Трещины

      — Мистер Аркан, войдите! — позвал пациента психиатр.       В кабинет вошёл мужчина тридцати лет, немного осунувшийся и усталый. У него — взъерошенные каштановые волосы, бледная кожа, а под серо-голубыми глазами — огромные мешки. На губах играла улыбка. Клод Аркан не мог улыбаться: две недели назад у него родилась дочь, радость и смысл его жизни. Он ворковал над ней примерно столько же, сколько жена. И менял подгузники, и гулял с ней, и почти полностью взял на себя домашние дела, чтобы Мари не делала всё сама. Сегодня он впервые за полтора месяца оделся во что-то приличное: из закромов шкафов откопал чёрный костюм, чёрную рубашку и чёрный галстук в чёрную крапинку. Всё чёрное, потому что не хотелось лишний раз думать. На чёрном пятна не так заметны — Клод уже успел пролить кофе на себя, пока собирался.       Психиатра он хорошо знал, правда уже не помнил, где они познакомились. Не на приёме, но Клод был очень рад, когда понял, кто его друг по профессии. Сейчас Захария Роджерс не брал новых клиентов, жаловался на загруженное расписание и «профессиональное выгорание», но для Клода у него сразу нашлось окошко, как только Мари почему-то решила, что ему это нужно.       С его женой лучше вообще никогда не спорить. Она знала Клода лучше его самого, так что он здесь, хотя ему и захотелось убежать сразу же, едва он сел в кресло. Захария всегда смотрел в душу так, будто отрывал слои души Клода. Его знакомый психиатр был слишком наблюдательным. Чрезмерно.       К счастью, Клод прекрасно знал, как пережить этот сеанс так, чтобы жена больше никогда не беспокоила его походами сюда. Ещё бы не вызвать подозрений психиатра.       — Сначала я должен вас поздравить с рождением дочери, — почти шёпотом говорил мистер Роджерс. Психиатр умел кричать, но предпочитал говорить тише, чтобы к нему прислушивались.       Клод улыбнулся пошире и ответил:       — Спасибо. Я уверен, Катрина вырастет прекрасной сильной девушкой. С такой матерью у неё нет выбора.       Прежде чем сказать что-то ещё, мистер Роджерс долго записывал что-то у себя в блокноте. Потом он его захлопнул и, смотря Клоду прямо в глаза, спросил:       — А с вами у неё был выбор не стать?       — Простите? — на автомате сказал Клод. Он и забыл, что методики мистера Роджерса были настолько странными.       — Она станет «прекрасной сильной девушкой», потому что она дочь Мари Аркан, но не потому что она ваша дочь? — мистер Роджерс переформулировал вопрос. — Я правильно вас понял?       Клод так громко рассмеялся, что чуть не задохнулся. Это ж надо, от приёма не прошло и десяти минут, а мистер Роджерс уже начал скатываться в абсурд! Это новый рекорд! Клод вспомнил, почему перестал ходить к нему и другим психиатрам. Ничего хорошего от них ждать не приходилось. Дружба дружбой, но в кабинете этот человек вёл себя совсем по-другому.       — Нет, неверно, — проговорил Клод. — Мы оба делаем всё, чтобы Катрина выросла сильной и счастливой. Вы знаете, сколько мы с Мари спали в целом за эти шесть недель?       — Ваша жена сказала, что вы не смыкали глаз уже дня три, поэтому я вам верю, мистер Аркан. Пожалуйста, вернитесь в кресло. Мы только начали.       Клод и не заметил, как встал и уже подошёл к двери. Видимо, он настолько хотел сбежать из-под пристального взгляда мистера Роджерса. Его пурпурные глаза светились, как прожектора, в полутьме кабинета, он пытался на них не смотреть, потому что этот цвет навевал плохие воспоминания. Опасные воспоминания, которые нельзя никогда трогать.       Кое-что, однако, Клода напрягло в ремарке мистера Роджерса:       — Не знаю, откуда у вас эта информация, но я сплю вполне нормально для родителя новорождённой. По меньшей мере три-четыре часа в день! Я бы не смог к вам прийти, если бы я четвёртый день не спал, правда?       Мистер Роджерс не ответил, только снова уткнулся в блокнот и притворился, что пишет. Клод заметил, что его ручка вообще не касалась бумаги. Не поднимая глаз, мистер Роджерс попросил его:       — Присядьте, мистер Аркан, у вас колени дрожат. И руки тоже.       — Нет, извините, я ухожу. Не думаю, что сегодня вы настроены на конструктивный диалог, мистер Роджерс.       Он попытался открыть дверь, но она оказалась заперта. Вокруг — поле голубой магии, которое отталкивало его руку. Клод снова попытался схватиться за ручку, но теперь промахнулся и чуть не потерял равновесие.       — Мистер Роджерс, выпустите меня, — попросил Клод сначала по-хорошему. Он мог попытаться деконструировать магический барьер самостоятельно, но предпочитал этого не делать: заклинания психиатра отличались замудрённостью, и у Клода не было сил их разбирать. Что-то в его подсознании зашевелилось, древний страх, который он запрятал глубоко. Всё бы хорошо, если бы не реакция тела. То ли его тошнило, то ли мозг приказывал ему бежать.       Это ещё полбеды: гораздо сложнее было скрывать, что ему плохо. Если Клод сейчас даст слабину, прекратит улыбаться, попытается подумать, зачем его жена вообще потащила его сюда, почему она все часы до приёма не смыкала глаз и не выпускала его из виду, то иллюзия нормальности, в которую он сам себя загнал, развеется. За ней его не ждало ничего, кроме первобытного кошмара.       — Дайте мне ещё пять минут, мистер Аркан, и я вам докажу, что вам нужна помощь, — сказал психиатр. — Как я объясню вашей жене, если вы выйдете так быстро? Вы думаете, она только вас держит в ежовых рукавицах?        Клод снова посмотрел на мистера Роджерса, поёжился, но в кресло медленно вернулся. На взгляд психиатру в глаза его не хватило.       — Ладно, давайте начнём заново. Как вы себя чувствуете? — спросил психиатр и громко захлопнул блокнот, отчего Клод невольно вздрогнул.       — Настолько нормально, насколько может себя чувствовать родитель новорожденной. Только устал, — совершенно честно ответил Клод. Не считая странных реакций тела, которые он давно приучился игнорировать, его ничего не беспокоило.       Мистер Роджерс очень долго молчал, потому что ждал продолжения, но Клоду больше нечего было сказать. Тогда психиатр задал второй вопрос:       — Тогда расскажите, как прошёл ваш день.       К этому вопросу Клод основательно подготовился. У него была информация за все двадцать четыре часа. Где забыл — додумал на основании логики и понял, что ничего страшного не произошло. Рассказ, однако, мистера Роджерса не впечатлил. Он пытался хмуриться, но в его глазах видел что-то похоже на насмешку. Интересно, как таким психиатрам вообще дают лицензию. Неужели лахесские лечебные стандарты настолько упали после сделки с сопротив…       Эту мысль он закачивать не стал, потому что почувствовал: в ней крылась опасность. Событие, которое он затолкал в глубины подсознания, не потому что оно было априори страшным, а потому что за ним крылись другие воспоминания.       — …всё правда хорошо, — подытожил Клод, заставлявший себя улыбаться всё это время, аж мышцы лица сводило. — Наверное, мы можем завтра пригласить Мари, чтобы разобраться, что её беспокоит?       На самом деле он не хотел звать жену на совместный приём, но оставаться наедине с этим неприятным человеком Клод не хотел ещё сильнее.       — Нет, я не занимаюсь групповой психотерапией. Только для вас, мистер Аркан, и так делаю исключение, — ответил мистер Роджерс, покачав головой.       Кажется, психиатр сдерживал смех. Он так шутил?       — То есть, вы её позовёте? — уточнил Клод.       — Нет, мистер Аркан, поверьте, с вашей женой всё в порядке. Ну, настолько в порядке может быть после рождения ребёнка и всего, что она мне рассказала. Вы правда не помните? Вот совсем-совсем?       Клод не нашёлся что ответить. Он ему рассказал всё, что знал, но психиатру было недостаточно. Мистер Роджерс хотел, чтобы он придумал детали, которых не было. Послышался вздох, а затем шуршание бумаг.       — Ладно, эту тему тоже оставим, — сказал мистер Роджерс. — Лучше расскажите мне, почему вы так поменялись за последние полтора месяца.       — Простите?       — Например, вы никогда не переспрашивали собеседника через «простите», только через «что», — не дав Клоду больше вставить ни слова, психиатр начал перечислять. — Раньше из вас никогда не выдавить было улыбки. Никакой. Вы считали, что эмоции можно показывать только самым близким людям, которые не могли использовать ваши чувства, «чтобы навредить вам». Вы сейчас сидите и то и дело трогаете кольцо на безымянном, вам страшно, вы хотите отсюда сбежать, будто я страшный зверь и хочу вас съесть. Разве я не прав?       — Я не понимаю, о чём вы говорите, — с ходу ответил Клод и убрал руки на подлокотники. Улыбаться не стал.       — Люди меняются, знаю. Но никто не умеет меняться так резко, — продолжал мистер Роджерс. — Актёры могут убедительно играть, но вы, мистер Аркан, не актёр. Даже когда вы скрываете эмоции, вас можно прочесть как открытую книгу. Если бы вы пытались выдавать себя за другого человека, я бы понял. Или, может, поняла бы ваша жена. Но нет, вы просто ведёте себя как другой человек.       — Вы не правы, мистер Роджерс, — Клод не выдержал и вмешался в его монолог.       — Да? И в чём же?       Надо было промолчать, но теперь Клод попал и не мог не ответить:       — Некоторые люди могут меняться достаточно резко. Особенно если у них диссоциативное расстройство идентичности.       Теперь-то психиатр кивнул, а на его губах заиграла подозрительно широкая улыбка:       — Да-да. У разных субличностей могут быть совершенно разная манера поведения, которая отвечает тем или иным запросам повреждённой в детстве психики. Некоторые люди даже могут подсознательно основывать свои субличности на вполне реальных людях. На родственниках, например. Или на, вы не поверите, близких друзьях.       Клод напрягся и сжал кулаки. Он прекрасно понимал, что сейчас скажет психиатр.       — Вы понимаете, к чему я клоню, мистер Аркан, не так ли? Да, год назад вы вошли в ремиссию, но шесть недель назад ваше расстройство вернулось. А говорю я сейчас вовсе не с «Клодом», а с субличностью, призванной защищать его психику от сильного стресса. Я даже могу сказать, на ком эта субличность основана, но промолчу. Вы и без меня знаете, чьи повадки и черты характера я перечислил, не так ли?       Молчание было ему ответом.       — Извините, что вываливаю на вас всё и сразу. В других обстоятельствах я бы позволил вам пожить в иллюзиях как минимум ещё месяц, но ситуация, судя по сообщениям вашей жены, потребовала моего немедленного вмешательства, даже если вы вытолкнули события шестинедельной давности за амнезийный барьер.       Шесть недель назад родилась Катрина. Мистер Роджерс же не мог намекать, что рождение дочери для него обернулось психологической травмой?       Психиатр подавил смешок и прикрыл губы рукой, чтобы скрыть улыбку, а затем, будто прочитав его мысли, сказал:       — Нет, мистер Аркан, я про другое. Полтора месяца назад, ровно в тот же день, тот же час, как родилась ваша дочь, случилось кое-что ужасное, а вы узнали спустя несколько часов. Помните? Ваш друг, Клаус Фриден, покончил с собой.       Последнее предложение отдалось в голове отдалось эхом, будто он находился под водой. Он хотел бы сказать, что не помнил, о ком говорил мистер Роджерс. Притвориться, что подсознание избавило его от боли за амнезийными барьерами, как делало с самого детства, но намёки психиатра заставляли его вспоминать. Будь рядом кто-то ещё, он бы скрыл, что сейчас происходило с ним, заставил бы себя моргать медленно, смотреть прямо, не класть голову на руки. Он отвык от ощущения, что реальность перед ним распадалась, но вот оно снова здесь, и одна субличность менялась на другую. Оставалось только надеяться, что если это будет кто-то опасный, то мистер Роджерс его остановит.       

* * *

      Год назад в карточке Клода Аркана, прямо под диагнозом «диссоциативное расстройство идентичности», Захария Роджерс перьевой ручкой с дуохромными фиолетовыми чернилами гордо вывел «финальное слияние». Больше никаких субличностей. Впервые за двадцать девять лет жизни у Клода не было провалов в памяти, нервных срывов, событий, которые он заставлял себя забывать. Он нашёл счастье: жену, друзей, дело, за которое был готов положить голову. Жизнь будто решила над ним наконец-то сжалиться, когда увидела, как он старался вырваться из болота собственного расколотого сознания, и позволила ему заделать душевные раны лаком с растворённым в нём золотым порошком.       Его предупреждали, что однажды научившийся дезинтеграции мозг может снова вернуться к старым трюкам, стоит только произойти чему-нибудь довольно ужасному. Клод молился Шести, особенно второму из них, что белая полоса закончится ещё нескоро. Над ним посмеялись спустя каких-то двенадцать месяцев. Боги, правда, были совсем ни при чём.       Когда он очнулся в кабинете Захарии, он не удивился. Жена могла бы отвести его сюда раньше, если бы другие субличности, умело притворявшиеся им, не вешали ей лапшу на уши полтора месяца, если бы он от стресса не прятался в глубины подсознания, как последний трус. Он, когда-то цельный «Клод Аркан», теперь просто «главный» среди новых субличностей. Кто знает, что они вытворяли, пока контролировали движения тела?       — Клод? — раздался знакомый голос Захарии. — Я угадал?       — Да, — глухо отозвался он. — Давно не виделись.       — Ты знаешь, почему ты здесь?       — Догадываюсь, смерть Клауса повлияла на меня сильнее, чем я надеялся, — он опустил голову и заговорил ещё тише. Хотелось провалиться сквозь землю от стыда. — Но не в деталях, нет, не знаю, что произошло. Мои воспоминания обрываются на… Какое сегодня число?       — Пятнадцатое мая, двести восемьдесят первый год единой эры.       — То есть, меня не было три дня. Замечательно. Я так подозреваю, Мари силой затащила меня к тебе?       Захария кивнул и отложил блокнот. Он ничего не говорил и ждал, пока Клод сам догадается, что произошло. Все их сессии так и строились, но новые субличности могли не понимать его стиля. Клод поёжился. Хотя подсознание пыталось бороться против него амнезийными барьерами, отдав воспоминания о пропавших трёх днях другим субличностям, ему хватало логики. Она вела его к ужасным выводам, но, судя по реакции организма, судя по тому, как резко участилось сердцебиение, как мозг попытался затолкать Клода обратно, он был прав.       Его внимание привлёк пурпурный свет. Клод поднял голову и увидел, что Захария колдовал заклинание. Туман из головы пропал. Психиатр поставил вокруг его сознания фальшивые барьеры, чтобы не тратить время на постоянные смены субличностей. Последний раз он это заклинание применял на Клоде больше пяти лет назад.       — Ты догадываешься, почему Мари тебя привела именно сейчас? — наконец спросил Захария без капли типичного для него ехидства. — И почему ты сам от себя это скрываешь?       Ответ вертелся на языке, но он не мог его выговорить. Перед глазами проносились совсем другие события. Как он получил звонок от заплаканной Адель, жены Клауса, как он ей не поверил, как накричал на неё, на Мари, на Захарию, на собственное отражение. Его друг умер. Нашли повешенным в камере. Он не выдержал столкновения с собственным страшным прошлым и оставил в смертном мире всех, кто ему был дорог.       На похоронах Клод, может быть, выдавил из себя речь, сдержал слёзы, но внутри него бушевал вихрь эмоций. Сложнее всего было пережить дни, пока он в квартире был один, а Мари с Катриной оставались в роддоме. Разбитые бутылки дешёвого алкоголя, которые он не помнил, как покупал. Сотни пропущенных звонков и сообщений. В один из дней он очнулся оттого, что приложил к запястью осколок бутылки. Шрама не осталось: кто бы ни навредить телу, он не успел. Клод заставил себя подняться и вычистить всё квартиру перед тем, как забрать жену и дочь. Только мысли о них держали его на плаву. Он муж, он теперь отец, он не мог раскисать, не мог тратить время на самобичевание, не мог позволять эмоциям владеть им.       Но всё-таки он всегда был слабым. Бежал от проблем и боли. Для него это был механизм выживания, усвоенный в далёком страшном детстве. Его сознание — разбитая ваза, которую он кое-как склеил, а теперь снова разбил уже на другие кусочки. Шесть недель Клод пытался притворяться, что всё в порядке, на помощь даже пришла единственная субличность, с которой он успел познакомиться: та была слишком похожа на Клауса, вплоть до жестов и манеры речи, до дурацкой привычки всегда улыбаться. Но были и другие, которые могли желать ему ничего хорошего.       — Вчера я попытался уйти за Клаусом, да? — наконец, ответил Клод на вопрос Захарии и сжал кулаки до боли. Воспоминаний не было и не будет, зато ощущение, что он полный дурак, преследовало его. Он заставил себя поднять глаза на Захарию.       Тот, к сожалению, кивнул и рассказал:       — Мари тебя поймала, когда ты попытался сброситься с балкона. Радуйся, что в жёны себе взял лучшего голубого мага «Чёрного опала».       — Нас кто-то видел?       — Мари говорила, что нет. Ты выбрал время, когда на улице никого не было.       — Понятно, — выдавил из себя Клод. — Я иди…       — Повтори второе правило наших сессий, пожалуйста, — прервал его Захария.       Клод вздохнул и сразу ответил:       — «Не заниматься самобичеванием, а исследовать его».       Все эти правила отскакивали от зубов, но сейчас он не мог их соблюдать. Он подвёл всех своей слабостью. Вместо того чтобы помогать Мари с дочерью, он проигрывал борьбы с подсознанием. Вместо того чтобы быть хорошим другом для Клауса, он подвёл его настолько, что тот решил убить себя. Вместо того чтобы сразу обратиться за помощью к Захарии, он бежал от себя. У него были ответы, но он, будто семнадцатилетний подросток, не слушал их.       — Клод, — позвал его Захария. Он не ответил.       Долгое время ему говорили: он почти не доверял людям, но если кто-то пробивался через все его механизмы самосохранения, то Клод привязывался навсегда, словно верный пёс. Таких людей он мог пересчитать по пальцам одной руки. В них он видел смысл жизни. Он друг. Он подчинённый. Он муж. Он отец. Вся его ценность обусловлена внешними факторами, потому что внутри — только солянка из сборных идентичностей, которые он менял как маски. Даже год спустя «финальной интеграции» он учился видеть ценность в себе, но весь этот прогресс в одночасье сошёл на нет. Всё его «счастье» развалилось из-за одного винтика.       — Клод, — теперь голос Захарии звучал ближе. — Тебе стоит выговориться. Я понимаю, ты сейчас думаешь, что не имеешь право горевать. Но если ты не справишься с этими эмоциями, пострадать может вся твоя семья. Не думаю, что Катрина хочет расти без отца. Ты им нужен. И уж точно нужен мне. Возьми.       Захария протянул руку с упаковкой бумажных платков. Клод заставил себя её взять, хотя не сразу понял, что всё это время сидел со слезами на глазах. Мозг попросту отказывался осознавать эмоции.       Он попытался выдавить из себя «спасибо», но слова застряли в горле. И вот Клод снова слабый мальчишка, не способный постоять за себя. Остатки самоуважения растоптаны стыдом, страхом, отвращением к себе. Ощущением, что рано или поздно его все покинут.       Захария взял его за руку и мягким шёпотом попросил:       — Я много чего умею, но до чтения мыслей ещё не дошёл. Помни, кто я. Ты можешь высказать мне всё. Представь, что возносишь молитву второму богу.       Если бы Клод сейчас не переживал худший нервный срыв за последние двенадцать часов, то рассмеялся. Вместо этого он вытащил руку из хватки Захарии и заставил себя пересказать все стыдные мысли, которые только приходили в голову. И про самоненависть, и про слабость, и про разочарование, что мозг вернулся к привычным схемам борьбы с травмой. Клод говорил, пока язык не начал заплетаться от усталости. От упаковки салфеток не осталось ничего. И от второй тоже.       Таким его мир никогда не увидит. Никому не следует знать, что Клод Аркан — расколотая на кусочки размазня. Настоящий он — секрет для оставшихся близких. Может, для Шести, если кто-то ещё наблюдал за ним, кроме бога-покровителя.       Под вечер Захария отпустил его и убрал барьеры вокруг его сознания. К счастью, контроль Клод не потерял. Захария отдал ему рецепт с уже знакомым списком лекарств, чтобы купить их в аптеке на первом этаже. Напрямую они расстройство не лечили, зато могли помочь с депрессией и тревожностью.       Конечно, он не мог не волноваться. Любого другого человека при его симптомах Захария бы не раздумывая отправил в психиатрическую больницу, но для Клода он сделал исключение.       — Если ещё раз что-то выкинешь, пощады не жди. Я слежу за тобой, — пробурчал он напоследок. — Я пообещал Мари, что приведу тебя в порядок, пожалуйста, не подведи меня.       Раз уж это говорил Захария, ему придётся подчиниться, даже если соблюдение всех этих требований больше не зависело только от него.       

* * *

      Если бы борьба с психологическими заболеваниями была простой и линейной, психиатры бы давно остались без работы. Клод бы хотел верить, что в вечер после приёма у Захарии чувствовал себя прекрасно, что пришёл, помог истощённой Мари с Катриной, не прекращавшей плакать больше чем на два часа подряд, но знал: так не могло быть. Он еле держался на ногах, когда зашёл в квартиру, и не мог заставить себя поговорить с женой, потому что ему всё ещё было стыдно. Тысячелетиями мужья оставляли дом, детей, да даже самих себя на попечение супруг. Бесплатный труд двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и ни капли благодарности от общества. Клод обещал себе, что будет лучше, но не прошло и двух месяцев, как от него было больше проблем, чем помощи.       В тот вечер он тихо прошёл в спальню и вырубился, как только голова коснулась подушки. Клод был готов к тому, что проснуться в теле может другая субличность, но ему повезло: глаза открыл именно он. На часах — одиннадцать утра. В комнате никого не было, значит, Мари и Катрина уже встали. А он спал. Он подавил укол самобичевания и заставил себя выйти в гостиную.       В дальней части комнаты находился выход на балкон. Клод опять поёжился. Может быть, это воспоминание скрыто за амнезийными барьерами, но смотреть в ту сторону всё равно не комфортно. Тем более, за Клодом пристально наблюдала Мари.       Она качала дочь на руках, но не сводила с него глаз. Если бы он ещё мог понять, что она чувствовала. Отвращение? Жалость? Может быть, Мари прямо здесь и сейчас заявит, что разводится и забирает Катрину. Такая видная женщина быстро найдёт себе нового мужа, менее проблемного, не такого нестабильного, не такого бесполезного. Клод безуспешно пытался прогнать все эти мысли от себя. Он не мог смотреть ей в глаза, нет. Он потупил взгляд. Нужно принять свою судьбу любой, какой она будет. Наконец, Мари сказала:       — С возвращением, дорогой. Вижу, тебе чуть лучше.       Если бы она произнесла эти слова с насмешкой, он бы понял, но Мари продолжала его удивлять. Она была рада, что Клод здесь. Она хотела, чтобы он был здесь. Клод протёр глаза в надежде, что не расплачется снова, и заставил себя сказать:       — Спасибо, что спасла мне жизнь.       Она пожала плечами и улыбнулась, будто он поблагодарил её за приготовленный завтрак. Никто не улыбался красивей Мари. В древности за её руку бы развязывали войны. Может быть, её длинные чёрные волосы сейчас походили на воронье гнездо. Может быть, она чуть набрала в весе за беременность, и её лицо выглядело чуть круглей обычного. Может быть, под её глазами были катастрофически огромные тёмные мешки. Но карие глаза, отливавшие янтарным в утреннем солнце, круглые щёки, сердцевидное лицо, чуть смуглая кожа цвета бронзы, узкие брови — вся эта красота никуда не делась. Когда он смотрел на Мари, ему правда становилось легче. Она любила его даже таким. Снова сломанным. Снова сложным.       — Если захочешь поговорить о том, что произошло, я слушаю. Но прямо сейчас не настаиваю. Как будешь готов. Я пока пойду помою пол, — сказала Мари и положила Катрину в кроватку, которую заранее выкатила из спальной в гостиную.       Клод хотел возразить, но не нашёлся со словами и поэтому глупо стоял с раскрытым ртом. Он не хотел смотреть, как жена всё делает сама. В череде плохих отцов он будет следующим, и эту мысль он забыл подавить.       Мари окинула его с ног до головы и прищурилась. Потом наклонила голову и улыбнулась ещё шире:       — Можешь разгрузить стиралку и закинуть туда грязные пелёнки. А, ну и с тебя завтрак, я толком не ела ещё. Справишься?       — Конечно! — выпалил он сразу же, не обратив внимания на её очевидную ложь: Клод не мог не заметить пятно от кофе на домашнем платье, а Мари никогда не заваривала себе его на голодный желудок.       У него было место. Он полезен. Он нужен своей жене. Его… Кто-то его ценит. Наверное, это осознание заслуживало улыбки, но Клод давно разучился улыбаться искренне. Он должен был не обращать внимания на боль, сдавливавшую душу. Его друга больше нет. Его счастье утекло из пальцев как песок, снова раскололось на кусочки, спряталось по частям за амнезийными барьерами. Клоду придётся учиться жить в этой новой реальности, хочет он того или нет. Боль вряд ли когда-то пройдёт. Пустота останется с ним столько, сколько ему отведено на этой бренной земле. Но он должен жить дальше. Маленькими шажками превращать личный кризис в нормальность.       Клод пошёл в ванную разгружать стиральную машину.