funeral home

— Напомните-ка, кто вчера говорил про шикарную погоду для плавания? — Чонгук глядит исподлобья на заглянувших — всех — из кухни в прихожую. Каких-то уж слишком странно настороженных. Неудивительно, Чонгук их сейчас всех до единого на фарш пустит и не простит даже за красивые глаза. Ладно, Джин-хен исключение. Он его утром покормил. Все без раздумий тычут в испуганного Хосока. Ну, может, только Тэхен и колеблется — принципы, какие-никакие. И те сдаются: Чонгук пришел действительно злой. Кругом все предатели. Это точно. Хосок же — сейчас от вины расплачется за то, что доверился конченным долбоебам-синоптикам. И своим друзьям, далеко от синоптиков не ушедших (Чонгук — снова — зарифмовался с Хосоком). Кругом — предатели. И неизвестно, когда Брутом станет сам Чонгук. Когда (а не если, ага). Чонгук злой. Злой, голодный, продрогший и навьюченный пакетами с едой — вроде бы на последние пару дней, а по ощущению — как на месяц питания в соло. По-собачьи отряхивает голову от воды — не стена ливня за дверью, конечно, так, жалкая пародия. Но, например, Чимина, надоумившего ссаными тряпками его сгонять в ближайший магазин (в семи километрах от их домика, вообще-то!) на прокатном велосипеде и проходившего в опасной близости от Чонгука — задевает. Пак с протестующим шипением бросается к стойке с зонтами, раскрывая первый попавшийся под руку. — Что, не нравится погодка? — Чонгук вроде бы в шутку злится, стряхивая с себя воду, яд и усталость, а слова так натурально язвительно вылетают изо рта, что как будто бы — и нет. И невнятный, но явно — по мимике — отрицательный ответ Чимина легче не делает. Это нечестно. Нечестно, что его так молча оставили. Без объяснения причин и банального мыла «the end» в сужающемся черном кружке на экране в кинотеатре. Нечестно, что на других это было глубокой, но зажившей раной. Нечестно, что на нем ничего не зажило. Чонгук не закрылся от мира, не ожесточился или озверел — может, так кажется только ему одному. Все куда прозаичнее: сквозная и несмертельная рана сродни бытовой драме, в которую он временами любил ударяться. Смерть — не придет раньше положенного. Чонгук видит сквозь ровные кровоточащие края то, что позади, и не может забыть, потому что дыру нечем крыть. — Это нечестно, — взвинченно тараторит Чонгук, — я единственный, кто здесь простыл, — он шутливо (ли?) ударяет кулаком по комоду, вместе с несмелым тэхеновым «не единственный», — должен был сидеть в тепле, уюте, с куриным бульоном и… и вообще! Почему именно меня погнали и именно сейчас, а? — Не кипятись, Чонгук-и, — встревает обеспокоенный Джин, кладя теплую руку на сырую шею. — Это была, — и смотрит еще правдоподобно-пронзительно — Чонгук дергает бровью с немой претензией, — очень важная миссия. С ней бы справился только ты. — Да ну тебя, — фыркает Чонгук, сбрасывая с себя чужую руку вместе с оставшимся театром одного, а может, и нескольких актеров. — Чимин развлекал Юнги, — Джин загибает пальцы под возмущенное «Эй» со стороны пострадавших от мокрого Чонгука. Немая издевка во вздернутых бровях грозит стать очень даже разговорчивой. — Я готовил, — Джин мычит, собирая, видимо, из памяти двухчасовое прошлое, — Тэхену было плохо, а Хосок… наверное, он приглядывал за Тэ. — Именно так и было, — с уже чем-то набитым ртом гнусаво произносит Тэхен, распластавшийся на диване, и забрасывает голые ноги на спинку, шмыгая носом. Чонгук переводит взгляд на Хосока, все так же виновато застывшего и молчаливого, и что-то в нем напрягает до жути — то ли пришибленный вид, то ли старательно уводимые глаза, то ли пытающаяся сжаться до электрона фигура. Но Чонгук не придает этому значения — никак не расшифровать ему чужих тягот. И тяжелого взгляда Юнги, направленного ему в затылок, пока Чонгук направлялся в душ, он тоже не расшифровал бы, если бы увидел.

***

Чонгук переступает сброшенную грязную одежду с одной мыслью: надо прекращать. Думать о Намджуне. Ледяное кафельное покрытие заставляет вздрогнуть. Нам же о нем не думает, если сбежал, верно? Чонгук не зажмуривается, принимая на грудь еще не успевшую нагреться воду из тропического душа. И он не будет думать. Хотелось бы надеяться на это, по крайней мере. Непрошенные мысли липнут как мухи к гнилому мясу. Чонгук смывает их с себя (смывает, смывает). Мысли дерут его до мяса, кровь течет по онемевшим костяшкам на руке — парень и не осмыслил своего порыва поправить ровность плиточного покрытия. — Ты скоро? — голос парня Чимина расплывается за дверью, Чонгук же — под струями почти что горячей воды. Для кожи вредно, а для морального равновесия — очень даже замечательно. — У меня форс-мажор. Чонгук осоловело с ощутимым нажимом проводит рукой по мокрому лицу, стирая пену от шампуня. Морщится от попавшей в рот — закономерно несъедобной. Произносит: — Прости, я не разбираюсь в музыкальной терминологии. — Блядь, это срочно, ясно? Сос, аларм, катастрофен и просто ЧП, — нотки почти истеричные, и Чонгук едва ли не на грани стать серьезным — обычно невыполнимая задача. Ну, во времена, когда… Боже, голова, заткнись. Заткнисьзаткнисьзаткнись. — Мне минут пять еще, может меньше, — Чонгук делает напор поменьше, чтобы его прикрикивания были слышны, и параллельно в более скором режиме с чпоком вскрывает бальзам для волос, выдавливая немного на руки, и прочесывает им пряди. — Что случилось? — вода попадает в рот вместе с привкусом бальзама — пора подавать петицию за съедобные мыльно-рыльные принадлежности. — Чимин забрал свое грязное белье обратно? Слышна ругань под нос, но сложно определяемая. Что-то между «господь милосердный» и «блядский цикл, за что мне это». — Я протек, Чонгук, — из Чонгука против воли вырывается дебильное «вот те на те», — не то чтобы он был готов к подобным откровениям, хотя, по сути, в них нет ничего… стыдного? — и, предупреждая твой вопрос, если бы Тэхен не закрылся во второй ванной с охерительно громко включенной музыкой, я бы его попросил уступить, но у меня не было выбора, кроме как помыть задницу в море, собрав всех вуайеристов, — небольшая пауза, — сорвать себе глотку, пытаясь достучаться до Тэхена, или пойти к тебе. — Ауч, — Чонгук смешливо морщит нос, заворачиваясь в большое махровое полотенце в попытке скорее промокнуть влагу с тела. — Звучит так, словно я был самым большим из зол. — Да нет, — недолгая пауза. Усталое: — Не знаю, почему. Предрассудки насчет твоего вторичного пола, наверное. Под понятливое мычание и неожиданный прилив бодрости чистая футболка не находится. Как и штаны. И трусы… — А Чимин почему не пришел защитить твою честь? — с весельем уточняет Чонгук, еще припоминая грубости Юнги на пороге их знакомства и с легкой паникой заглядывая во все темные и не очень углы в поиске одежды, которую, какой молодец, он по импульсивности не взял — вылетело из головы. Темный угол номер раз — за стиральной машинкой — ни намека на совесть, стыд или упавшую сменную одежду. Хоть бы на огромных насекомых не наткнуться (ну, пожалуйста?). Мошек в страшную духоту перед дурацким ливнем он наелся уже. Пауков — не надо. — Он мой парень, а не нянька, — бубнеж такой, словно бы собеседник прижался лбом к двери. — Хен, — Чонгук тяжело выдыхает, смиряясь с печальной судьбой не упустить все возможности опозориться перед новым человеком в компании, с которым все вышло на хотя бы нейтральное взаимодействие. Заворачивается в противно влажное полотенце покрепче и, услышав за дверью раззявленное «а?», едва ли ровным голосом говорит: — Закрой глаза. И отойди от двери, если ты рядом. — Это еще зачем? — напряженные нотки проскальзывают в чужом голосе. Ну вот… — Мое дело предупредить, — сварливо выдыхает Чонгук, схватывая за шкирку недавнее настроение и раздраженным влажным рулетом вываливаясь из жаркой душевой с запотевшими стеклами. Напарывается на настороженный взгляд-прищур в сантиметровой близости — и к стенке — размазывает. Мурашками и неловкими репликами, застревающими в глотке вместе с тяжелым запахом Юнги и отскакивающим «ой, блять». — Это не специально, честно, — Чонгук машет-жестикулирует руками, обозначая полотенце. Выражение миновского лица не сулит ничего хорошего секунд пять (он считал в испуге перед новым витком конфликта, жить с которым бы он смог, но не очень-то и хотелось — не к месту, от слова совсем), за которые тело Чонгука натурально деревенеет-сливается с обстановкой дома. Одни губы сжимаются в полоску, Чонгук же — нервно слизывает конденсат со своих. Гробовая тишина (отдаленный мерзкий хохот чаек над неудачами Чонгука не считается) покалывает электричеством под ногтевой пластиной. Чешется. Все. Все чешется. — Найду твою сменную в ванной — размажу, — еле-еле усмехается Мин, секундно окатывая махровое безобразие нечитаемым взглядом и похлопывая по плечу, прежде чем Чонгуку — нервно сглотнуть, боднуть Юнги плечом со сдерживаемым мысленным «хен, не надо» и одновременно «только попробуй» и с закручивающимися в серпантин кишками скинуть с себя полотенце уже в комнате. А потом себя — лицом в кровать и натужно выдохнуть, накрываясь одеялом с головой. От сегодняшнего пробуждения одни проблемы — Чонгук солидарно чихает трижды. И вот попробуй понять — шутка была или опять все на круги своя?