'мы'. Ло подсознательно ожидает почувствовать в машине запах крови. Как клеймо — всё, что касается Отца, обязано быть ею запятнано. Но роскошный салон пахнет приятным автомобильным ароматизатором, да и только. Он затравленно вжимается спиной в кожаную обивку сидений, когда машина с глухим урчанием трогается с места. Тадмавриэль действительно ничего не говорит. Не смотрит. Кажется, даже дышать старается беззвучно. На выезде с парковки он невзначай с тихим щелчком блокирует дверь со стороны Ло. Будто он похож на того, кто может на полном ходу открыть её и вылететь из салона на проезжую часть. Лололошка сжимает зубы, стараясь унять гнетущую тревогу под рёбрами. Джон демонстративно расслабленно опускает раскрытую ладонь в тесное пространство между ними, с преувеличенным интересом разглядывая город за окном. Как бы ‘на всякий случай’. Как бы ‘я всё ещё на твоей стороне’. Как бы ‘ну пожалуйста’. И Ло переплетает их пальцы, успокаивая. Не себя даже — его. Прикасаться по-прежнему больно. Но он терпит, потому что должен. Потому что может. Потому что так — правильно. Тадмавриэль останавливается где-то во дворах по молчаливой просьбе Джона: тот, с трудом унимая дрожь, легко стучит подушечками пальцев по спинке его кресла, и мужчина не реагирует даже кивком, молча выискивая место для парковки. Лололошка выскакивает из машины, едва слышит щелчок снятой с двери блокировки. Торопливо отходит на несколько метров, не оглядываясь, но окидывая беглым взглядом окружение, будто в неосознанной попытке выстроить маршрут для отступления. Но ему не знакомы ни бетонные арки, ни высаженные ровным рядом кустарники, ни витиеватые проходы между домами, а бежать от Джона и вовсе кажется несусветной глупостью. Он старательно отводит глаза, но рефлекторно вздрагивает на звук и невольно цепляется за чужие движения где-то на периферии. Тадмавриэль выходит из машины вместе с Джоном. Говорит ему что-то. Мягко кивает, хмурясь. И обнимает. Крепко так, по-отцовски: ладонь накрывает затылок, взъерошивая волосы, другая ложится на спину, прижимая к своей груди. Под его руками у Джона мелко подрагивают плечи. Не страх и отвращение — доверие и хрупкий момент уязвимости. Ненасытная пустота, растущая под рёбрами, обдаёт изнутри могильным холодом. Джон не стал бы защищать его, будь Отец и здесь тем же монстром, что едва не погубил Архей, но Лололошке тяжело поверить, что может быть как-то иначе. Тяжело не вспоминать горы трупов, культ Очищения, толпы заражённых и собственные руки по локоть в крови. Тяжело не вспоминать Эграсселя. Спустя пару минут, показавшихся целой вечностью, Джон, удерживая в руках вещи, уже подходит к нему, осторожно касаясь локтя, а чёрная машина плавно скрывается за поворотом. — Идём. Лололошка не узнаёт улицу. Едва не пропускает поворот во дворе. Растерянно оглядывается на Джона, понятия не имея, к какому из домов идти. Мышечная память не срабатывает, когда его пальцы замирают над сенсорной панелью на подъездной двери, и Джон жмётся к нему со спины, упираясь острым подбородком в плечо, чтобы набрать код самостоятельно. Милая женщина консьержка вскакивает, едва завидев их, и радостно раскидывает руки в стороны, но Ло только испуганно отшатывается, прячась за Джона, чем вводит её в ступор и непонимание. Он очень надеется, что Джон всё ей объяснит. Когда-нибудь потом. Сейчас Ло не удаётся даже нажать нужную кнопку в лифте без подсказки, а Джон выглядит так, словно каждая его заминка ему — сквозное пулевое ранение. Биометрический сканер на входной двери приветливо окрашивает индикатор в зелёный цвет, когда Ло несмело прижимает палец к панели. Их квартира встречает его… никак. Лололошка замирает на пороге, словно нежеланный гость, пока Джон торопливо проходит внутрь, раскидывая вещи по первым попавшимся поверхностям. Нет излюбленных режиссёрами и писателями ощущений, запахов и цепляющих взгляд предметов. Чужим кажется абсолютно всё, и Ло мнётся на месте, никак не решаясь пойти вслед за Джоном. — Ну? Так и будешь стоять? Слова Харриса наконец заставляют его пошевелиться. Ло стаскивает кроссовки и бесконечно долгую секунду сомневается, прежде чем бросить их, как есть, на коврике перед дверью, и делает несколько неуверенных шагов вглубь квартиры. Взгляд бесцельно скользит по стеллажам и стенам, не цепляясь ни за что конкретно. Фотографии, плакаты, брошенные тут и там безделушки. Материальные подтверждения того, что всё это — реально. Он жил здесь. Наверное, ходил босиком по холодному полу и зацеловывал Джона на кухне за спешным завтраком, собираясь на работу. Собственное улыбчивое лицо на фото под нелепым стикером на зеркале режет без ножа. Хочется сковырнуть ногтем эту улыбку, сорвать счастье с картинки и примерить на себя реального, как маску — может, тогда ему станет проще поверить или хотя бы убедить в своей правдоподобной лжи других. Ло почти падает, спотыкаясь обо что-то, и едва успевает ухватиться за стену, когда замечает тут и там то, чего не должно быть в месте, где живут — жили? — лишь двое парней. Женские вещи. Босоножки, о которые он споткнулся. Высокие, с замысловатыми плетёными застёжками, почти забитые под обувную полку, словно кто-то неумело пытался их спрятать. Флакон духов на стеллаже, с пафосным названием на французском. Разворошенная косметичка: яркая помада почти стыдливо выглядывает из-за не до конца закрытой молнии, а открытая палетка с отпечатками на зеркале валяется рядом. Ло думает, что, если Джон сейчас скажет что-нибудь об их совместном решении удочерить девочку-подростка и она с минуты на минуту будет дома, то он выйдет в окно. Вон то, плотно зашторенное, прямо за спиной Джона. Не зря же ещё в лифте удивился, когда он подсказал ему нажать кнопку с номером девятнадцать. Ло думает ‘пожалуйста, пусть окажется, что он мне просто изменял’. С этим он мог бы смириться. С предательством, обманом, или как ещё это называют. Легко. Только не с тем, что где-то в этом мире существует ещё один человек, которого он не знает, как любить. Не помнит. — Райя, — слабый голос Джона нарушает давящую тишину. Ло вздрагивает. — Что? — Это её вещи. Она… жила здесь. Со мной. После аварии. Боялась, что иначе я с… Лололошка не даёт ему договорить. От невысказанных слов вдоль позвоночника бегут мурашки. Допускать даже мысли о подобном страшно. И он видит, видит в глазах Джона подтверждение тому, что опасения Райи, все до единого, имели под собой неоспоримое основание. Имеют до сих пор. — Понятно. Просто. Сухо. Будто зачитывает реплику нереалистичного диалога из учебника иностранного языка. — Я должен что-то сказать? — неуверенно спрашивает Ло спустя несколько секунд тягучей тишины, опуская глаза. — Что-то вроде… Ура, наконец-то? Голос у него сухой и бесцветный. То, что должно звучать радостным восклицанием, звучит почти жестокой издёвкой над ними обоими. Джон болезненно морщится и медленно качает головой. — Лучше я. Что-то вроде… Джон криво усмехается, оглядываясь через плечо, наверное, чтобы потянуть время и собраться с мыслями, и как-то нервно поправляет волосы. — …Добро пожаловать домой. И даже если Ло замечает, как напускная уверенность даёт брешь на этих словах, обнажая правдивую слабость, он ничего об этом не говорит.

```

Джон осторожничает. Не давит. Не говорит. Не пытается напомнить. Даёт необходимое пространство и время свыкнуться с мыслью, что всё это — его, Ло. И сам Джон его тоже. А Лололошка ходит по их квартире, как по музею чужой жизни. Касается собственных вещей, как драгоценных экспонатов, мягко и неуверенно, словно боится, что неосторожные прикосновения вынудят его принять неприятную правду. Он почти не задаёт вопросов, лишь молча осматривается, словно силясь… вспомнить. Не предметы или моменты — чувства. И натыкается лишь на безликую пустоту внутри. — Это где? Джон оборачивается. Ло указывает пальцем на коллаж на стене. Яркие улыбки на лицах, новенькие сияющие кольца, и до сих пор ощутимое воодушевление от нового этапа в жизнях. — Рим, — тихо отвечает он, подходя ближе и замирая у Ло за плечом. — Наш медовый месяц. — Я, — голос Лололошки ломается, будто ему физически трудно сравнивать себя и человека с фотографии. — Выгляжу… счастливым. Джон позволяет себе слабую улыбку, зная, что Ло её не увидит. — …Так и было. Ты со средней школы трещал о том, как хочешь побывать в Италии. — А ты? — А я учил итальянский. Записался на курсы, никому не сказав, и втихаря бегал после занятий домой к Эграсселю, чтобы практиковать язык с его отцом. И лишь через несколько лет тайна вскрылась — после нелепой пьяной ночёвки, он, уловив момент, впервые рассказал Ло о своих чувствах на итальянском. Неловко, скомкано, искренне. Испугался, когда тот расплакался, но Лололошка тогда всхлипнул ему в плечо и сказал, что ничего не понял — просто прозвучало романтично. Как в сопливых сериалах. Джон, смущённый, буркнул ‘сам ты сопливый’ и его, правда сопливого, поцеловал. И по живописным улочкам Рима Джон водил его за руку, как ребёнка, любуясь красотой города через отражение в восхищённо сияющих глазах Ло. Тогда ему казалось, что всё ещё впереди. — И как, — Ло опускает голову, пряча пустые глаза. — выучил? — Sì, per realizzare il tuo sogno. Лололошка вздрагивает так, словно внутренние опоры одна за одной рушатся после этих слов. Падают костями домино, неустойчивые и ненадёжные, грозя похоронить под собственными руинами и его самого. На родном лице мелькает тень боли — не физической, той, что глубже, что пустила корни в сердце и безжалостно рвёт изнутри, что оплела паутиной внутренности и подтасовывает воспоминания, как нечестный крупье колоду карт. Джон прикусывает язык, жалея, что вообще решил открыть рот. Хочется протянуть руку, коснуться хотя бы плеча, хочется вжать Ло в себя, вплавить костями в кости, свернуться клубком под рёбрами и заполнить собой пустоту, потому что там, где сейчас попытки вспомнить отзываются болезненными уколами — всюду он, Джон. Хочется сказать ‘прости’, но он не умеет — не с Лололошкой. — Выучил, — наконец выдавливает из себя Ло. — Здорово. И никаких больше восторженных ‘а скажи что-нибудь!’ или ‘а как будет…’, даже спустя годы, когда знание Джоном языка — давно не новость. Теперь в его хриплом голосе лишь немая мольба больше так не говорить. — Хочешь… Джон в приступе беззвучной паники хватается за обрывки путанных мыслей, как утопающий за соломинку. — …Хочешь, снова полетим куда-нибудь? Как… Он надеется, что Ло закончит мысль вместо него. Скажет что-нибудь про свой сон, который, кажется, стал ему роднее реальности, про путешествия между мирами только вдвоём. Улыбнётся забавной параллели. — Как там? — Ло ухмыляется криво, надрывно, с безжалостной насмешкой над самим собой и ситуацией. — И куда? Снова в Рим? Но спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Слова бьют резко, больно, прямо в цель. Как если бы он, вымокший и дрожащий, судорожно схватился за едва найденную опору, а кто-то надавил ему на плечи, вновь опуская под воду. Лололошка звучит и смотрит так, будто Джон приглашает его прогуляться по кладбищу. Дешёвые конфеты на забытые могилы вместо счастливой монетки в фонтан Треви. — Даже если и так. Куда захочешь. Быть может, у Ло перестанет болеть по той, нереальной жизни так сильно, если ему напомнить, что здесь он тоже способен… Быть сильным. Помогать другим. Узнавать новое. Любить и быть любимым. — Куда захочу… Ло эхом повторяет его слова, бессознательно прокручивая обручальное кольцо на пальце, и вдруг начинает смеяться. Джон отшатывается почти в ужасе. Это не смех — измученный хрип, больной и надрывный. Страшный, пропитанный горечью в каждом звуке. Настолько, что ещё немного и превратится в агонизирующий вой. Но искалеченный жуткий смех затихает так же резко, как и вырывается, словно кто-то, балуясь от скуки, без конца щёлкает переключателем. — Тогда слетаем, — неправдоподобно спокойно говорит Ло, намеренно заталкивая нестерпимую боль глубже, пряча. — В Рим, ладно? Джон глотает ком в горле, как осколки стекла. Когда улыбаешься — болит не так сильно. Он кивает. Искусанные в безотчётной тревожности губы трескаются. — В Рим. Тихое согласие пачкает язык мерзким привкусом крови.

```

Они ложатся спать вместе. Отводят друг от друга взгляды, пока переодеваются, как неловкие подростки, впервые оставшиеся друг с другом наедине в полумраке крохотной, запертой на ключ комнаты. Даже с глазами в пол у Джона сердце сжимается и болит от увиденных мельком последствий аварии на теле Ло. А тот не напуган и даже не удивлён — спокоен, словно кожа всегда была изувечена переплетением жутких шрамов. Джон не уверен, что хочет знать, что переживал Ло во сне, кроме увлекательных путешествий. Лололошка одёргивает подол старой футболки, наобум взятой из шкафа, больше не улыбаясь при виде неё, как раньше. Совершенно нелепая, но удобная, вся в пятнах синей краски ещё со времён универа — когда перед важным экзаменом красили девочкам волосы, щурясь в темноте общажной комнаты, чтобы никого не разбудить. Ло тогда, обмотав Райю и Окетру полотенцами, заставил Джона надеть перепачканную футболку и остатками яркой краски пооставлял на ткани отпечатки своих ладоней. На экзамене, измазанные и невыспавшиеся, они получили автомат за творческий подход к подготовке. Джону с Лололошкой по-прежнему хорошо, даже когда он не помнит. Или помнит, но по-другому. Ло обхватывает его руками, стоит только опуститься на кровать рядом, легко подтягивает к себе и прижимает близко-близко. Джон чувствует лопатками его грудь и холодные руки на животе под футболкой — привычно и правильно. Но Ло напряжённо замирает, кажется, только-только осознав, что делает. Извиняется. — …Там мы спали так, — шепчет в затылок сдавленно и виновато. Джон не спрашивает, где 'там', только тихонечко мычит, перехватывая его запястье, не позволяя убрать ладонь, и укладывается поудобнее, прикрывая глаза. — Здесь мы тоже спим так. Лололошка молчит, едва ощутимо проходясь короткими ногтями по нежной коже. Впервые за несколько месяцев Джон засыпает без таблеток и не видит кошмаров.

```

Время замедляет свой ход. Дни летят мимо, оставаясь незамеченными, и печально осыпаются под ноги потрескавшейся штукатуркой со стен старых, изуродованных зданий. Квартира становится неким спасением и тесной клеткой одновременно. Не дом — обитель скорби и одиночества для них обоих. Пыточная камера, где вместо надзирателя и телесных наказаний — ты сам и выученный наизусть фильм, а на выцветшей плёнке кадрами на повторе сменяются счастливые воспоминания о том прошлом, которое уже не вернуть. Потому что Лололошка выбрал влюбиться в нереальное. Невозможное. В ту жизнь, где на кончиках пальцев искрится магия и путешествия между мирами и вселенными. Ту, где они другие. Джон неизменно крутится рядом, с головой осыпая его заботой и беспокойством, а Лололошка подолгу пялится в открытое окно, рассматривая разрисованный детскими мелками асфальт во дворе. Недавно шёл дождь и цветная пыль смешалась с грязью, и Джону хочется оттащить Ло глубже в комнату, подальше от этого треклятого окна. Лололошка не реагирует на его голос, игнорирует давно остывший чай на подоконнике и цепляет ногтями старые шрамы на коленках. Свидетельства беззаботного детства. Крохотные подтверждения реальности этой жизни. Врачи во главе с Кэлхуном предупреждали его, что будет непросто, в красках рассказывали об остром чувстве потери и потерянности, с которыми Лололошка сейчас борется в одиночку. Джон слушал их и думал, что готов ко всему, раз Ло теперь рядом, наконец способный дышать самостоятельно и без мерзких трубок по всему телу. Отвечал им 'да, я всё понимаю' и даже близко не представлял, как сильно ошибается. Это оказывается сложнее, чем ему казалось. Куда губительнее, чем он мог вообразить. Разрушительнее кошмарных стихийных бедствий, сметающих целые города. Лололошка терпит. Эту квартиру, мерзкую погоду за окном, тоскливые вздохи со стороны и касания, случайные и намеренные. Его, Джона, терпит. Хрипит едва слышное ‘спасибо’ каждое утро за свежий чай на подоконнике, но под конец дня Джон выливает его, нетронутый и остывший, в раковину, и сам моет чашку. Позволяет себя обнимать, а плечи напрягаются рефлекторно, в невысказанном, но слишком очевидном желании отстраниться и оттолкнуть. Смотрит на улицу с высоты девятнадцати этажей, а в глазах ничего. Пустота, бездонная, манящая к себе обманчиво ласковым шёпотом. Ло терпит собственную жизнь, как часто терпят боль: сжав покрепче зубы в ожидании, когда спазмы утихнут, позволив сделать хотя бы один жалкий вдох. В один из однообразных вечеров Джон разбивает чашку. Ненамеренно, но громко, на мелкие осколки — рука дрогнула. Лололошка смотрит на кровь, стекающую по его руке таким взглядом, словно не может поверить в то, что видит. Джон задерживает дыхание. — Там… — Ло осекается, обрывая себя на полуслове, но всё написано у него на лице. Оно, невысказанное, пропитывает собой напряжённую тишину насквозь. Невозможно не измараться. Джон Дейви Харрис разбивается на мелкие осколки о собственноручно возведённые скалы бессмысленных надежд.

```

В середине дня Джон ловит Лололошку с поличным. Его не оказывается на излюбленном подоконнике, со взглядом, бездумно направленным в никуда. Джон находит его в спальне. На кровати, среди измятых после ночи простыней. В дрожащих руках — альбом. Свадебный. Сердце замирает комом где-то в горле, как подкатывающая тошнота, когда Ло вдруг поднимает на него глаза. Красные. Заплаканные. Слёзы тускло блестят в уголках. Джон неосознанно хватается за дверной косяк, даже не замечая болезненного укола от вчерашнего пореза под свежей повязкой. Лололошка вздрагивает почти конвульсивно, невесомо оглаживая подушечкой пальца их фигуры на глянцевом развороте. Белые костюмы, цветочная арка, у Джона бабочка нелепо повязана на запястье, а у Ло вместо галстука — любимый шарф. Бутоньерки, снятые с пиджаков, путаются в растрёпанных тёплым ветром волосах. Альбом — подарок. Окетра и Райя заморочились, едва не доведя свадебного фотографа до ручки, чтобы встретить их в аэропорту из Рима уже с ним, перевязанным огромным бантом. Джон не может заставить себя шагнуть ближе. — Я не помню этот день. Как выстрел в голову. Отчаянно. Виновато. Откровенно правдиво и неприятно, как вскрытое на операционном столе тело. У Ло голос дрожит признанием собственной безграничной вины. За то, что выжил, но вернулся другим. Тень себя, как Первого, и тень себя настоящего. Не тот, кого здесь все ждали и любили. Не тот, кто любил их в ответ. Бракованная деталька пазла, не подходящая ни к одной другой из всего набора. — Я же… должен. Это важно. Утверждение звучит, как вопрос. Джон крепче сжимает пальцы, хоть и хочется осесть на колени и бессильно разрыдаться. Важно. Он этот день помнит. В мельчайших деталях. За них обоих. Помнит счастливый блеск в глазах Ло и кольца, которые им вынес Эграссель. Помнит, как рыдала Окетра на плече Джодаха, и как даже Дилан украдкой утирал лицо рукавом тёмной рубашки. Помнит взаимные клятвы, уверенное ‘да’ и неловкий на глазах у всех поцелуй. Искренний. Ло в тот день был ужасно приставучим и намеренно обращался к Джону исключительно ‘мой муж’, постоянно подхватывал его на руки и смеялся, кружась, а ещё пачкал сладким кремом с многоярусного торта его лицо. Джон ворчал для вида, но обнимал его крепко и под поцелуи подставлялся с неподдельным, но тщательно скрываемым удовольствием. — Это ничего. Он слышит собственный голос будто со стороны. Надломленный, хриплый. Почти по-детски напуганный. Лололошка поджимает губы. Горячие слёзы беззвучно падают на ламинированные фото, смазывая их счастливые лица. Джон не замечает, как оказывается рядом. Просто ему вдруг становится спокойнее от ощущения чужого присутствия совсем близко. Больше не так штормит накатывающей волной тихой истерики. Лололошка не смотрит на него. А Джон медленно, словно в роли сапёра в заполненном людьми помещении, закрывает альбом и осторожно вытягивает его из его судорожно сжатых пальцев. В могильной тишине комнаты шелест плотных страниц звучит, как закрытая намертво крышка гроба.

```

Это происходит постепенно. Джон замечает не сразу. Просто Ло начинает подолгу задерживать взгляд то тут, то там. На отдельных предметах. Фотографиях. На самом Джоне. Болезненный. Печальный, виноватый, но наконец осознанный. Ло не говорит вслух, но Джон понимает всё и без пафосных громких заявлений. По глазам. Мучительное ожидание действительно даёт свои плоды. Узнавание — робкое, горькое, с щедрой примесью стыда и вины — проскальзывает всё чаще, словно бы невзначай. — Я… склеивал её как-то. Ночью. Мы снесли их на пол твоей ногой. Лололошка щурится на кружку, нелепую, действительно однажды неумело склеенную из осколков двух разбитых. Райя дарила им на первую годовщину, голубую и оранжевую, а они, дурачась, случайно уронили обе. Ло клеил из них одну целую на кухне ночью, весь измазанный суперклеем, пока Джон засыпал рядом за столом. Она кривая и некрасивая, с трещинами, проплешинами, сколами на эмали и застывшими подтёками клея тут и там, но Джон бы за неё хоть убил, хоть умер. Потому что той ночью, с клеем на тонких пальцах и довольной улыбкой по губам, Ло сравнил эти осколки с ними. ‘Разные, где-то друг другу неподходящие, но ставшие одним целым’ Даже участившиеся приступы мигрени не так пугают и теряются на фоне того, что Ло всё чаще касается случайных вещей и тихо, будто сам себе, вслух бормочет связанные с ними события из их общего прошлого. Тяжёлая и криво покрашенная статуэтка уродливых гремлинов, которую Эграссель привёз им из Англии со словами ‘это вы’. Сломанная авторучка, которую Ло случайно стащил ещё в школе у девочки из параллельного класса, ставшая счастливой и прошедшая с ним все экзамены и сессии в универе. Старые очки Джона с отломанной в уличной драке дужкой, чудом спасшие его от сотрясения. Совершенно нелепый коврик для йоги с вышитыми вдоль краёв верблюдами, за который они торговались в Каире на шумном рынке, собирая вокруг лавки толпу скучающих зевак. Лололошка собирает осколки памяти по кусочкам, но воспоминания реальные наслаиваются на фальшивые, — те, где мир полон чудес — второй кожей, и это сбивает его с толку. Путает и злит. Он всё ещё порой зовёт солнечный Каир Мисром. Оглядывает Джона, словно надеется увидеть что-то надёжно спрятанное. Магию. Силу. Искру. Заглядывается на коллекцию окрашенных стекляшек из Египта, будто видит в бесполезных камешках что-то совсем иное. Во вторник Окетра уходит из их квартиры в слезах, потому что Лололошка на её 'жить вечно в мире грёз не получится' отталкивающе и грубо отвечает 'я бы предпочёл остаться там, другая ты была куда менее надоедливой'. Джон не пытается её остановить, а она, утирая щёки, умудряется забыть у них в коридоре свою сумку. Принесённые фрукты, мгновенно всеми забытые, остаются сиротливо лежать на кухонном столе. Сегодня четверг, и у Лололошки на прикроватной тумбочке снова бутылка воды и блистер таблеток от мигрени, — уже третий, больничный, выданный Молли, давно закончился — значит, ему опять плохо и он раздражён. Джон помогает ему, как может, насколько ему позволяет сам Ло, и тихо радуется, что во время своих вспышек болезненной злости Лололошка ещё ни разу не срывался на него — недовольно смотрел и сжимал губы, игнорировал, раскидывал вещи и бил посуду. Но не использовал слова, как остро заточенные клинки, обращённые против него. Джон думает, что ещё не всё потеряно. Хватается за тонкие нити хрупкой надежды из последних сил. Джон заходит в их спальню, легко стуча костяшками пальцев по приоткрытой двери. Осторожно, медленно, словно один на один в клетке с загнанным зверем. И вопрос 'что хочешь поесть?' почти слетает с губ, когда хриплый от долгого молчания голос Ло его опережает: — Давай разведёмся? — спрашивает. Спокойно. Тихо. Буднично. Будто предлагает сделать перестановку в комнате. Джон замирает на месте каменной статуей, пытаясь осознать услышанное. Когда Лололошка поворачивает к нему голову и смотрит в глаза, Джон понимает: он не спрашивает — утверждает. Ставит перед фактом. Всё уже решено. Обручальное кольцо лежит на прикроватной тумбочке рядом с бутылкой воды и блистером таблеток от мигрени. Джону кажется, что его на секунду коротит — файл повреждён, текст не распознан, ошибка-ошибка-ошибка. Пожалуйста, повторите попытку. Может быть, позже. Желательно — никогда. Он уходит молча, на ватных ногах и с белым шумом в ушах, оставляя кошмар чужих слов за спиной. Словно и не услышал вовсе. Будто если он даст себе время на притворство, что этого не было, оно внезапно перестанет быть правдой. Ему пишет Райя. Окетра спрашивает про свою сумку. Кэлхун интересуется, как у них дела. А Джон заставляет себя дышать. Через силу. Через хрипы на грани паники. Через раз. Немного позже, вечером этого же дня, после того, как Джон несвойственно себе выбирает трусливый молчаливый побег от жестокой правды, так и не дав ему никакого ответа, Лололошка находит его сам. Садится рядом, кладёт ладонь на его колено и чуть сжимает, — приятно и знакомо — как делал всегда, когда Джон нервничал и его внутреннее беспокойство бесконтрольно вырывалось наружу, заставляя дёргать ногами-руками в попытках избавиться от излишков кипучей энергии. — Выслушаешь меня? Джон отворачивается, пряча лицо, и дёргано пожимает плечами. Не то чтобы он хотел сейчас услышать хоть что-то кроме 'это была глупая шутка, прости меня, я несерьёзно', но это же Лололошка. Поэтому он слушает. У Ло голос дрожит и ломается, когда он начинает говорить. Когда рассказывает о том, что чувствует — без попыток спрятаться и оправдаться. Открывает душу нараспашку, делится болезненной правдой о тяжести на сердце и преподносит его же на раскрытых ладонях, как последний дар. Бесценный. Пугающе хрупкий. — Мне здесь плохо. Не получается. Я знаю, что должен, но просто… не могу, понимаешь? Джон понимает. Он даже не чувствует слёз на щеках, пока Ло не поднимает руку, бережно касаясь кончиками пальцев тонкой кожи под глазами. Осторожно, почти благоговейно, на тонкой грани со страхом причинить ещё больше боли, смахивает непрошеную влагу. — Это больше не моя жизнь. Лололошка намеренно задерживает прикосновение чуть дольше необходимого, бессмысленно оттягивая неизбежное, словно никак не может решиться сорвать на выдохе пластырь. Он улыбается, а в глазах у него — тоже слёзы. И даже они о другом. — Я люблю тебя. Как ‘спасибо’ — за всё. Как ‘прости’ — за то, что не справился. Как прощание. Навсегда. Как ещё один гвоздь в крышку гроба их ‘мы’. Последний. Джон качает головой, сам не зная, что хочет этим сказать, пока новые слёзы концентрированной кислотой разъедают кожу. Ему вдруг ярко представляются все те миры, о которых ему воодушевлённо рассказывал Ло ещё в больнице. Солнечные, яркие, опасные. Для Ло родные настолько, что здесь ему теперь совершенно невыносимо. Здесь, дома. Рядом с Джоном. — …Быть может, в другой вселенной? Джон хрипит это с горькой иронией, с искренней, но издевательской и жестокой насмешкой над самим собой. Как когда давишь на воспалённую рану, чтобы избавиться от гноя. В другой. Той, где они — идеально подходящие друг другу детальки пазла. Две половины единого целого. Где они вместе ‘однажды’ и ‘навсегда’, даже если им не знакома сама концепция смерти. Ло тоскливо улыбается, невесело усмехаясь, и мягко кивает. Рука обессиленно падает ему же на колено. Механически. — Может быть. Но Джон хотел бы в этой. И Ло хотел бы. Они бы оба выбрали эту. Просто им не повезло.

```