Тени Второй Империи

14 сентября 1870, Седан.

Вечер 14 сентября 1870 года представился поразительно теплым, несмотря на недавний ливень, прошедший по улочкам Седана. Французские офицеры сидели в прокуренных комнатах Постоялого двора «Английский лев», разливая вино по гранёным стаканам, – но пили в угрюмом молчании. В воздухе витал едкий запах поражения. Император Наполеон III, всю жизнь остававшийся в тени своего августейшего дяди, прославленного десятками грандиозных побед от сражения при Монтенотте до битвы при Линьи, познал горькую участь, попав в плен к железному канцлеру Бисмарку. Армия, с которой были связаны все надежды французского народа, армия, чье имя еще вчера гремело на всю Европу, внушая чувство благоговейного страха и смертельного ужаса врагам, теперь была в западне врага и отступала под натиском превосходящих сил подобно раненому льву, угодившего в капкан. Тем временем, пока пруссаки гордо маршируют к границам Парижа, военные министры в душных кабинетах готовят акт о низложении императора и провозглашении Республики. Другая, совсем иная Франция – Республика, уже стояла на пороге... Тишина, подобная погребальному савану, сковывала комнату этого трактира, в былые дни жившего радостью и беспечностью.  В этой гнетущей неподвижности, столь чуждой еще недавнему бурлению жизни в этих стенах, сквозило предвестие скорых перемен, зловещее молчание, сменившее чоканье хрустальных бокалов и хохот очаровательных дам, словно само Провидение, взвесив на весах судьбы участь этого некогда гостеприимного пристанища для бродяг и усталых путников, наложило на него свою тяжелую, неотвратимую руку. Полковник Луи де Ла Рош, с той сосредоточенностью, терпением и полнотой внимания, кои были бы по достоинству оценены самим Сократом, склонился над картой с печатью французского генштаба. Это был уже немолодой мужчина, чье лицо, тронутое следами пятидесяти одного года жизни, возрастом, когда опыт и мудрость начинают брать верх над юношеским пылом молодости, казалось усеянным незримыми письменами – свидетельствами пережитых радостей и горестей, потерянных надежд и сильного, волевого характера. Под густыми поседевшими бровями, словно в тени вековых дубов, таились глубоко посаженные серо-голубые глаза, в которых, вопреки усталости и тревоге, все еще теплился огонек твердости и непоколебимой решимости. Он был одет в старомодный, изрядно потрепанный временем темно-синий мундир строгого покроя, на котором, подобно затерянной в беспросветной тьме звезде, сияла звезда ордена Почетного легиона – наглядное напоминание о долгих годах ревностной службы и деяниях во славу Франции. Он, склонившись над  столом, заляпанным жирными пятнами от куриного бульона, что-то лихорадочно вычислял, чертя линию тупым карандашом, а потом резко выпрямился и повернулся к Мишелю: – Завтра утром мы встретимся с капитаном Морелем, после чего поедем в Париж, – сказал полковник Ла Рош, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая решимость, что возражать ему было все равно что пытаться остановить течение реки. – С Морелем? – проворчал Мишель, отодвигая тарелку с остывшей похлебкой и скрестив руки на груди, его смуглое лицо нахмурилось в привычной гримасе недоверия. Мишель, крепкий, поджарый мужчина лет сорока, с густыми тёмными волосами, чуть растрёпанными от ветра, и взглядом, в котором усталость от долгих странствий смешалась с упрямством, привыкший роптать на судьбу, но точно не способный бросить товарища в беде. Он, потерев мозолистую ладонь о грубый край стола, будто смахивая крошки, пробурчал с хриплым смешком: – Да этот Морель вечно как ни в чем ни бывало сухим из воды выходит! Я б ему и крысу дохлую не доверил, а ты с ним в Париж вздумал тащиться! Там теперь республиканцы и пруссаки, а он, поди, уже с кем-то из них снюхался. Ла Рош снисходительно улыбнулся на это ворчливое, но не безосновательное замечание, хотя в душе его шевельнулась старая горечь. – Не стоит так беспокоиться за меня, Мишель, – ответил он, и в голосе его невольно проскочило раздражение. – Я вырос в Париже и знаю его, как свои пять пальцев. А Морель… да, он скользок и коварен, таким он и был всегда, но сейчас его хитрость — наш единственный шанс. И более того, я знаю человека, который ещё способен спасти Францию, стоящую на пороге гибели. Так что готовься, Мишель, — завтра увидим, какую игру затеял этот Морель.