funeral home

— Чимин писал, что хочет сгонять через пару недель на Чеджу, — невзначай бросает Хосок, как-то тяжело вздыхая, пока жует шмат лапши. — Сказал, что в прошлый раз, когда он там был, он круто покуролесил с парнем своим, теперь вот с нами всеми хочет. Взгляд Чонгука лениво-вязко стекает в чужую тарелку, а сам он на автопилоте откидывается на спинку стула. Челюсти едва-едва работают, чтобы создать хотя бы видимость того, что он не в прострации. Парень. Покуролесили. Ха. Чонгуку всегда казалось, что чужие воспоминания и воспоминания в принципе — очень важный жизненный атрибут. Но на деле — приятный киноряд, местами подстертый и отредактированный и почти не вызывающий эмоций. Отдаленно понимает, что выбор Намджуна оставил свой отпечаток, как бы он не хорохорился, что ничего не поменялось. Но не понимает масштаба. Может, ничего плохого в его безэмоциональности нет? — С парнем? — Чонгук цепляется за не укладывающийся в мозаику пазл. Он звенит, как комар над ухом глубокой ночью, но ничего сделать с этим нельзя, кроме как бессознательно отмахиваться. — Полгода как, — Хосок поджимает губы, уводя чересчур жалостливый и задумчивый взгляд куда-то в конец столовой. Сразу видно человека, не поставившего на жизнелюбии Чонгука крест, ага. Понятное дело, что вопрошать — что, как он мог не сказать и почему — не имеет смысла. И дураку ясно, что сдержало. Но ведь- Но Чонгук ведь не умер, зачем же с ним — как с покойником? — Поехали, — как-то слишком просто он соглашается, пожимая плечами. А Хосок дарит ему удивленное выражение лица — ну вот опять, — заставляя криво усмехнуться и уточнить, слегка наклоняя голову вбок: — Что, — хмыкает, — не ожидал? — Вау, пациент подает признаки жизни, — и хлопает по спине еще с такой издевкой, что даже просыпается желание пожать ему шею пальцами, чтобы такой ехидный не сидел. Чонгук устало морщится, вновь придвигаясь к еде и утыкаясь носом в тарелку. — Да в порядке я, — выдох почти что возмущенный, — хватит со мной, как с хрустальной вазой, — и руками бестолково жестикулирует, — обходиться. — Конечно, в порядке он, — Хосок почти натурально верит, — а я вчера родился. — Ну хе-е-ен, — на секунду возвращается то, что в нем взрастил Намджун. Шутливая капризность и избалованность. Кокетливость. Прекрасное понимание собственной очаровательности, перед которой устоять можно, но сложно. (Но Хосока не пронимает, он саркастично кивает, хлопая по большому сжатыми в одно полотно остальными пальцами, мол, «Пизди-пизди, приятно слушать»). Вообще-то, помимо всего прочего, Ким Намджун бережно поддерживал в Чонгуке — тягу к знаниям, к человеческому теплу и к тому, чтобы быть эмоционально щедрым с близкими. Но Чонгук — не огонь. Максимум — камин, который может в себе держать что-то помимо пустоты, но если все затушить — пустота вернется на место.

***

Чеджу, значит. Душновато. Подзуживал бы гон, но у его организма нет настроения на решение звериных гормональных проблем. Еще и липко так — влажность клейкой лентой цепляется за волоски на коже, одежда в виде шорт выше колена и футболки xxl прилегает так, словно шилась не как оверсайз. В рюкзаке, неприкаянно болтающемся в руке, вроде бы немного вещей, но в такую погоду все становится во стократ тяжелее. Мысли — неоформленные — волочатся под ногами с таким же энтузиазмом, как и до этого машина Сокджина. Чонгук оглядывается назад, на подъездную дорожку, где остались разговаривать Сокджин и Тэхен, и, если честно — а скребущиеся и умоляющие не пойми о чем кошки честнее некуда, — в этой картине не хватает Намджуна. Хотя бы потому что Чонгук не успел отвыкнуть от того, что его нет рядом с другими. Может, с собой бы он смирился. Но Намджун уехал, не обронив ни слова. Словно бы действительно умер, а его никто даже не оплакал. Может… Наверное… Возможно? Возможно, Намджун так поступил, потому что не нуждался в проводах и слезах. Ему эти ваши эмоциональные подачки противны (это говорит просыпающаяся время от времени в Чонгуке первородная злость: Намджун не такой). Возможно, он так поступил, потому что было бы проще перестать надеяться на новую встречу. Может, выбирая из меньшего зла, он решил причинить Чонгуку одну большую боль, вместо бесконечности маленьких. Может, Чонгук просто никогда не разбирался в людях. А может — Намджун большой эгоист, который был с Чонгуком потому что было прикольно терпеть щенячий восторг. Чонгук раздраженно цокает, скидывая повлажневшую обувь на пороге, и шлепая внутрь. Может-может-может. Тошнит уже. Впрочем, какая уже теперь разница. Кондиционер в доме делает из прохладной потной пленки — ледяную. Чонгук с нарастающей от непрекращающихся мыслей злостью швыряет возле стойки для зонтов футболку, которую умудряется стянуть в считанные секунды, и, вертя головой в поисках уборной и почти сразу найдя ее, стремительными шагами курсирует к цели. И врезается во что-то, а точнее кого-то. По ощущениям — как в каменную стенку. Чонгук, хватаясь за остатки звенящего удара лбом по зубам, отстраняется от препятствия. И. Блядь. Почему-то так вкривь и вкось складывается, что когда Чонгук перед кем-то позорится, ругается или же влюбляется, то начинает с раздражающе завидной частотой видеть этих самых людей, о которых не было ни малейшего представления ранее. Так было с Намджуном, на которого он случайно опрокинул поднос с едой, когда споткнулся о ножку стула в проходе кафетерия. Так было и с Тэхеном, знакомство с которым началось после драки в средней школе и месяцев ругани. Так бывает со многими людьми, о которых он думает в вышеперечисленном контексте. Почему-то так складывается. Даже если не было ни первого, ни второго, ни третьего в действительности. Чонгук выбирает не бегать от судьбы: если суждено взбаламутить неприятный осадок (который после секундного диалога все-таки остался) — так тому и быть. — Доброго дня, — с кривым лицом встречает он слишком знакомого человека. От которого опять несет за километр течкой, но уже без тяжелых нот, заставляющих задыхаться. Скошенная трава, как мило. Чужие руки, как в воске, неприятно отлипают от его голой груди. Забирают с собой вопрос — что ты здесь делаешь? Не сразу, но Чонгука доходит, с кем, скорее всего, «куролесил Чимин». — О, — ничего не значащий взгляд. — И тебе привет, — флегматичная вежливость отлетает рикошетом. На секунду чужой лоб прорезает вертикальная морщинка. — Напомни, как тебя зовут? — невозмутимость снова растворяет в себе все. — Классные сиськи, кстати. Чонгук безучастно смотрит на съехавшие из-за наклона головы волосы и крепче сжимает лямку сумки. Он едва удерживается от того, чтобы выразительно вскинуть брови. Душ. Ему срочно нужно в душ, а не застрять в нелепице, как сим, наткнувшийся на преграду или словивший баг. Да и… он и не представлялся, чтобы напоминать. И, по чесноку, желания и не наблюдается. — Чонгук. Прямой взгляд — хочется отпрянуть на другой конец планеты. Чонгуку — определенно — не нравится. — Так вот, Чонгук, предупреждая твою возможную заботу, — рот кривится, — я в курсе, что у меня течка. Парень вздрагивает: прошивает испанским стыдом. Он мажет неприятно удивленным взглядом по вскинутому подбородку и тяжело вздыхает, вяло угукая и огибая парня. Прикрывает рукой рот, раздирающийся от зевков. Но не может удержаться от родившейся колкости, впрочем, произнося достаточно безэмоционально: — Верно, — пальцы немного соскальзывают с шершавой дверной ручки, очерчивая изгибающийся контур с приятным томлением от возникшей вязкой паузы, — возможную. — И что, — Чонгуку прилетает в спину: он нехотя разворачивает голову. У парня Чимина предательски красивое лицо — даже жалко бить в случае извержения какой-нибудь чуши, — даже не попытаешься охмурить или, — рисует в воздухе пальцами кавычки, — помочь мне? Чонгук неверяще выдыхает: — Ха, что? — и жалостью припечатывает сверху: — Ты поехавший? — и надо ли говорить, что это неуместный и странный разговор? — С чего бы мне? — Поругаться с заботливым придурком охота, — жмет плечами. — Хен, — почти плаксиво от нетерпения уйти из этого разговора тянет Чонгук, — хен же, да? — и, приоткрывая дверь, впивается в ручку от разрастающегося раздражения. — Я понимаю, что мир кажется тебе злым и несправедливым, а еще полным безмозглых долбоебов, но не все альфы кидаются, чуя течку. — Скептическое хмыканье — и вот, душащая злость из-за воспоминаний об исчезновении Намджуна, которая поднималась к носоглотке, вновь начинает ошпаривать сосуды. — Меня твой запах не волнует не потому что у меня большая выдержка. Хен, я тебя просто не хочу. Как и других омег. Как вообще кого-либо, ясно? — Тест на не-придурка пройден, — лицо напротив размягчается; вдруг становится в разы приятнее — вводит в ступор. Чонгук, не сбавивший оборотов в своей злости, шумно выдыхает через нос, буркая что-то вроде: «А ты — нихера не прошел», и скрывается за дверьми, стараясь как можно поскорее оказаться под тепловатым душем: согнать негатив и дорожную пыль с духотой. Потому что злиться не вариант — им вшестером — ему, Чимину со своим парнем, Хосоку, Сокджину и Тэхену — находиться тут еще неделю. Да и Юнги — он таки представился на общем ужине — совсем не такой противный, каким показался. — Ты прости, Чонгук, — негромко скажет он еще позже, вылавливая Чонгука, лежащего на песке и таращегося в небо недалеко от домика, когда они соберутся прогуляться ночью. Огонек горит ярко, когда Юнги высасывает жизнь из сигареты, — я переживал, что парни-альфы в окружении Чимин-и не такие уж классные, какими он их описывает. А в первую встречу мне было все равно, кто со мной говорит — злился на всех одинаково. На миг становится даже приятно. То ли из-за похвалы Чимина, то ли… — Из «других альф из окружения Чимин-и» тут только я, — сипит Чонгук, подкладывая руки под голову. — Я знаю, — бычок становится короче и короче, пока Юнги нервно глотает дым и стряхивает в непрерывном цикле. Тушит об песок и сжимает в ладонях. Чистюля. — Еще раз прости. Я лишь хотел или отвадить, или убедиться, что проблем не возникнет и Чимин-и окажется прав. Чонгук фыркает, перекатывая под ступнями полусогнутых ног охладевший к ночи песок. — Ну, спасибо, что ли. Юнги неловко поджимает губы, съеживаясь от прохлады. — Долго не лежи, — голос его после курения еще более потрескивающий; он засовывает руки с бычком в карманы распахнутой ветровки и роняет: — Простудишься. — Да, мам, — беззлобно язвит Чонгук, поворачиваясь на другой бок, чтобы не видеть удаляющегося парня. И вдруг ловит себя на том, что все еще улыбается — целых десять секунд — а это дольше, чем все его улыбки за последнее время.