Усвоенный урок

      Даже после стакана кофе, любезно предложенного Кассиэлем, Одри не смогла успокоиться. Вернувшись вечером в свою спальню, девушка стянула с себя вещи, отправившись в ванную. В последнее время ей каждое задание давалось с трудом, заставляя после себя испытывать желание содрать одежду вместе с кожей. Начальство знало свое дело, этого у них не отнять, ведь они из кожи вон лезли, чтобы показать ей ИХ мир без прикрас. Демоны, что обманывают желания продавца души, теперь эта секта...       Опустившись в воду, она на миг закрыла глаза и словно наяву услышала голос отца:       — Стаду не нужны рассуждения о том, насколько хорош пастор, им лишь уготовано отвечать за свои грехи! Здесь. На земле.       Тело пронзила холодная дрожь, несмотря на довольно теплую воду. Это тебя заставило запирать человека в подвале, словно животное, отец? Когда произошел переход от человека, учившего не боятся темноты, до фанатика, решавшего судьбы, как Господь?       — Жизнь десятка стоит меньше сотни, Одри...       Девушка всхлипнула, а спустя несколько мгновений из глаз полились слезы, скатываясь по подбородку, неприятно щекоча шею. Он. Не. Похож. На. Отца...       — Если это станет твоим кредо, то ты, скорее всего, умрешь, глупо и бессмысленно...       А если на второй чаше весов будет она? Если вместо десятка Одри станет жертвой, которую нужно принести ради сотен? Каждый раз выбирая свой долг, куда склонится его сердце?       Слезы не принесли ничего, кроме опустошения. Читая в детстве теплые религиозные тексты о самопожертвовании, доброте, справедливости Одри искала эти черты в отце, но не находила. Есть ли они теперь в Микаэле? Сколько раз Фел намекала, что она идеализирует своих коллег? Что они все не такие добрые, какими она себе их нарисовала? И в этом, конечно, было зерно истины, к сожалению. Ни один смертный за окном Астреи не вызывал в них сожалений. Разве что досаду об очередной проваленной миссии...       Забравшись на кровать, она закуталась в одеяло, в напрасной попытке согреться. Тело трясло с такой силой, будто она на вершине горы в Снежной долине, о которой рассказывал начальник. Ей стало невыносимо больно вспоминать, как поднимается уголок его идеально очерченных губ, целующих так жадно и жарко, с таким же жгучим холодом отдававшие приказы убить...       — Я принял это решение! Пусть ваша совесть будет чиста...       Что же такого в прошлом ты натворил, Микаэль? Какие они - небесные ангелы, если жизнь человека для них не стоит ровным счетом ничего? Что за серая мораль руководит ими? Кто выносит решение, кому нужно быть жертвой? Бог?       — Почему я была выбрана для кошмарного детства, чтобы после оказаться нужной существу, которое хочет уничтожить целый мир?       Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Может сделать вид, что она уснула? Едва ли сейчас хочется с кем-то обсуждать произошедшее там...       — Одри, мы можем поговорить? — услышала она голос Кассиэля по ту сторону двери. — Пожалуйста...       Почему ему есть дело до ее самокопания? Делать, что ли, нечего? Он сделал достаточно, когда позволил выпить кофе в своей компании, о большем она разве просила?       — Заходи, — вздохнула девушка, поправив одеяло, чтобы наружу не вылезла сорочка, далекая от пуританской.       Демон переступил порог ее спальни, внимательно заглядывая в ее глаза, будто искал там ответы на все свои вопросы. Удивительно, почему демон может быть настолько участливым? Зачем он портит ее картину мира, что демоны - плохие, а ангелы... хорошие?       — Ты не ужинала, — поставил в известность коллегу Кассиэль, и Одри вынужденно согласилась. Аппетита не было уже давно. — Все в порядке?       — Нет...       Демон замешкался, заметив, как пылают ее щеки. Раскрасневшаяся, она кутается в одеяло, стуча зубами от мнимого холода. Опустившись на край кровати, он задумчиво трогает лоб ладонью, спустя секунду сменив ее губами, и морщится:       — У тебя жар, – демон поднимается с места, в попытке решить проблему. – Я позову Микаэля...       — Нет! – резко крикнув останавливает парня Одри, вцепившись в его ладонь. — Пожалуйста.       Усаживаясь обратно, Кассиэль хмурится. Девушка замолкает, стараясь подавить рвущуюся наружу истерику. Закусывает губу, дышит рвано, вцепляясь пальцами в одеяло. Парня накрывает жалость, а в глазах рождается картинка улыбающейся сестры, с надеждой расписывающая, какой прекрасный сад они могут создать в Астрее. Ему хочется видеть только улыбку, а не смотреть в отражение боли и горя в глазах подруги.       — Одри...       — Прости меня, Кассиэль, — шмыгнув носом, доверительно шепчет девушка. — Я... храбрилась, что... смогу выдержать испытание, но...       — Я знаю, — ответил демон, накрывая ее ладонь, раслабившуюся под дружеским жестом. — Никто не всесилен, даже бессмертный. Больно бывает всем...       Он видел, как она мечется, в попытке оправдать их, но не находит объяснений мотивам поступков. Глаза архангела то и дело ищут фигуру оценщицы на сборах в гостиной, а ее щеки в эти моменты трогает восхитительный румянец, который так умиляет их на пару с Давидом. Сейчас ее постигло разочарование, потому что их истинное лицо становится все ближе и отчетливее.       — Если бы у нас был хоть малейший шанс спасти людей, мы бы это сделали, Одри, — мягко начал демон, стараясь подавить чувство вины. – Микаэль из всех нас самый чувствительный к людям, поверь. Так вышло, что мы опоздали. Их души было не найти...       — А без этого куска лестница в аду работает? — вдруг спросила девушка, задумавшись.       — Я не знаю, меня давно там не было. Почему ты спросила?       — Эти люди потеряли возможность пройти это испытание и заслужить место в раю, — вздохнула Одри, принимая очевидное. – Я думала, что... глава секты не виноват, но подсознательно или нет, он стал причиной их гибели. И мы... — она сглотнула комок, — мы тоже. Хоть Микаэль и пытался взять этот грех на себя. Спасибо тебе за этот разговор.       Их руки по локоть в крови...       Ее руки отныне тоже запачканы...

***

      Микаэль снова и снова перекладывал бумаги, чтобы они ложились ровными стопками, но страницы будто нарочно рассыпались, создавая хаос, который нарушал привычный порядок. Внутри разрасталось раздражение, выбивая всегда собранного архангела из колеи.       — Теперь всегда, глядя на стол, я буду представлять на нем тебя...       Тонкие пальцы дрогнули, вновь пустив вереницы белых листов по столешнице, так напоминавших перья. В голове родился устойчивый образ хрупкой, податливой Одри, жмущейся к нему, словно через секунду весь мир рассыпется на куски. И возможно даже он мог пожелать этого, зная, что тогда все запреты перестанут существовать, позволив срывать стоны с пухлых розовых губ.       Зеркало ее изумрудных глаз не должно было отражать пламени ада, заставляя гореть заживо, но каждый раз утопая в них, Микаэль понимал, что обратной дороги нет. Он пытался убежать, убедить себя, что это лишь наваждение, которое способен контролировать, но... вкусив ее поцелуи пропал окончательно. Почти физически ощущая тело оценщицы на краю своего стола, он даже вытянул руку, в попытке поймать яркое видение, но пальцы схватили воздух. Ледяное сердце оглушительно стукнуло, на миг выкрав все остальные звуки.       Архангелу не пристало испытывать настолько грешные желания по отношению к человеку, но Одри так отчаянно непохожа на этих жалких созданий: чистая душа, выросшая среди океана грязи и грехов, нуждающаяся в ласке, которую он не в силах ей подарить. Какая ирония, что из них двоих к ангелу ближе она...       Испытывая целый спектр эмоций за последние дни, они стали больше прожитых веков, выбивая из груди воздух. В голове только ее глаза: смеющиеся, плачущие, наполненные ужасом, надеждой, верой, зарождающейся страстью. Хитрые искорки, иногда вспыхивающие в их глубине, заставляют ревность клокотать где-то в горле и в эти моменты хочется отобрать ее у целого мира, спрятать на вершине самой высокой горы, чтобы ни Малек, ни Кассиэль, ни Давид не могли до нее добраться до скончания времен. Она умудрилась очаровать даже Сомнуса, разве это возможно было предусмотреть?       Открывая шею для нетерпеливых поцелуев Одри издала восхитительный полустон, ласкающий ангельские уши. Язык медленно очерчивал ее ключицы, пока пальцы девушки застыли на затылке, скромно поглаживая светлые пряди. Руки Микаэля с силой прижимали девичье тело, заставляя аккуратную грудь упереться в него так близко, насколько это было возможно, но плотная ткань пиджака не позволяла ощутить мягкость кожи, вызывая высшую степень отчаяния.       Поддавшись вперед, чтобы стать еще ближе, она окончательно лишила его покоя. Отрываться от нее было настоящим преступлением, но в силу вступили законы совести, требующие подарить ей наслаждение наяву, а не в его фантазиях...       Подперев светлую голову, он облизнул губы, чтобы воскресить вкус ее поцелуя, но не преуспел в этом. Прошло несколько часов, растворив мечту в жестокой реальности. А все могло бы быть иначе, если бы только он мог забыть о дурацких правилах...       Пальцы легли бы на шелковую ткань пуританской белой блузки, наверное, слишком нетерпеливо расстегивая пуговицу за пуговицей, освобождая манящую теплую кожу из возмутительного плена не нужных ей фантиков. Будь его воля, она ходила бы в его кабинете только обнаженной, без этих жутких тряпок и он позволял бы ей дальше отравлять его существование снова и снова, пока она вместо крови текла по его венам...       Ее кожа на груди покрылась бы мурашками, когда его губы очертили выпуклости над лифом, возможно кружевным, а может таким же пуританским, как эта невозможная блузка. Она издала бы новый стон, а ее пальцы под возникшим напряжением натянули бы его волосы, вызвав желание прикусить пылающую кожу. Освободив ее от ненужной детали женского туалета, он определенно заставил бы ее выдохнуть его имя... в первый раз. Отчаянно. На выдохе...       В кабинете стало невыносимо жарко, будто разверзся ад, готовый поглотить увязшего в грехе архангела, мечтающего обладать смертной девушкой до дрожи в коленях. Он оттянул ворот рубашки, который неожиданно стал его душить, но легче не становилось...       С каким наслаждением он пустил бы в ход язык, пробуя бусины сосков, которыми к этой минуте, наверное, можно резать стекло. Кто из них бы тогда имел опыт сектантства, если он уже готов раствориться в ней, как в божестве, даже зная, что это приведет его к гибели? Конечно, Одри устанет ждать, распалившись под вездесущими ласками и в нетерпении заерзает, стягивая его рубашку, чтобы тонкими пальчиками коснуться плеч, оглаживая медленно и неуверенно, пока он сам сорвет очередной поцелуй с ее неповторимых губ, углубляя настолько, что воздуха не хватит для обоих. Вкус ее губ, словно мед, разольется во рту, требуя бесконечных повторений. О, Шепфа, если это его наказание, он готов вечно ТАК отрабатывать грехи!        Разумеется ему захочется проверить насколько сильно она хочет, чтобы он обладал ею, и терпения стянуть юбку уже не останется. Пальцы нащупают ткань белья, с восторгом отметив, насколько она мокрая, и с этой минуты он окончательно перестанет себя контролировать. Притянет к себе, ощущая пальцами горячность и мягкость женской плоти, испробовав вначале предварительными ласками, доводя ее до исступления, ловя соблазнительные выдохи своими губами, пока они не превратятся в вхслипы, наполняющие обоих до самого горла. До дрожи, до самых кончиков пальцев... Может даже ему удалось бы заставить ее погладить крылья у самого основания лопаток, пока закатываются веки от пьянящего, как глифт, наслаждения...       Тот самый огонь преисподней станет бесконечно полыхать в глубине ее глаз, сжигая его до самых угольков. Наверное, он сможет прочитать там все потаенные желания, мучившие ее последние несколько дней, убеждаясь, что в пекле он не один. Это принесет отдельное удовольствие, хоть он и станет причиной совращения чистой души. А, может, небо простит их? Может, эта встреча была послана, чтобы они были спасены оба?       Она будет просить еще, прижимаясь сильнее, пока важные для работы, но не для них листы будут летать кругами вокруг стола, где архангел присваивает свою мечту, нетерпеливо вцепившись в бедра, оставляя следы своих холодных пальцев. Так может ли стать богиней смертная женщина, извиваясь под рваными толчками вкусившего запретного плода архангела? Безусловно!       — Микаэль... — сорвется полувыдохом с ее опухших от поцелуев губ, и женские ноги задрожат от внезапного удовольствия. Одного. На двоих...       Бредя по коридору в сторону кабинета начальника, Одри все еще чувствовала себя плохо, никак не в силах избавиться от озноба. Пообещав Кассиэлю, что покажется Микаэлю, она шла выполнять данное слово. В душе расползалось смятение и какая-то невыразимая тоска. Эмоции архангела, тонувшие под маской безразличия, ей открывались медленно, болезненно и опустошающе. В глубине души она знала, что Кассиэль прав, если бы был другой выход, они бы боролись...       Очутившись у дверей кабинета, она замерла в нерешительности. Словно вновь оказавшись в его воспоминании, но с другой стороны. Там, где находился его брат. Имеет ли она право сейчас врываться в его размеренное существование? Осуждая мотивы его поступков, она встряхнула реальность, к которой он привык, ведь, ни один бессмертный в его подчинении не смел ослушаться приказа, а она... смертная девушка поставила его решение под сомнение. Застыв, она прислушалась к происходящему в его святая святых, рассматривая собственные пальцы, тянущиеся к ручке двери...       Не услышав ничего, кроме тишины, она повернула ручку, переступая порог кабинета, с удивлением наблюдая бардак. По полу в беспорядке были разбросаны бумаги, а сам хозяин возникшего хаоса сидел за столом, до белых костяшек сцепив пальцы, задумавшись настолько, что не сразу заметил появившуюся гостью.       — Я не вовремя? — спросила девушка, испытав странное удовлетворение, что он все-таки вышел из себя, хотя бы так.       — Одри... — охрипшим голосом, выдохнул Микаэль, тряхнув головой, чтобы отпустить наваждение, прокашливаясь. – Что-то случилось?       Щеки неожиданно вспыхнули, подарив еще один волнительный момент. Смотреть на оценщицу и не иметь возможности повторить происходящее в собственной голове стало, по-настоящему, разрушительным для изголодавшегося сердца, кувырком напомнившим о своем существовании сквозь века в наглухо закрытой груди.       — У меня озноб, или жар, что-то из этого, — призналась девушка, вздрогнув от резко полыхнувшего взгляда обычно ледяных глаз. В них разливалось что-то до того теплое, что ноги невольно подогнулись, отказывая держать.       Медленно досчитав до десяти, архангел убедился в том, что успокоил физические последствия своего уединения, и встал, наконец, навстречу девушке. Усадив подопечную в кресло, он сжал ее пылающие пальцы в своих, закрывая глаза, в попытке нащупать причину, которая вскоре заставила его болезненно отшатнуться.       — Я... — он, растерявшись, запнулся, ощутив всем телом ее разочарование, — не способен... лечить душу... Ты осуждаешь меня, Одри.       — Нет, — покачала головой она, смело встречая его взгляд. — Я осуждаю нас. Виноваты все: глава секты; люди, что поддались увещеваниям о рае; мы с Кассиэлем, потому что не увидели выход; ты... — ее ладони нежно погладили пряди шелковистых мужских волос, что сами просились в руки, когда завладевший ее сердцем архангел склонился над ней, сидящей в кресле. — Значит, пройдет само.       Его лицо осветила понимающая улыбка, когда он понял, что урок, приготовленный для нее Фурием она усвоила, и потянувшись, он тронул ее губы настолько целомудренным поцелуем, насколько сильно они жарили в его фантазиях. Стоило поторопиться с решением проблемы, чтобы мечта воплотилась в жизнь, пока он не сгорел, а она не рухнула в пучину отчаяния.       Укутав Одри своими объятиями, он всю силу неозвученных чувств вложил в эти мгновения, чтобы хоть немного коснуться ее белоснежной, как его крылья, души, в попытке затянуть на ней рваные раны. И если где-то на земле и был рай, то определенно только в этой комнате...