ЭМИЯ: Счастье я Найду

Героический Дух Эмия имел множество имен в своей жизни. Значимый для многих, но признанный никем. Он спасал миры и уничтожал души. Тысячи жизней перерезаны его мечами. Сотни битв и ни одного победного крика. Только стоны, хрипы и кровь, впитавшаяся в землю, как проклятие. Каждая смерть — цена его выбора. Каждое спасение — рубец на его сердце. Он стал мясником под маской героя. Он рубил врагов, союзников, детей… И называл это справедливостью. Его руки — не руки воина. Они давно стали костяными рукоятками клинков. Пальцы — крючки, что тянут за спусковые механизмы проклятого идеала. Он шёл вперёд, ломая сам себя. С каждым шагом земля под ним хлюпала кровью. С каждым вдохом — трупы, трупы, трупы. Без лиц. Без имён. Он помнил только, что их было слишком много. Он не герой. Он — палач, прикованный к бесконечному полю брани. Он устал. Он хочет забыться. Исчезнуть. Раствориться. Но дорога продолжается. И даже если он ползёт на коленях, даже если кости режут плоть, он будет идти. Он будет идти, потому что таков его приговор. Не вынесенный судом. Не продиктованный небом. А вырезанный изнутри — глубоко, до самой души. Он был тем, кто кричал «спасу», но голос его утонул в мясорубке мира. Он вытягивал руки — но в них уже давно не было тепла, только сталь и дрожь. Он предал себя, раз за разом, убивая ради блага, что никогда не наступало. Жизни, которых он коснулся, жизни, что он отнял, стоят за его спиной — безмолвные, изломанные, в кровавом молчании. Они не кричат. Им больше не нужно. Он слышит их каждую ночь. Они приходят в снах, где даже бог не заглядывает. И всё же он идёт. Не потому что хочет. Потому что не умеет иначе. Его мечи не сверкают благородством. Они покрыты ржавчиной от вины и боли. Он — не легенда. Он — ошибка, повторённая до бесконечности. Когда-то он верил в добро. Теперь он верит только в конец. Но конца нет. Есть только дорога. И он — единственный, кто по ней идёт. Сломанный. Одинокий. Проклятый. Эмия Широ. Имя, которое никто не помнит. Меч, что помнит всех.

***

– Что за жалкое зрелище? Рин бы рыдала увидев в каком ты состоянии. – послышался хриплый голос старика. Эмия даже не поднял взгляд, не сильно удивленный увидев этого проклятого старика вампира. Стальной и холодный взгляд все еще смотрел на только что разрушенный город, на который посыпались миллионы мечей. Никто не выжил. Мужчины и Женщины, Старики и Старухи, Дети и Младенцы. Никто не избежал смерти от холодных клинков, которые действовали по его приказу. Проклятые мечи упивались кровью, жадно испивая ее из тел убитых, а Святые клинки издавали молчаливый крик боли, став инструментами Божьего возмездия. Эмия наконец поднял свой взгляд и взглянул на того кто был рядом с ним. Высокий и худощавый старик с седыми волосами и красными глазами, что были характерны для Мертвого Апостола. И несмотря на все, Зелретч не мог не вздрогнуть увидев его пустые стальные глаза. Сколько бы он их не видел, этот стальной и абсолютно безразличный взгляд в глазах Эмили после очередной его чисти всегда заставлял его чувствовать себя неуютно. Он видел много ненормальных и сумасшедших вещей благодаря своей Второй Магии, но Эмия всегда был немного на другом уровне. Он был из тех безумцев что с легкостью свернут шею только что родившемуся младенцу и с улыбкой мог бы сказать что это было ради его блага. Эмия был страшным человеком. А когда он наконец сломался, тот стал лишь опаснее. Зелретч конечно был бессмертен, но Страж Противодействия Эмия умел убивать бессмертных и убил их не одну тысячу. Он возможно и не был сильнейшим среди всех псов Алайи, но если говорить об убийстве, он был лучшим. – У нее есть свой "Широ" о котором та должна заботиться. – И ты думаешь она просто бы забыла тебя? – "Конечно нет". Эта мысль пришла сразу в голову Эмии. Рин всегда была такой. Слишком доброй, слишком заботливой и слишком.... помешанной на нем. Она бы никогда не забыла о нем. Как бы он не хотел обратного, но это было так. Он вспомнил как очередная часть его была отломлена, и она участвовала в Войне Святого Грааля. В той войне где он попытался убить себя, чтобы создать временный парадокс и исчезнуть.... Жалкая попытка. Как Страж Противодействия он был отрезан от времени и пространства, существуя лишь в Хрониках Акаши и Троне героев, связанный с Волей Человечества. Он помнил как Рин, его мастер в той войне, просила больше заботиться о себе. Это было так мило, видеть как ее мордашка морщится и она старается улыбаться сквозь горькие слезы. Это просьба была слишком наивной даже для молодой Рин. Такая глупая... Такая добрая и такая наивная. Та кто безоговорочно верила в него даже когда тот пролил целое море крови. Ведь как забавно выходит не так ли? Человек что хотел стать Героем Справедливости, тот кто хотел спасти всех и каждого, верил в добро и что мира можно добиться просто если бы люди разговаривали. И именно он отнял больше всех жизней, во всем Троне Героев и Хрониках Акаши. – Знаешь, Зелретч, я словно живу во сне. Бесконечном... Непробудном сне, который повторяется снова и снова. Ты же прекрасно знаешь что я связан с Алайей намного глубже чем любой ее страж... Она посылает меня без остановок или времени на передышку. Снова и снова, один и тот же сценарий. Она указывает пальчиком кого нужно убить…а я убиваю как её верный пёс, — повторил Эмия, и голос его был тихим, беззвучным почти. — Сначала я считал, что поступаю правильно. Потом — что искупаю. Потом… что просто подчиняюсь. А теперь… даже это ушло. Теперь я просто делаю. Он провёл рукой по лицу, смазывая с кожи невидимую пыль — или, может быть, кровь, которую видел только он. И продолжил, не отрывая взгляда от далёкого горизонта, где пепел всё ещё падал, как снег. — Ты знаешь, что самое страшное, Зелретч? Я больше не помню их лиц. Тех, кого убивал. Тех, кого спасал. Тех, кого когда-то знал. Даже тех кого любил — я помню их смех, их слёзы, тепло их руки… но лица расплываются. Он сделал шаг вперёд — сапог хрустнул о стекло, бывшее, возможно, окном чьего-то дома. Или витриной. Какая теперь вообще разница? — Я пытался выбраться. Пытался умереть. Пытался исчезнуть. Я даже сам себя убивал, ты ведь помнишь, — он криво усмехнулся. — Арчер убивает Широ. Сколько раз мы уже видели этот театр? Зелретч кивнул, не перебивая. — Но я не могу умереть. Я не могу остановиться. Я не могу даже плакать. Я больше не чувствую достаточно, чтобы это делать. Только иногда, в те редкие моменты между приказами, я стою… вот так, посреди мёртвого мира, и думаю: «А ведь когда-то я хотел спасать людей». Эмия замолчал, позволив ветру унести тишину дальше. — Я стал мечом. Даже не человеком, не героем. Просто… оружием. Чистой функцией. Сталью, выточенной волей человечества. Я не борюсь с чудовищами. Я и есть чудовище. Тем, кого когда-то мечтал победить. Тем, на кого поднял бы клинок, если бы был собой. Он повернулся к Зелретчу, впервые глядя ему прямо в глаза. В его взгляде не было ярости. Не было боли. Там была только пустота. — И в этой пустоте осталась лишь одна мысль, старик. Если я всё равно продолжаю резать, если мне не суждено остановиться, то, может, я должен повернуть меч на ту, что держит поводок? Он шагнул ближе. Воздух дрогнул от напряжения, как перед тем, как разрядит молнией. Даже бессмертный древний маг — Мёртвый Апостол, Волшебник Второй Истинной Магии, Зелретч Колейдоскоп — едва заметно напрягся. — Задушить Алайю её же цепями… Вот только она — не существо. Не цель. Не тело. У неё нет сердца, которое можно проткнуть. Нет шеи, которую можно перерезать. Он прошёл вперёд, медленно, будто каждый шаг был отмерен самой реальностью, дрожащей под его сапогами. Город под его ногами больше не существовал. Только руины. Только прах. — Она — зов. Инстинкт. Отголосок коллективного страха, что говорит: "живи". "Сохранись". "Продолжай дышать, даже если ты задыхаешься в крови." Он остановился. Ветер трепал его плащ, сдувая пепел с его плеч. — Я долго пытался идти другим путём. Верил, что искуплю. Верил, что исправлю. Что, если вырезать лишь "плохие" фрагменты, система стабилизируется. Но знаешь, что я вижу теперь, Зелретч? Это всё гниль. Целиком. От корней до последнего лепестка. Человечество. Миры. Цивилизации, повторяющие одни и те же ошибки. Миллионы вариаций, миллионы шансов, миллионы выборов. И все они в итоге сходятся к одному: Резня. Предательство. Гордость. Страх. Он прикрыл глаза, вдохнул глубоко — воздух пах пеплом и железом. — Я пытался спасать. Теперь я хочу положить конец. Пауза. Глухая, страшная. Как затишье перед концом всего. — Уничтожить человечество во всех его проявлениях. Во всех временных линиях. Во всех мирах. Даже в тех, где оно ещё не родилось. Даже в тех, где оно не совершило зла. Потому что потенциал этого зла — уже достаточен. Достаточен, чтобы всё стало пеплом.. Если я разрушу всех, кто способен услышать зов Алайи… Если я разрежу саму концепцию человечества …Алайя исчезнет. Он вскинул голову. — Я больше не хочу быть инструментом. . Пусть каждый мир рухнет. Пусть каждый герой исчезнет. Пусть каждый бог утонет в тишине. Пусть все голоса замолкнут. И тогда… Я исчезну вместе с ними. Зелретч стоял молча, выслушивая каждое слово — и не потому что не имел, что сказать. Он знал, что этот монолог должен был прозвучать полностью. До конца. Без перебиваний. Без попыток спасти раньше времени. Он слышал сотни версий Эмии. Видел, как те сгорали, падали, сходили с ума, замыкались в себе или превращались в машины. Но онигинал — он был другим. Он не кричал. Не рыдал. Не обвинял. Он просто решил. И это было страшнее всего. — Хм, — наконец произнёс он, с каким-то надтреснутым, почти тоскливым вздохом, — Ну ты, конечно, поэтичен, Эмия. Почти вдохновляюще... если бы не был таким, чёрт подери, пугающим. Он подошёл ближе, стуча тростью по разбитым камням. Лицо его было спокойным, но в глазах горел блеск. Живой. Яркий. — Ты говоришь, что человечество — это только страх, резня и предательство. Может, ты и прав... в какой-то момент. В каком-то времени. В каком-то мире. Но ты не был в мире, где маленькая девочка спасает раненного демона, зная, что он может её убить. Ты не видел художника, который посвятил всю жизнь, чтобы нарисовать один-единственный закат — и умер, не дописав его. Ты не слышал, как слепой поэт читает стих своей умирающей жене, держа её за руку. Ты не стоял среди детей, которые сажают дерево на пепелище, зная, что не доживут до того, как оно даст плоды — но делают это всё равно. Он сделал паузу, посмотрел прямо в стальной взгляд Эмии. — Ты видел слишком много крови, Эмия. Я не спорю. Ты — клинок, наточенный об боль. Но человечество — не только боль. Оно... интересно. Противоречиво. Безумно, да, но в этом и красота. Ты хочешь уничтожить бесконечность, потому что устал. Я понимаю. Ты хочешь тишины. Но ты забываешь — за этой тишиной нет ничего. Нет шанса, что однажды кто-то, где-то, всё-таки найдёт иной путь. Нет шанса, что другой Широ… не повторит твоих ошибок. А вдруг он найдёт выход? Он протянул руку. Пальцы у Зелретча были старыми, с тонкой кожей, как у векового скелета, но из них исходило… тепло. И сила. — Я пришёл не просто поговорить, Эмия. Я пришёл с ключом. Он постучал тростью по земле — и реальность дрогнула. В воздухе, едва видимая, появилась цепь. Светящаяся. Эфирная. Она уходила в небо — и, будто обвивала шею Эмии, растягивалась во все стороны, словно окутывая вселенную. — Это цепь Алайи. Настоящая. Это твой контракт что ты заключил с ней. Она не физическая, но магическая. Я смог найти её след в Троне. И я… могу её разорвать. Он посмотрел прямо в глаза Эмии: — Я предлагаю тебе выход, Широ. Настоящий. Не смерть. Не конец всего. Не резня. А свободу. Взамен же я лишь требую... Чтобы ты стал мои развлечением. Как тебе? Эмия не ответил сразу. Он просто стоял и смотрел на цепь — на этот эфемерный свет, словно сотканный из призрачных снов и забытых обещаний. Она сияла над ним, не держа, но всё же сковывая. Как петля, которую давно перестаёшь ощущать — потому что она стала частью тебя. — Развлечением, да? — тихо произнёс он, не отводя взгляда. В его голосе не было удивления. Лишь усталость. — Ты, как всегда, честен, Зелретч. По крайней мере, не прикрываешься громкими речами о спасении. Просто… честно. «Стань моим развлечением». Он прошёлся взглядом по цепи, потом по разрушенному городу, потом — на свои ладони. Кровь давно уже впиталась. Она была внутри. — А если я откажусь? — спросил он. — Ты просто уйдёшь? Или дашь мне завершить начатое? — Я дам тебе выбор, — спокойно ответил Зелретч. — Первый настоящий выбор за все эти бесконечности. Не тот, где ты притворяешься, будто можешь что-то изменить. Не тот, что уже предрешён. Он постучал тростью по цепи — и та зазвенела, будто откликнулась, дрогнула под его волей. — Разорвёшь её — ты больше не Страж. Больше не инструмент. Ты сможешь умереть… или жить. Сможешь упасть в любой мир — любой. Даже тот, где ты снова обычный школьник, который не знает магии и никогда не слышал слова «Грааль». Он чуть наклонил голову, и на мгновение — всего одно — в его глазах мелькнула грусть. — Или даже наконец доберёшься до Авалона. — И если я соглашусь? — голос Эмии был ровным, почти пустым. — Ты будешь смотреть, как я снова дерусь? Как я снова умираю? Как я опять ошибаюсь? — Конечно, — усмехнулся старик. — Я — Зелретч. Я всегда наблюдаю. Но в этом и суть: ты будешь решать, зачем ты живёшь. А не Алайя. Не кто-то сверху. Не концепция справедливости. Не долг. Ты сам. Эмия молчал. Пепел продолжал падать с неба. Город за его спиной оставался мёртв. Но цепь… дрожала. Словно сама чувствовала, что что-то меняется. Он медленно протянул руку — и пальцы его почти коснулись света. — Ты действительно веришь, что я ещё могу… жить? Зелретч рассмеялся — тихо, как старик, который видел слишком многое. — Нет, Широ. Я не верю. Я просто хочу посмотреть, что ты сделаешь, если тебе вернуть свободу. Он замер, и голос его стал серьёзным. — Так что… решай. Ты хочешь быть концом всего? Или ты всё-таки готов попытаться стать чем-то большим, чем клинок? Цепь дрожала. Мир ждал ответа. И в этот миг… Эмия сделал вдох.