Бойся желаний своих как боишься самого себя

Оно ходит Туда

Сюда

Туда

Сюда

Туда

Сюда

Грузно, но при этом медленно, спокойно мерит шагами коридор у двери мальчишеской комнаты. Естественно, это специально. Как хищник, стенающий вокруг своей будущей добычи, сводит Цезаря с ума. Не даёт забыть, кто здесь жертва. Что будет жертва. Оно давит присутствием, а Цезарь защищается попыткой побега в отсутствие — убегает в собственную голову. Будто не существует даже ни его комнаты, ни тела сейчас. Но получается очень тяжело. То и дело его выбивают из круга диссоциации, а защитная стена мыслей разбегается как тысяча попрыгунчиков, беспорядочно стуча по стенкам черепа. Цезарь всячески не даёт себе и подумать о том, есть ли смысл Этому сопротивляться, потому что знает, что рискует убить себя в тот же час от отчаяния. Его найдут, его точно найдут, и всё тут, и точка. Да кому ты нужен настолько? Цезарь уже не отличает собственные мысли от вложенных альтернативой. Ну вот какой чёрт его дёрнул отвечать? Нет, не так. Просто-напросто брать.трубку.

***

—Я приду. Никуда из дома не уходи, — голос Марка. Гудки… Цезарь и подумать ничего не успел. Ни даже слова в ответ бросить. Ни даже вопрошающего «алло?». Только в нутре заклокотали бабочки. Эти бабочки отродясь были с колкими, ворсистыми крыльями, что неосторожно испещряют царапинами внутренности каждый раз. Нутро кровоточит тревогой… но если бы всё заканчивалось на том.

***

Бабочки пока не умерли. Тревога не даёт сосредоточиться. А Цезарю предоставилось этой ночью противостоять не страху одному. Вторым противником стало парадоксальное, странное, но уже слишком давно знакомое притяжение. Не думай об этом. Нельзя. Впрочем, парадокса бы не было, будь перед ним не самозванец. Это самозванец, Цезарь, одумайся! АДУМАЕШЬТЫ ОБ ЭТОМ ВООБЩЕ ПОЧЕМУ?! В голову лезут. В душу, под кожу. Не стесняются… Ну а ты… — Сам хотел, — голос лже-Марка разрезает ножом воздух. Чего? Этого?! Оно сумасшедшее! Ожидаемо… — Хватит врать. О чём? — Ты не чистый милый мальчик. Что это должно зна… — Открой дверь. Встреться с правдой лицом к лицу. Лично. Бред…

С первого этажа раздался тихий грохот входной двери. Всегда вырывает дом Торресов из тишины, как бы осторожно ни старался открыть входящий.

За ним пришли?! Кто?.. И альтернатива затихла… Это всё точно к добру? Цезарь не может не думать. Ни минуты покоя, ни минуты. На плечо падает вес громадной руки. Цезарь кричит, и ко рту хлопает тут же чужая вторая. — Цезарь, это ты?! — с первого этажа раздается следом голос Марка. Его Марка! Настоящего же?.. Цезарь сидит на кровати тихо, как напуганная мышка. Поворачивает взгляд на дверь своей комнаты, осторожно, будто даже неосторожные движения глаз могут навлечь опасность – закрыта, как и была... Снизу слышны стремительные шаги.

Рука лжеца рвёт на нём рубашку.

Шаги перемещаются на лестницу.

Сдирает рывком с тела. Перемещается ниже. Вторая прыгает со рта на шею – не душит, но угрожает.

Ступают на порог второго этажа.

Цезарь как замёрз. Страх сидит льдом в сосудах.

Участь рубашки стала постигать и пижамные штаны.

Какого чёрта?!

Марк у двери. Сердце колотится. И альтернатива Марка замерла. Выжидает. — Цезарь?.. — Марк... Никто не двигается с места. — Цезарь, ты здесь? Открой... — последнее звучит почти жалобно? Чего он ждёт? Секунда. Две. Удар, дрязг дерева. Слабый блеск металла под дверным замком. Ещё удар, ещё. И дверь тихо распахивается. В проёме фигура Марка с ломом в руках, что с секунду мешкает от раскрывшейся ему картины.

Цезаря такой жгучий стыд никогда ещё не охватывал...

Лом глухо роняют на пол. Марк выхватывает из кармана свой пистолет, направляя точно в голову самозванца, перед чем всё также медлит какие-то секунды, – они были бы решающими, если бы альтернатива была намерена убить. На самом деле, и вовсе не решающими ничего, но сохраним людям иллюзию, что их игрушки против чертей не бессильны. Тишина. — Отпусти или выстрелю, — ровно и чётко, даже не рявкает. В ноздри лже-Марку страх всё же просачивается, не скроешь. Вкусно. Никто не отвечает. Пока. — Я сказал... — Марк обрывает сам себя, как его исковерканная, преувеличенная и гротескная копия ловко поворачивает голову Цезаря и целует, будто намеренно, для эффектности лязгая извивающимся длинным, мясистым языком по губам и коже у них.

Цезарю тошно, его как вот-вот стошнит. И даже не потому вообще, как противен вторгающийся змеёй язык – хуже всего объявившийся свидетель. Нет, лучше бы за ним не пришли. Лучше бы его убило. Лучше бы Марк убежал. Ну пожалуйста, только не это, не так...

Альтернативе сладкий стыд как нега. И это только начало, восхитительно.

— Что ты творишь, отпусти его! Я... — Стреляй, если хочешь убить его. Либо можешь не рисковать никем и ничем, а разделить момент. Хочешь? — альтернатива смотрит игриво и испытывающе Марку в глаза. Играет. — Что за... — Что слышал, Марк. Я думаю, твой милый друг будет очень рад твоей компании... вот так. — оно проводит жирным пальцем по подбородку заключённого в его объятья, как в тиски, и натужно кокетливо хихикает. Получается не очень, – у настоящего Марка тоже бы не получилось, – но эффект производит. Марк уже вон тоже красный. Переводит тревожный взгляд на Цезаря. Не понимает, что делать, и будто спрашивает друга. Цезарь избегает взгляда как может. В том числе желания ими встретиться. — Ну, я не заставляю. Можешь оставить своего друга на произвол судьбы и спокойно уйти восвояси. Я-то точно проконтролирую ситуа... — Я!.. — Хм? — тон всё такой же испытывающий. — Я... Ам... — он на мгновение бросает взгляд в пол, мнётся. Потом просто подходит к кровати осторожно. Мгновение молчит, — Цезарь?..

Цезарь чувствует, что у него всё гадко пульсирует в голове. Сердце точно сейчас рёбра проломит.

— Цезарь, скажи хоть что-нибудь, пожалуйста... — О, он будет в поря- — НЕТ, — Цезарь рявкает неожиданно для самого себя. Впервые и слезам далась воля, они тут же выскочили, — Нет! Я не хочу... — Надо, детка, надо. Ты же не забыл? Или умирать всё же приятнее?

Былое парадоксальное желание с начала всей заварушки как сбежало. Остался страх и мерзость помоев изо рта лжеца.

— Я не понимаю! Не понимаю! — Поймёшь потом. Тихо. У Марка настоящего лицо кривится в непонятном выражении. Но ему точно страшно. Его руки подрагивают, то ли от этого страха, то ли в побуждении что-то сделать. Внезапно он берёт Цезаря за руку, крепко сжимая. — Я... Я-я здесь. Я тут. С тобой. Цезарь наконец обращает к нему заплаканные глаза. Новые слезы текут. Как же стыдно, так стыдно... Так страшно.

Он же ведь тоже мерзость, просто немного другая. Он не совсем понимает, почему, так и не понял, но он знает, что он ей всё ещё является. А ещё стыдно плакать на виду...

— Какой хороший мальчик, — альтернатива кривит жуткую улыбку, которая, видимо, намеревалась нежной и ободряющей. Наверно. — Давай, я освобожу тебе место. Ему понравится.

Мерзко, мерзость. Сердце замирает...

Лже-Марк привстаёт с места за спиной Цезаря и плавно перемещается на другой бок кровати, оказываясь Цезаря у ног. Его движения словно происходят под водой, замедленны, но не слишком, а тело в процессе мелькает едва сформенным чёрным пятном. Чёткое ощущение нереалии, пусть и длящееся недолго. Он пригласительно указывает Марку на своё прошлое место рукой. И улыбается. Сказать, что эта улыбка озаряет его угольное лицо, не хочется. Марк опять медлит, будто стесняется. Тупо смотрит Цезарю за спину. Потом всё же решается. Сначала было собирается забираться, куда сказали, но потом спохватывается и просто садится на край кровати – скидывает уличную обувь. — Какой воспитанный, — оно так всё будет комментировать? Марк опасливо усаживается на место. Звучит "Наконец-то". Ну и зараза. — Я... Цез, я ничего делать не буду. Я просто... Я просто с тобой побуду. Я и смотреть не буду, если хочешь... Цез? — Марк звучит как-то... виновато?

У Цезаря снова кипящая жаром кровь как в лёд превратилась.

— Цез, мне тоже это всё отвратительно, честно! Я просто... Мне страшно. — А ему не отвратительно. Он просто врёт самому себе. Так заврался, что дело в свои руки пришлось взять мне, — на лице самозванца снова тень вкрадчивой улыбки. Почти злорадной. — Врёшь! — внезапно кричит Марк, — Дьявол! — Может, спросишь своего милого друга лучше? Молчание. — Я... Цез? Я не думаю ничего такого о тебе. И не стал думать. Если это важно. Вдруг...

А лучше бы думал. Какой он мерзкий, какой же-

Поток самоунижений в голове прерывают тяжёлые смоляные руки, — скорее, лапы, — ложащиеся на живот. Марк стыдливо отворачивает голову куда-то вбок. Цезарь шумно задышал, непроизвольно хватаясь крепче за руку Марка в своей. Округа плывёт в восприятии, ему дурно. Ладони тяжелые, но мягкие на коже. Немного поглаживают небольшими круговыми движениями. Это можно было бы сравнить с массажем, если выбросить из головы вообще всё, что только можно за сегодня. Ну а руки на этом надолго не останавливаются и движутся дальше. Вниз. Всё-таки, на нём остались боксеры. Оно от них и намерилось избавиться. Цепляется пальцами за резинку и медленно, тягуче медленно тянет с ног. Ну точно издевается... Цезарь сам не заметил, как на весь этот процесс затаил дыхание. И выдохнул в конце заметнее, чем того бы хотел. Как же глупо.

Стоит уже привыкнуть, что сегодня весь его светлый образ разорвут на куски. Его ждёт худшее, а он всё никак не привыкнет.

Марк настоящий обнимает его второй рукой. Крепко. Всё ещё старательно смотрит в сторону, но Цезарь не знает этого и может только надеяться. Жаль. Цезарь всхлипывает надрывно. На это чувствует, что его руку Марк сильнее сжал. Лапы проходят вдоль по внутренней стороне оголённых бедёр. Туда, ниже, и обратно к паху. Потом неожиданно отстраняются. И так некоторое время, и Цезарь не может не посмотреть на лже-Марка – упорно жмурился, чтобы не видеть своего позора до того. Но колючий интерес переборол. Глаза расширяются, завидев вязкую тёмную жижу на толстых пальцах альтернативы. И заметно, что её становится всё больше. Она лениво стекает по ладони. — Э-это зачем? — хрипло подаёт голос, не сдержавшись. Неизвестность всё же пугает, а её и так сегодня достаточно. — Попробуй догадаться, — тупо выдаёт альтернатива. Цезарь хмурит брови в непонимании или задумчивости, но его прерывает движение руки и пальцы, подставленные к проходу. — Э-эй! — Цезарь кричит, всплеснув ногами на лже-Марка, а Марк настоящий уже не может не смотреть тоже и поворачивает голову к источнику действа в испуге. — Но-но-но! — лже-Марк осаживает, будто имеет на это полное право. Чистой рукой прижимает к кровати сразу обе ноги, и по сравнению с громадностью альтернативы Цезарю они кажутся болезненными спичками. Ощущается ужасно. А кровь опять в жилах стынет льдом, парализуя, и крупицы сопротивления тем сходят на нет.

Почему Марк молчит?.. Нутро задыхается затхлостью скорби.

— Больно не будет. Не настолько. Пока мне это не интересно, — лже-Марк подводит смазанные неизвестным веществом пальцы обратно. Цезарь опять непроизвольно задерживает дыхание в напряжении, — нет, так не пойдёт. Вторая рука плюхается на бок у бедра, крепко сжимая. Не до боли, но сильно. Это было резко, и Цезарь вздрогнул (как и Марк с ним), но тут же следом тело как прошибло током. Всё снова плывёт, но как-то... по-другому... Тело расслабилось, чем альтернатива и воспользовалась, проникая для начала одним пальцем в нутро. Цезарь и не почувствовал – он вообще едва что-то чувствует сейчас на любом участке кожи. Глухо. Странно. Хотя бы мысли тоже не так шумят. К сожалению или к счастью, Цезарь не может не принять с удовольствием такое оглушение. Всё как в меду, но скорее не от сладости, а от вязкозти. Цезарь утыкается головой настоящему Марку в плечо как в подушку, даже не замечая. Трётся носом. Непроизвольно сжимает и разжимает ладони, — уже обе, — на руке Марка. Голову крутит, и Цезарь мог бы даже назвать своё такое короткое бредящее состояние блаженным, если бы через чужую руку на бедре в тело опять не прошибло Что-то.

И снова Цезарь здесь, осознаёт ужасающую чёткость гадкой реальности, своих ощущений и положения, в которое влип с головы до ног.

Уткнулся от этого он всё же Марку в плечо сильнее и даже отчаянно, с усилием жмуря глаза. — Ай! — кажется, схватился за руку Марка он тоже слишком сильно, — тссс... С усилием пришлось себя заставить пальцы разжать. Они, правда, почти тут же вцепились обратно (в аккомпанемент сдавленному "бля!" Марка же), ибо Цезарь почувствовал, как лезет в него мясистое, тяжёлое и склизкое Нечто. И оно не начинает сейчас свой путь, а продолжает, плавно двигаясь дальше, заполняя собой. От нового осознания, что его вырубили и "врубили" постфактум, как-то дополнительно мутит. Хотя может и к лучшему оно было, на самом-то деле... — Ублюдок ёбанный... — Марк сзади придушенно шепчет про себя, и Цезарь в ответ напрягается в теле. Марк обнимает чуть крепче, как может, но не давит. Даже слегка приглаживает одной рукой, — да не ты... Цезарь опять всхлипывает и чувствует, как снова жгут подступающие слёзы. Все ощущения на теле, и от того, и от Другого, вызывают сумбур и смешивают в какафонию то, что не должно было смешиваться никогда. Хочется рыдать.

Невольно в голову просачивается крамольная для настоящего момента мысль – "А дальше что, после всего?". Её сейчас опасно думать!..

Цезарь отчаяннее вжимается в плечо Марку, – к тому, что сам бы хотел,– а потом и вовсе рывком, насколько позволяет извернуться положение, оплетает руки вокруг его торса. Будто пытается отстраниться, сбежать от чуждого напротив настолько, насколько можно осталось. В ответ руки Марка снова утешительно поглаживают. А от этого горько. — Ну, ну. Не режут же. Просто расслабься и втянешься, — альтернатива хмыкает, — мне ли тебя не знать. Толчок. — Не слушай, — шепчет Марк, — не слушай... Ещё один. Цезарь тянет воздух сквозь зубы, хоть и не от боли. Ещё один. Тело наливается как жидким свинцом понемногу. Ещё один. А может, ртутью – всё равно он чувствует себя накаченным отравой под завязку... Слабый ритм набирает силу. Цезарь шумно, тяжело вдыхает и выдыхает Марку в грудь. Жмётся сильнее. Ощущает чужеродные движения в себе. Беспорядочно ёрзает пальцами по ткани толстовки на спине Марка. Оно даже немного извивается и пульсирует. Кожа на них начинает понемногу сдираться.

Мысли в голове тоже уже отпадают от стен черепа как изношенная штукатурка на пол, оставляя живым только пустое, тупое гудение ни о чём. Или оно так просто ощущается... Цезарь чувствует себя растоптанным. Но и терять от того будто уже точно нечего. Это придаёт странный сил тычок. Парадокс ли...

— Марк, — надрывно сипит. — А?.. — Марк немного дёрнулся, откликается звучно и несколько ошарашенно – явно совсем не ожидал, что он подаст голос. — Я тебя люблю, — тихо проговоривает, едва сдерживается, чтобы не сжевать фразу. И психологически, и физически. — Я... Я тебя тоже. Да... — Марк хоть и мешкает, но отвечает быстро. Ответ, правда, кажется тупым, бездумным, машинальным. — Как друга, да?.. — Цезарь цедит не то сквозь готовые заново навернуться слёзы, не то просто измученно после всего. — Ам... — звучит лишь озадаченно в ответ. — Гх... — Цезарь поверженно кряхтит. Хорошо бы, если Оно его убьёт напоследок. Лишь бы никого за ним не унесло следом. Будто надеяться на что-то здесь остался смы- — Я не знаю?.. — Марк честно выдаёт вдогонку, — я не задумывался сильно... как-то? В Цезаре что-то замерло в непонятках. Будто зависло на тонкой грани, не решаясь упасть ни в одну из сторон. Молчание. — Цез, — начинает что-то Марк. Цезарь сильнее жмётся обратно в укрытие из тела того, не желая снова возвращаться к зависшей непонятной диллеме. Ощущает себя тут как школьник, который жалобно оттягивает утро краюхами оставшихся минут. Ну, Марк пробует снова. — Цез, — одной рукой чуть потряхивает Цезаря за бок, а вторую протягивает вперёд в указательном жесте – Цезаря напротив, — оно исчезло.