Всецело невыносимо

Когда это всё началось? Итачи уже не помнит. Помнит только, как в одно утро не смог встать с кровати. Не смог – но надо было. Потому что учёба, потому что родители, потому что бесконечный груз ответственности, потому что… Нет, Саске он к этому списку самых омерзительных вещей на свете причислять не хотел. Саске не потому что, он – ради. Ради Саске он раскрыл сегодня глаза, ради Саске он соскрёб в своём теле остатки сил, перевернулся на бок и замер, глядя в пустоту стены и не обращая внимания на режущий зрачок лучик солнечного света – то жалкое ничего, на что он ещё был способен. Минуты вязко перетекали одна в другую, Итачи давно потерял их счёт. Каждая минута ниточка по ниточке вытягивала из него силы, осколки которых завывали скорбным плачем в пропасти, где раньше находилась его душа. Ради Саске. Итачи с натужным тарахтением механизмов в лёгких выдохнул тяжёлый воздух и стиснул зубы. Ради Саске. Потому что если не ради Саске, то… Итачи приподнялся с кровати, голова привычно запульсировала болью. Потому что только на его маленьком брате и зиждутся последние крупицы его воли. Собирать себя по частицам было больно. Смотреть на маленького, беззащитного и ничего не понимающего Саске – ещё больнее. И снова он вливается в цикл этого дня, проживает его из последних сил и полностью выдыхается от одних только разъедающих черепную коробку мыслей. Влачёт свое тяжёлое тело сквозь густую пелену времени, каждую секунду мерзким звоном в ушах отбивает металлический молоточек режущим стуком по барабанным перепонкам. Итачи кажется, нет, он уверен, что больше не выдержит. Итачи уверен, что это последний его день – на следующий просто не останется сил. Но на следующий день он всё так же соскребает остатки неизвестно от чего оставшихся сил, как будет соскребать методично и в последующие дни. Итачи кажется, что он больше не выдержит, кажется, что он вот-вот надломится. Но он всё не ломается – себе же самому назло. Он не помнит, он совсем ничего не помнит… Что было вчера? Что было сегодня? Что было?.. Что-то вообще когда-нибудь было? Жизнь закручивалась в чёрном водовороте, прямо в том месте, где вместо его души разверзлась бездонная пропасть. Жизнь изредка вспыхивала яркими искрами, обрастала смыслами, обретала краски, в которые её окрашивал его драгоценный младший брат. Саске… Как же много чувств было заключено в одном его имени. Маленький комочек света, он сиял так ярко, что в его лучах невольно начинал сиять и сам Итачи. Он боялся, что в один момент его тьма станет настолько непроглядной, что просто эти лучи переломает и поглотит. Боялся, но всё равно эгоистично упивался их теплом. Тяжело… Тяжело поднять веки – они закаменели и теперь своим весом вдавливали в череп его глазницы. Тяжело дышать – в лёгкие с каждым вдохом проникала колючая пыль, которая липким слоем оседала на стенках слизистой. Тяжело, тяжело, тяжело… Любить Саске было легко. Любить Саске – единственное, на что он всё ещё был способен. Единственное, на что он когда-либо будет пригоден. Любить Саске – единственная его цель, и перед ней важность всего остального в этом мире угасает. Пока жив Саске, жив и он. Сомнительно, изломанно, наперекосяк, но всё же жив. Пока жив Саске, вопрос о важности его жизни не стоит. В Саске жизнь бьёт ключом – в Итачи она едва мерцает в последних кашляющих выхлопах. Итачи устал, но он всё равно должен был быть сильным. Потому что ответственность-ответственность-ответственность, которая коршуном вцепилась в его плечи и с каждым днём обрастала всё большим количеством свинцовых перьев. Итачи просто смертельно устал. Но никого это никогда не волновало. Минуты, часы, дни – ржавыми иглами под кожу. Вокруг них нарастал гной в воспалённых тканях и просачивался наружу вместе с мерзостной вонью. Итачи сидел за рабочим столом с неестественно ровной спиной – его мышцы ужасно болели, кости, казалось, вот-вот переломаются, но он боялся согнуться под тяжестью злой птицы на своих плечах. С каждым днём выдерживать её вес становилось всё тяжелее. Итачи сидел за рабочим столом – взгляд в пустоту из-под изморённо опущенных век, крепко зажатая ручка в подрагивающих пальцах, до боли в зубах напряжённые челюсти и вязко текущий поток мыслей в голове. Натужный стук сердца смешивался с тошнотворным звоном в ушах. Как же болит голова… Их дом скрипит, стучит и затяжно воет. В их доме холодно и пусто. Их дом умирает вместе с Итачи. В дверь его комнаты кто-то стучит, и вой в стенах дома затаившись притихает. В комнату кто-то тихо проскальзывает, маленькими шажками подходит к нему, и на губах Итачи проступает слабая улыбка. – Нии-сан, – и столько интимного тепла в этом обращении, что сердце невольно сжимается, – можешь помочь мне с домашним заданием? Итачи оборачивает голову и встречается взглядом со своим драгоценным младшим братом. Совсем взрослым уже, но всё таким же по-детски невинным. Целых пятнадцать лет… а ведь кажется, что только вчера он держал на руках маленькое плачущее создание, и клялся, глядя в полные безграничного доверия детские глаза, что будет ценой своей жизни его оберегать. Саске смотрит на него, и от одного его взгляда груз на душе становится чуть легче. Чуть выносимее. Помочь с домашним заданием… какая нелепая просьба. Конечно же, никакая помощь с домашним заданием ему не была нужна. Конечно же, его драгоценный младший брат просто хочет провести чуть больше времени со своим любимым нии-саном. И всё-таки он совсем ребёнок ещё… – Бери второй стул и присаживайся рядом. Конечно же, Итачи ему желанное внимание даст – не может не дать, он попросту на это не способен. Растратит на Саске все остатки сил, свои так и не доделанные обязанности отложит на потом. Потому что Саске всегда важнее, Саске всегда в приоритете. Со своими обязанности он разберётся – всегда разбирался, даже если приходилось куски себя выламывать – но Саске он сейчас должен дать всего себя и ни каплей меньше. Его Саске, его крошечное солнце, сидит сейчас с ним рядом, прижимается к нему своим боком и греет его холодную кожу. Его Саске даже не подозревает, насколько сильно Итачи им дорожит, не представляет, сколько всего он значит для Итачи – Итачи никогда и не позволит ему узнать. Итачи позаботится о том, чтобы своего младшего брата от этого уберечь. Потому что ребёнок не должен быть обременён тяжестью чувств своего заблудившегося в зарослях жизни старшего брата. Потому что ответственность за них всегда лежала и будет лежать на одном лишь Итачи. И Саске даже помощь от Итачи особо оказывается не нужна, Саске – невероятно умный мальчик, несмотря на то, как он постоянно принижает свои способности. Глупый, всё смотрит на Итачи, задрав голову, не осознавая, не замечая, что Итачи давно уже валяется где-то у его ног. Итачи только изредка утвердительно кивает на вопросы вроде: «Здесь всё правильно, нии-сан?», – и Саске уже принимает это за бесценную помощь от всезнающего аники. Глупый, глупый маленький брат… Такой умный, но совсем ничего не замечает. Итачи лишь на миг устало прикрывает веки, пока, как ему кажется, Саске увлечённо что-то пишет в тетради. Выдыхает тяжело и пытается привести бессвязный гул мыслей в голове в порядок. Лишь на миг – но Саске оборачивается, смотрит на него взволнованным взглядом и укладывает свою тёплую ладонь поверх его напряжённо подрагивающих пальцев. – Нии-сан? – Саске шепчет почти, словно боится слишком громким голосом что-то разрушить, – У тебя всё хорошо? «Нет, Саске, – хочет ответить Итачи, – совсем ничего не хорошо.» Но отвечает всё же: – Да, милый, – он слабо улыбается и треплет вмиг порозовевшего Саске по непослушным смоляным прядям, – не переживай, я всего лишь немного устал. – В последнее время ты слишком часто устаёшь, – в голосе Саске сквозит лёгкая обида, но он решает не продолжать эту тему и вновь отворачивается, спешно убрав руку с пальцев Итачи. Итачи смотрит задумчиво на своего младшего брата, и от одного только взгляда на него в мыслях становится чуть спокойнее. Иногда глупый маленький Саске всё же подмечал больше, чем ему стоило бы. Саске так жаждет получить внимание старшего брата, и Итачи даёт ему всё, на что способен, но этого оказывается преступно мало – об этом он читает в печали, затаившейся в глубине больших чёрных глаз. Итачи всем сердцем хотел бы дать ему больше, но у него совершенно ничего не получается, он попросту не может, и это бессилие сжирает его изнутри. Он так виноват перед своим драгоценным младшим братом… Домашнее задание заканчивается, причин задержаться подле нии-сана у Саске больше не остаётся. Он сглатывает горечь, поспешно желает ему спокойной ночи и спешит поскорее уйти. Итачи печально усмехается. Его младший брат так жаждет его внимания, но скользкая тьма, что сочится из него, душит даже его чистое и невинное желание, больно сдавливает грудь в попытках ухватить хоть каплю теплящегося в ней света. С каждым днём Итачи всё больше замерзает. Засыпая, он чувствует, как его конечности коченеют, и раз за разом он уверяется, что на следующее утро точно не проснётся. Но просыпается. И разгребает могильную землю, которой сам же себя усыпал. Саске, его маленький солнечный лучик, всё тянется к Итачи, не оставляет попыток прильнуть к нему поближе, но каждый раз обжигается о его морозный холод. Сердце Итачи обливается кровью – он совершенно не в силах ничего с собой сделать. Волосы отрастают всё длиннее и длиннее – Итачи уже не помнит, когда в последний раз их стриг. Не помнит, когда в последний раз видел в этом смысл. Мокрые волосы клоками путаются в его пальцах, когда он собирается с силами и тратит их на то, чтобы помыть голову. С каждым разом эти силы собирать становится все сложнее и сложнее – на внешний вид своих волос ему становится совершенно всё равно. Итачи склоняется над ванной и выдавливает в руку шампунь. Голова неприятно кружится, и в какой-то момент ему кажется, что его сейчас стошнит – желудок подначивающе сжимается, проверяя его выдержку, но Итачи только сглатывает мерзкий желчный привкус и продолжает намыливать голову. Как же он устал… Волосы чёрными змейками оплетают его пальцы и передавливают сосуды, бегут по белой поверхности ванны вслед за стекающей водой и забивают слив. Волосы, волосы, повсюду его волосы… Порой ему кажется, что скоро он начнёт доставать клоки волос прямо из своей глотки. До чего же мерзко. Тошнота вновь спазмом сжимает желудок, но он уже отключает воду, оборачивает полотенце вокруг головы и выпрямляется, тут же хватаясь за раковину, чтобы удержаться на ногах – перед глазами заплясали звёзды и перерезали острыми кончиками всё пространство вокруг. Итачи чувствует, насколько отвратительным он стал. Он еле заставлял себя помыться, он сквозь сжатые зубы запихивал в свой рот зубную щётку, он терялся в течении времени и бессильно вгрызался зубами в осколки проносящейся мимо реальности. Его пропитывает глубокое отвращение к себе. Кожа в отражении зеркала мерзко желтеет – из пор сочится желчный яд. Под глазами залегли глубокие тени – он не спал почти, по ночам он то и дело пробуждался от хватающейся за горло тревоги, и к утру оказывался совершенно изнемождённым. Он почти не ел – еда, едва касаясь стенок желудка, тут же просилась выйти наружу. Кости на запястьях начали болезненно проступать сквозь истончившуюся кожу, лицо осунулось, а глаза, и без того всегда находившиеся в тени его сведённых бровей и мрачных взглядов, теперь запали совсем глубоко. Итачи лежал на кровати, и думал о том, что уже, наверное, давно мёртв. Остатки его испускающей последние вздохи души защищала из последних сил разваливающаяся на глазах телесная оболочка. О том, что он всё-таки ещё жив, ему в который раз напоминала усевшаяся тяжёлым грузом на груди ответственность. И младший брат, конечно же. Его драгоценный Саске всё пытался проломиться сквозь стену безразличия Итачи. Итачи тянул к нему руки, но они всякий раз безвольно опадали двумя иссохшимися ветками – он безмерно хотел бы помочь, но он был совершенно не в силах ничего сделать. Он ужасно устал, но никто этого, кажется, и не собирался замечать. Мать вновь кричит на него – заливает в уши поток бессмысленных речей и любовно укладывает на его плечи ещё парочку кирпичей ответственности. – Отец снова пьёт, просаживает все деньги, а ты бы хоть пошевелился! – Итачи обессиленно прикрывает глаза и зачем-то продолжает слушать, – Ты же старший здесь, ты должен понимать ответственность, которая на тебе лежит. Раз отец больше не в состоянии тянуть нашу семью, думаешь, можешь просто смирно сидеть и наблюдать за тем, как она разваливается? – каждое слово всё больше давит, давит, дышать становится тяжело, в груди шевелится слабое раздражение, – Работу бы уже давно нашёл, если бы мать любил, если бы мужчиной был. У тебя же, в конце концов, ещё есть младший брат, ты должен понимать… Итачи приоткрывает веки – налитая свинцом тяжесть оседает на ресницах – и смотрит на мать сгустившимся темнотой взглядом из-под сдвинутых к переносице бровей. – О младшем брате я позабочусь сам, – грудь Итачи болезненно колет пробудившийся из-под тяжёлых завалов гнев, – но за вас с отцом ответственность брать не собираюсь. Мать смотрит на него, задыхается от возмущения, не в силах что-либо сказать – но её слова и не требуются. Итачи поднимается и уходит подальше от духоты их дома, подальше от источника раздражения. Поближе к любимому младшему брату – он сидит уже в его комнате, на его кровати, подогнув под себя ноги и увлечённо рассматривая узор на постельном белье. Его острые коленки выглядывают из-под края домашних шорт, и Итачи чуть хмурится, замечая на них новые расцветающие синяки. И когда же он научится аккуратно ходить?.. Итачи присаживается рядом на край кровати и Саске вздрагивает, выныривая из своих мыслей, и поднимает на него свой взгляд, вновь отчего-то пронизанный волнением. – Вы с мамой снова поругались? – и в голосе его столько искренности, чистоты и невинности, что у Итачи раскалывается сердце, а на губах проступает горькая улыбка. – Поругались, – Итачи не видит смысла отрицать очевидное, но после сказанных слов брови Саске всё равно надломились, а во взгляде заблестела печаль. Саске… Саске, его маленький драгоценный человек, растёт таким чувствительным, хранит в груди такое чуткое сердце… Чем Итачи заслужил себе в нём место? Чем заслужил волнение младшего брата? Саске смотрит на него абсолютно открыто и уязвимо, зачем-то свою чистую, светлую и полную жизни душу вверяет в его гниющие руки и совсем не боится запачкаться. Такой глупый… Его драгоценный младший брат смотрит на него – сердце наизнанку выворачивает, а потом подползает чуть ближе и боязливо приобнимает его за острые плечи, опаляя шею своим тёплым выдохом. Он весь такой тёплый, что у самого Итачи на душе вдруг становится тепло. Саске жмётся к нему всем телом совсем осторожно, словно боится неаккуратным движением его сломать, а у Итачи сердце кровью обливается. Как же… как же он это допустил? Почему его младшего брата заботит его состояние, почему он так осторожно с ним обращается? Нет, нет, всё же должно быть наоборот… Итачи обвивает младшего брата руками и прижимает его ближе к себе, одними жестами рассказывает, что Саске может не бояться. И Саске ему верит, Саске слушается и льнёт к нему, сжимает пальцы на его худой спине с проступающими позвонками и тычется носом в его шею, словно ищущий тепла котёнок. На душе тепло-тепло – да только в сердце что-то болезненно колет и тянет. Саске жмётся к нему, и всю боль из сердца пытается вытеснить. Саске жмётся к нему – всё своё живое тепло отдаёт, все свои силы в его ослабшее тело вливает. Сердце Саске часто стучит, вместе с ним начинает стучать и сердце Итачи, просыпается ото сна и подстраивается под его ритм. Сердце Саске звучит спокойно, уверенно и самую малость взволнованно, сердце Итачи – словно колючий мороз за растрескавшимся оконным стеклом. Саске дышит ему в шею тихо и мягко, но вдоль позвоночника Итачи всё равно почему-то бегут мурашки. Саске обнимает его, и на душе наконец-то становится спокойнее. Итачи умиротворённо прикрывает глаза, но даже сквозь темноту прикрытых век видит как струится яркими лучами свет от маленького тёплого комочка, пригревшегося в его руках. – Всё будет хорошо, нии-сан, – не говорит, шепчет Саске ему в шею и колышет тёплым дыханием тонкие волоски на затылке. Сухая кожа на губах Итачи трескается от горечи улыбки. Итачи легко кивает головой. И ни на секунду Саске не верит. Итачи умирает – он сам в этом убедился, сам же в это и уверовал. Каждый раз, когда он ложился в кровать, был лишь подготовкой к смерти. Каждую ночь он закрывал глаза в последний раз. И по чистой случайности вновь открывал их на утро. Итачи умирает – кожа пластами отслаивается от мышц, зрение мутнеет, кости рассыпаются пылью. Итачи умирает – ещё одна горстка кладбищенской земли падает глухим стуком на крышку его гроба. Итачи не умер ещё, хотя мог бы – взгляд то и дело задерживался на аптечке, но руки до неё так и не могли дотянуться. Итачи наизусть знает, какая конкретно дозировка каждого отдельно взятого лекарства возымеет необратимый эффект. Но ничего с этой информацией не делает. Потому что Саске – его маленький ангел, его свет в ночи, его воздух, его единственная причина жить, все ещё был рядом. Потому что Итачи поклялся беречь своего драгоценного младшего брата, поклялся встать стеной между ним и внешним миром. И эта стена пока ещё не готова была пасть. Потому что Саске стучится тихо в дверь его комнаты и выдёргивает Итачи из густой пелены тягостных размышлений. Потому что Саске заглядывает внутрь – прядка чёрных волос очаровательно падает на его щёку – и говорит робко: – Нии-сан, – шаг в комнату, руки почему-то спрятаны за спиной, – я тут попробовал кое-что, – он запинается и в волнении уводит взгляд в пол, – кое-что приготовить для тебя. И достаёт из-за спины небольшую овальную тарелку. А на тарелке – старательно вылепленные шарики данго. У Итачи внутри точно что-то обрывается, к глазам подступают колючие слёзы, которые так и не будут пролиты. В глазах Саске плещется искреннее переживание, горькая тоска и всеобъемлюще желание помочь. В глазах Итачи – отчаянная любовь и надрывное сожаление. Сожаление о том, что не способен дать младшему брату столько, сколько получает от него. О том, что не может высказать и сотой доли своего чувства к Саске. О том, что так и не смог заслужить его любовь – не смог, да всё равно почему-то её с избытком получал. Шарики данго слеплены слегка неаккуратно, но со всем приложенным старанием. Неидеально – они в идеальности и не нуждаются – так, как и сделал бы любой живой человек. У Итачи в груди болезненной пульсацией пробуждается всеобъемлющая нежность к младшему брату, но эмоциям он дал выйти лишь в едва дрогнувших ресницах. Мограть нельзя; моргнёт – разрыдается. Разрыдается от боли – эмоции, погребённые в его сердце, зазубренными ножами, кривыми зубами выгрызали сейчас себе путь обратно. Эмоции – это всегда больно. С Саске по-другому невозможно. – Саске… – голос Итачи слегка хрипит, в пересохшем горле каждый звук отзывается болью. – Ты сам их приготовил? Вопрос – банальнее некуда, но Итачи задаёт его с тихим неверием в голосе. Банальнее некуда – но ради смущённой улыбки младшего брата Итачи хоть тысячу банальных вопросов задаст. – Да, – отвечает Саске и поднимает на него блестящие от переполняющих его эмоций глаза, – ты же любишь сладкое, вот я и, – Саске смотрит на него, улыбается так чисто и ясно, что глазам становится больно, – подумал, что смогу тебя порадовать. Саске точно убить его хочет – с другой целью подобные слова не говорят. Так, чтобы насквозь наверняка грудную клетку пробить. – Иди сюда, – Итачи говорит тихо, боится, что голос его не выдержит и надломится. Он чуть пододвигается в сторону, освобождая на застеленной кровати место рядом с собой, и Саске аккуратно присаживается рядом с ним. Итачи берёт в руки тарелку с данго, осторожно и бережно, словно великую ценность. Старается ком, вставший поперёк горла, проглотить – желудок сжимается от щекочущей его тошноты, и Итачи хочет распороть свой живот, вырвать раздражающий орган, лишь бы избавиться от этого абсолютно неуместного сейчас чувства. Первый укус – дрожью отторжения по стенкам пищевода. Обида от собственного бессилия со скрипом ввинчивается в голову. Его мальчик так для него старался, так хотел сделать приятно, он… он думал о нём. Об Итачи. Который совершенно ничем это не заслужил, который, как паразит, только вцепился в маленькое тельце младшего брата и выкачивал из него силы – а тот только и рад был их отдать. От второго укуса в полости рта отслаивается раздражённый эпителий и сквозь него пробивается вкус сладости – нежный и бархатистый, ненавязчиво-приятный. Тоска ностальгии режет его сознание – он ведь действительно когда-то… когда-то был другим. Когда-то он искренне любил сладости, когда-то он ел их без кома тошноты, вставшего поперёк горла. Итачи поднимает глаза на Саске, что притих сейчас и глядит на него выжидающе. Волнуется явно – в пальцах напряжённо треплет край растянутой домашней футболки и губы сжимает. У Итачи при взгляде на его трепетную невинность болезненно сжимается сердце. Третий укус по вкусу как детство, едва тёплый весенний ветер и угасающие лучи вечернего солнца. Как цветение сакуры и долгие прогулки по парку с робко сжимающей его руку маленькой тёплой ладошкой. Он отставляет тарелку с оставшимися в ней данго и притягивает не успевшего ещё ничего понять Саске к себе. Он сжимает его плечи крепко, со всей любовью прижимает к своей груди и утыкается носом в шелковистые чёрные волосы, вдыхая приятный запах. – Ты, – говорит Итачи едва дрожащим голосом, – моё сокровище, Саске. Он боится, как бы не сжать пальцы на хрупких плечах слишком сильно, как бы не причинить Саске боль, но контролировать себя никак не получается – хочется вжать его в себя, чтобы ни атома между ними не осталось, чтобы они срослись, сплелись душой и телом. Саске обвивает подрагивающими руками спину Итачи и почему-то горько всхлипывает ему в плечо, тут же притихнув, словно устыдившись этого звука. Его бедный, такой переживательный, такой чувствительный мальчик так настрадался, пока Итачи эгоистично закрылся в себе и в своём собственном страдании… Ему за целую жизнь не искупить свою вину – вину величайшую, всеобъемлющую. Итачи укладывает свою руку на чужую макушку, утешающе поглаживает мягкие волосы и шепчет, тихо совсем, так, чтобы даже стены комнаты их не услышали: – Ты умница, – он оставляет эти слова поцелуем на тонких прядках, – данго вышли у тебя просто чудесно. Спасибо. Саске дрожит весь – то ли от излишнего волнения, то ли от сдерживаемых слёз, и Итачи так сильно хочет его утешить, так сильно хочет забрать себе все его переживания и излечить всю его боль. Но он может только прижимать его к себе – свою единственную ценность, свою самую большую любовь – и оставлять поцелуи на голове, надеясь, что они хоть чем-то смогут помочь. Саске тёплый – он отогревает его замёрзшее тело и поселяет в его душе тихое спокойствие, совершенно ничего не требуя взамен. Он выглядит таким крошечным, таким уязвимым, что Итачи хочется всем телом его укрыть и больше никогда не отпускать. Итачи кажется, что ему становится лучше. Кажется, что жить становится чуть более выносимо. Потому что Саске – его жизнь, его summus amor – своим светом безвозмездно заполняет его душу, прогоняет поселившийся там мрак. Потому что Саске становится незримо внимательнее к нему, и душу Итачи разъедает язвами скорбь, в шею вцепляется когтями вина – за то, что не уследил, за то, что неосознанно возложил на плечи младшего брата ответсвенность за самого себя. Как он мог?.. Собственная слабость убивает. Он должен, он обязан быть сильным, стойким, ответственным. Он должен быть заботливым и любящим сыном для родителей, прилежным и умным студентом для преподавателей, работоспособным механизмом для общества, в котором они живут. Но получается быть лишь ужасным, безответственным старшим братом, который уделяет своему отото слишком мало внимания. Не потому, что не хочет – нет, наоборот, он хочет этого больше всего на свете. Он просто не может. И когда он чувствует, что как будто – он боится об этом думать – дышать становится проще, а выносить вес собственного тела легче, он спешит все новообретённые силы отдать младшему брату. Потому что так правильно. Потому что он перед ним в неоплатном долгу, и он отдает только малую, совершенно незначительную часть того, что должен отдать. Каждый кусочек еды всё ещё оседает комом тошноты в горле, спать всё ещё удаётся лишь урывками, волосы всё ещё выпадают, но теперь он в состоянии дать Саске чуть больше того внимания, которое он заслуживает. И теперь, когда Саске заходит поздно ночью к нему в комнату, когда говорит тихо и робко: – Нии-сан, я… я не могу уснуть. Итачи в состоянии ему ответить: – Ничего страшного, солнце, иди ко мне. В состоянии укрыть Саске одеялом, чтобы отогреть его замёрзшие от холодного пола ноги, и сказать: – Хочешь, я почитаю тебе сказку? Итачи включает прикроватную лампу, и видит, как щёки Саске слегка порозовели, придавая ему абсолютно очаровательный вид. Он опустил взгляд и чуть нахмурился. – Я же уже не маленький, нии-сан… – говорит Саске слегка неуверенно, а Итачи только тепло улыбается тому, как его младший брат хочет казаться взрослее и серьёзнее в его глазах. – Для того, чтобы слушать сказки на ночь, совсем необязательно быть маленьким. Итачи говорит совсем простые слова, но плечи Саске всё равно едва заметно под их влиянием вздрагивают. Сочтя его молчание за согласие, Итачи поднимается и подходит к книжному шкафу. Откуда-то с нижних полок он достаёт небольшую книгу, и уже вместе с ней возвращается к Саске, удобно устраиваясь под одеялом и приобнимая его одной рукой. – Это… – говорит Саске шёпотом, а его глаза начинают как-то странно поблёскивать, – я так любил её в детстве… Он осторожно проводит рукой по истрепавшейся от времени и излишней любви обложке, кончики пальцев едва касаются поверхности, опасаясь повредить её ещё больше, и скользят по очертаниям рисунка. – Я помню, – улыбка звучит теперь и в голосе Итачи, – ты по несколько раз в день просил меня её тебе читать. Саске тихонько фыркает и прижимается ближе к его плечу, сгибая ноги в коленях и притягивая их к себе. В детстве Саске очень любил рассматривать обложку этой книги. На ней ночное небо укрывало красивого большого дракона, у которого из-под крыла выглядывал дракон поменьше. Вокруг них – горы, поросшие лесом, и усыпанный звёздами небосвод, но они только смотрели друг на друга, и словно кроме этого им больше ничего и не было нужно. Они просто смотрели, но на душе становилось так хорошо, так спокойно… Саске любил рассматривать эту обложку. Любил выискивать созвездия на ночном небе, любил рассматривать драконьи чешуйки и любоваться красотой их взглядов, которые, казалось, вот-вот оживут. Саске невольно залюбовался ею и сейчас, провёл пальцами, словно погладил большого дракона по голове, и судорожно выдохнул, сжимая зубы. – Ты всё ещё её хранишь… – его голос дрогнул и он опустил голову, чтобы чёлка прикрыла его глаза. – Конечно же, я её храню, – Итачи прижал Саске к себе чуть ближе, погладил его подрагивающее плечо и открыл книгу на первой странице. Голос, глубокий, тихий и размеренный, мягко вплетался в тишину ночи. Рассказывал о могущественных существах и диких лесах, что оберегают первобытные тайны, о перешёптывании гор и пылкости буйных рек. О большом, красивом и всесильном драконе, оберегающего своего пока ещё маленького брата, который был для него ценнее всего на свете. К середине рассказа Саске весь сжался и, не выдержав, горько всхлипнул. Итачи вмиг отвлёкся и отложил книгу в сторону, чтобы освободить вторую руку и притянуть Саске к себе в полноценные объятия. Саске, его драгоценный младший брат, дрожит сейчас весь, старается сдержать слёзы, да не выходит – первые тёплые капли впитываются в футболку на плече Итачи. Он укладывает одну ладонь на его голову, гладит по мягким волосам и говорит шёпотом: – Всё хорошо, Саске, – но он словно не слышит утешающих слов и снова пытается сдержать всхлип, сжимая зубы, – чш-ш, я с тобой. В его слезах – горечь и тоска о давно утраченном, о том, крупицы чего он хранил бережно в груди и всеми силами старался от жестокости внешнего мира уберечь. Сожаление о том, что когда-то было у него в руках, но сейчас медленно куда-то исчезало. Итачи и самому хочется уродливо зарыдать, но он сдерживает слёзы, его глаза остаются сухими, пока внутри всё разрывается от ощущения маленького, содрогающегося в страдании тела в собственных руках. Итачи сильный, Итачи должен, обязан быть сильным – ему плакать нельзя. Саске уже совсем не удаётся сдерживать себя, он громко всхлипывает в его плечо и льёт слёзы на футболку. Саске самый сильный мальчик на свете – ему плакать можно, ему плакать не стыдно, от своих слёз он и сотой доли своих сил не растеряет. Ему, в отличии от старшего брата, доказывать свою силу не нужно, от пролитых слёз он слабее не станет. Итачи водит мягко рукой по его спине, прижимает к себе ближе, теснее, и перебирает пальцами волосы. Саске, вмиг ставший маленьким и беззащитным, словно действительно вернувшись в детство, сжался сейчас в его руках, приник близко-близко, и это было самой большой ценностью – безоговорочное доверие, пропитавшее момент их единения. У Итачи нет ни души, ни жизни, ни будущего, ни желания существовать. Только маленкий комочек тепла, пригревшийся в его руках – и кроме него ему ничего в целом мире и не нужно было. Отец, наконец-то находящийся в трезвом сознании, смотрит тяжёлым взглядом на чинно опустившего голову Итачи и шумно дышит через нос. – Ты, – говорит он раскатисто, – себя в руки возьми, – угроза в его голосе всё нарастает, – у нас нет денег, чтобы оплачивать твоё обучение. Уж постарайся не слететь с бюджетного места. Руки Итачи лежат сложенными на столе, даже не подрагивают нервно, как обычно с ним бывало. Мнимое спокойствие поддерживать больше не приходилось – теперь ему действительно было почти что всё равно. – Хорошо, отец, – Итачи говорит тихо, но достаточно твёрдо, чтобы это звучало убедительно, – я всё понял. – Я очень на это надеюсь. Отец встал со стула, возвышаясь теперь над ним, и Итачи опустил голову ещё ниже – не потому что боялся, нет. Просто держать голову ровно становилось невыносимо тяжело. И потому что он очень, очень устал. Тем же вечером Саске заходит в его комнату. В свете прикроватной лампы, потревоженные колебанием воздуха, взмывают подсвечивающиеся тёплым светом пылинки. Воздух в комнате густой и затхлый, воздух пропитался сочащейся из Итачи гнилью – но Саске, казалось, ничего этого не замечает. Саске только смотрит на него грустно-грустно, поднимает в груди Итачи давно погребённые чувства. Саске присаживается рядом с ним на кровать и укладывает голову на его сложенные колени – дышать становится чуть легче. Саске смотрит на него – в больших чёрных глазах блестят невыплаканные слёзы, Итачи в них смотреть просто невыносимо. Но он смотрит. Смотрит, как его драгоценный младший брат притирается к его ногам, словно котёнок, и чувствует, как в груди уже привычно разрывается сердце. Саске почти шестнадцать – но со старшим братом он позволяет себе вести себя совсем наивно и даже капельку по-детски. Позволяет своим колючкам опасть, позволяет обнажить свою уязвимую чистоту – только посмотришь на неё и рискуешь своей грязью запятнать. Но Итачи смотрит – абсолютно эгоистично, позволяя себе забыть о том, что каждая клеточка в его теле уже этой грязью пропитана. – Из-за чего отец кричал на тебя? – Саске спрашивает тихо, почти боязливо, боясь, что затронув такую тему, ненароком заденет старшего брата. – Как будто бы ему нужна причина, – Итачи только равнодушно усмехается. В комнате виснет глухое молчание, в нём противно звенит недосказанность. Саске приподнимается, подползает чуть выше и укладывает голову на мерно вздымающуюся грудь Итачи в которой бьётся еле живое сердце. Он прижимается к нему, отдаёт своё тепло и будто ищет ласки, которую Итачи не в состоянии ему дать. Взгляд Итачи тяжёлый, вязкий, устремлён куда-то в глубину пространства, а руки так и не пошевелились, чтобы приобнять своего драгоценного младшего брата. Руки безвольно лежали иссохшимися прутьями по бокам от его тела, жизни них в совсем не осталось. – У меня упала успеваемость по учёбе, – решает всё-таки дать объяснение Итачи, – ничего критичного. Я разберусь. Итачи сам в свои же слова не верит. У него сил на то, чтобы обнять свою единственную любовь не осталось – так как же он найдёт силы, чтобы разобраться с учебой?… Саске чуть взволнованно хмурится, приподнимает голову и заглядывает в его глаза. – Тебя ведь никогда раньше учёба не затрудняла… И снова его голос окрашивается тоской – пронзительной, колкой и болючей. Тоской за утерянным прошлым. Тоской за растерянной ценностью. Итачи не отвечает ничего – находит в себе силы только на то, чтобы горько усмехнуться и прикрыть тяжёлые веки, прислоняясь уставшей головой к холодной стене. – Нии-сан… «Что с тобой?» – повисает в воздухе, но так и остаётся непроизнесённым. «Я не знаю – оседает у Итачи на кончиках губ, – Я уже совсем ничего не знаю…» Итачи хочется прострелить себе голову – до того омерзительно он себя чувствует. Хочется, чтобы тяжёлый молоток раздробил его череп и забрызгал его кровью и вытекающими мозгами все стены. Хочется, чтобы Саске никогда никуда от него не уходил. Потому что без Саске ему существовать невыносимо. Потому что только с Саске он способен чувствовать что-то помимо бесконечной усталости и глубокого отвращения к себе. Как только Саске уходит, как только за ним захлопывается дверь, всё внутри Итачи вновь сжирает тёмная, кромешная пустота. На месте, где когда-то была его душа, теперь только безмолвная пустошь. Хочется Саске кандалами к себе приковать – эти мысли простреливали его сознание всё чаще и чаще, и он даже не пытался их уже заглушать. Саске – чистый солнечный свет, который его пустота стремилась полностью пожрать. Стремилась, да только свет всё не кончался и не кончался, давая ей бесконечное пропитание, давая ей расти и процветать. Но чем больше пустота этого света сжирала, тем оглушительнее потом её мучило чувство животного голода, который выносить становилось всё нестерпимее и нестерпимее. Пустота становилась всё голоднее, сил у Итачи оставалось всё меньше. Итачи не понимает, как он всё ещё не умер. Внутри у него осталась только пустота, которую ничем уже не заполнить, и давящая на уши глухая тишина умерщвлённых эмоций. Саске уже несколько раз пытался с ним заговорить, но всё без толку – больше пары лениво перекатывающихся на языке фраз он получить не смог. Даже думать становилось тяжело… Гул тревожных мыслей в голове утих, увяз в густом мазуте. Мысли в его голове ворочались медленно, вяло, с трудом прорываясь сквозь поросший гнилью мозг. Совершенно бесполезная вещь. Итачи только к позднему вечеру смог заставить себя подняться с кровати – с трудом, с разъедающей внутренности болью. И сразу его словно какая-то невидимая сила поманила к комнате младшего брата – он не знал, зачем, он просто шёл и шёл… Ноги сами его вели, что-то звало его, что-то твердило, что ему прямо сейчас просто необходимо там оказаться. Он открывает дверь – без стука, без приглашения, без попыток соблюсти нормы приличия. И скрип открывающейся двери совсем не глушит чужой надрывный всхлип. Итачи проходит дальше, останавливается зачем-то прямо напротив уткнувшегося лицом в колени брата, чья согнутая спина сейчас мелко подрагивала. Итачи смотрит на него долго, тяжело, явно ощутимо. Стоит, сам не зная, зачем, сам не понимая, что ему теперь делать. А потом Саске отрывает голову от колен. Поднимает на него взгляд, размыкает мокрые и слипшиеся от слёз ресницы и изламывает в страдании тонкие брови. Саске смотрит на Итачи самыми печальными глазами на свете. Итачи смотрит в них, и не чувствует ничего. Что-то подсказывает ему – давай, подойди, обними его, утешь. И Итачи подходит, присаживается рядом, укладывает руку на напряжённую спину, призывая прижаться к себе. Саске послушно прижимается, дрожит и всхлипывает, а у Итачи внутри завывает кромешная пустота. Итачи приобнимает Саске двумя руками, слабо совсем, словно нехотя, и только где-то в глубине его растерянной души колышется отголосок еле живых чувств. Следом за этим отголоском в нём пробуждается что-то, смутно похожее на страх. Саске в его руках не расслабляется, как обычно, не прижимается доверчиво – так, чтобы всем телом, так, чтобы до соприкосновения сердец и сплетения душ – наоборот, каменеет в напряжении и дышит учащённо и сбивчиво ему в шею. – Нии-сан, – шепчет Саске подрагивающим голосом, совершенно надломленно, – скажи… – он подавляет всхлип, – скажи, ты совсем меня разлюбил? У Итачи в очередной раз что-то разрушается внутри. Что он говорит?.. Разлюбил?.. Нет, нет, как можно… как он мог подумать? Как он… Как он позволил Саске о таком подумать? Итачи страшно, страшно от того, что в его душе ничего не колышется, страшно от того, что Саске – его вселенская любовь, его полярная звезда – содрогается в страдании, разламывается прямо в его руках, а он не может даже пошевелиться, чтобы что-то сделать, чтобы хоть чем-то утешить его, не может раскрыть рот, чтобы все эти глупости опровергнуть. Итачи замер в оцепенении. Замер каменным изваянием, кожей ощущая ужас осознания, исходящий от Саске. Нет, нет, он же только всё рушит, ему не нужно здесь быть, ему не нужно, ему нельзя… Саске поднимает на него свои бесконечно красивые глаза. Большие и блестящие от слёз россыпью созвездий глаза. Глаза, в которые Итачи мечтал вглядываться безсконечно, но теперь хотел только куда-то из-под их взгляда исчезнуть. Потому что глаза самого Итачи – густое равнодушие, увязшее в бесконечной усталости. Потому что чувства – искренние, всепоглощающие, – сквозь эту пелену прорваться не могут, в них иссякли последние силы, в них еле бьётся задушенная жизнь. В глазах Саске плещется пронзительная печаль, в них завывает колючий северный ветер. В них скорбь – вселенская, свитая из далёкого шёпота звёзд. Приоткрытые губы Саске подрагивают, его щеки покрываются неровными красными пятнами, а Итачи не чувствует, не чувствует, не может заставить себя почувствовать… – А я тебя люблю, – Саске сильный, Саске старается держаться изо всех сил, но новые слёзы всё равно подступают к глазам, – всё равно люблю… даже… – он не может говорить, не прерываясь на тяжёлые судорожные вдохи сквозь сжимающееся от подавляемых всхлипов горло, – даже если ты не… Слёзы, горькие, жгучие, всё-таки срываются с его ресниц, а из груди вырывается громкий надрывный всхлип, который Саске подавляет, тут же прижимая руки ко рту. Он сгибается изломленно, расколото, дрожит и вдавливает в своё лицо руки до побелевшей от напряжения кожи, а Итачи ничего, совершенно ничего не может сделать. Никак не может своему мальчику помочь… Итачи смотрит на Саске. На его согнутую фигуру, которую бьёт неконтролируемая дрожь, на его попытки сдержать истерику – потому что его мальчик всё ещё не хочет казаться таким разбитым в глазах старшего брата. Итачи смотрит, пытается пробудить в своей мерзостной прогнившей душе чувства, но они настолько слабы, настолько безвольны, что совсем никак не могут выйти на поверхность. Никак не могут спасти его драгоценного младшего брата, которому он должен всего себя отдать, а по итогу только его и без того худое тело ещё больше истощает. Итачи смотрит на Саске и не может совершенно ничего сделать. Поэтому он поднимается с кровати и уходит от него – потому что это единственно правильное, на что он сейчас способен. Потому что с ним Саске сейчас будет намного, намного хуже. Его присутствие сейчас Саске окончательно добьёт. Он закрывает дверь, и толчок липкого ужаса сплетается терновыми ветвями вокруг его желудка. Ужас, приступом паники ухватившийся за его горло, пробился сквозь толщу безразличия с завидным успехом. Итачи прикрывает рот рукой и смотрит распахнутыми глазами в помутневшее пространство. Саске же… Саске его солнце, его свет, его душа, его единственная причина жить – как же он смог остаться к его боли равнодушным? Слипшиеся лёгкие с трудом пропускают в себя спёртый воздух. Итачи делает глубокий вдох, вместе с ним под рёбрами что-то колет, а желудок сжимается в болезненном спазме. В следующую минуту он уже склоняется над раковиной и пытается заглушить прижатой ко рту рукой сухой кашель, жмуря слезящиеся глаза. Спутанные, выбившиеся из хвоста волосы облепляют его лицо, кожа под ними омерзительно свербит, под ней буграми вздуваются ползающие между тканями склизкие черви. Горло жжёт подступающая тошнота, он сглатывает, надеется всё-таки, что приступ пройдёт, но, кажется, делает только хуже. Он снова закашливается и его рвёт прямо над раковиной остатками непереваренной еды и – в основном – горькой желчью. Звон в ушах давит на виски, распирает стенки черепа, его глаза краснеют, раздражённые от солёных слёз. Нежная слизистая распухает и воспаляетя, на языке ошмётки внутренностей и омерзительные сгустки рвоты. Тонкие пряди липнут ко взмокшему лбу, грудная клетка лихорадочно вздымается, и с каждым вздохом внутри что-то с хрустом смещается. В его желудке уже совсем ничего не осталось, но рвотные позывы всё равно сжимают горло, заставляя его хвататься ослабшими подрагивающими пальцами за край раковины и отплёвываться от дерущей глотку желчи. Густая горькая слюна тянется тонкими ниточками с его распухших губ. Итачи пытается отдышаться, пытается прийти в сознание, когда чувствует, что его организм, вроде бы, успокоился. Он чувствует себя ещё более отвратительно, чем раньше, хотя уже посмел было подумать, что отвратительнее просто некуда. Простояв ещё несколько минут, неподвижно склонившись над раковиной, он убеждается, что больше ничего из него уже не выйдет, и с вымученным облегчением умывается холодной водой. От собственного отражения воротит. Полопавшиеся в глазах капилляры только подчёркивают его потухший взгляд, пустую пропасть его уже даже не чёрных – так, тёмно-серых, подёрнутых белёсой плёнкой – зрачков. Кожа натянулась – вот-вот, и порвётся – на выпирающих скулах, губы потрескались, покрылись мелкими ранками, а под глазами залегли глубокие тени. Он выглядит просто тошнотворно. Итачи спешит отвернуться. Сил хватает только на то, чтобы вернуться в свою комнату и осесть на пол прямо перед шкафом, изморённо оперевшись лбом о его деревянную поверхность. Голова становится невыносимо тяжёлой, хочется просто закрыть веки и плыть по течению времени, раствориться где-то в пространстве между пляшущими перед глазами разноцветными звёздами. Но веки всё ещё почему-то остаются открытыми, не желая утешать воспалённые покрасневшие глаза. Он медленно переводит тяжёлый взгляд на нижний ящик, и невидимая сила тянет его руку туда, заставляет ухватиться за ручку и со скрипом его выдвинуть. В ящике навалена целая куча ненужных и давно забытых вещей: какие-то коробки, бумажки, блокноты. Но это всё Итачи совершенно не интересует. Он вытаскивает всё ненужное на пол, разгребает завалы и достаёт со дна совсем неприметную папку. Пальцы нервно подрагивают, когда он, затаив дыхание, отщёлкивает кнопку и со всей осторожностью достаёт наружу небольшую стопку листов. Его сердце заполошно бьётся в груди. тук-тук-тук-тук Дыхание сбивается, а глаза вновь против воли подёргивает тонкая пелена слёз – теперь не от боли, теперь от слабо ворочающихся в груди чувств, которые начали подавать признаки жизни. Потому что в его руках – самое его большое откровение перед самим собой. В его руках – бережно хранимые на протяжении долгих лет рисунки его любимого младшего брата. В сознание яркими всполохами вонзаются стрелы воспоминаний, пробивают острыми наконечниками его череп. Итачи жмурится от боли, но всё же открывает глаза вновь – их нельзя закрывать, ведь перед ними самое ценное, что у него есть.

***

Когда Итачи было пять лет, он впервые решил нарисовать что-то для мамы. Ничего сверхъестественного – просто какое-то животное, идентифицировать которое было достаточно трудно, на фоне голубого неба, зелёной травы и ярко сияющего солнца. Итачи нарисовал его в надежде, что сможет поднять маме настроение. В надежде, что она увидит его рисунок, обрадуется, и больше не будет грустить. Грустила мама из-за недавней ссоры с папой. Итачи мало что понимал из их криков, хотя и сидел в своей комнате, прижавшись ухом к двери и вздрагивая, когда изредка слышался звук падающих предметов и бьющейся посуды. Итачи мало что понимал. Но понимал, что дверь за папой с грохотом захлопнулась, понимал, что мама сидит сейчас совершенно одна и горько плачет. Родители, конечно же, ссорились и раньше, но чтобы до такой степени – никогда. Никогда их ссоры не выходили за грани криков и взаимных оскорблений. Итачи был напуган, Итачи совсем не понимал, каким образом обычная бессмысленная ссора разрослась до таких масштабов. И он всем сердцем хотел как-нибудь помочь. Поэтому он взял листок бумаги, припрятанные в ящике карандаши и принялся старательно выводить цветные линии, закусив кончик языка от усердия. Но когда рисунок с гордостью был закончен, когда он взял его в руки, вышел осторожно из комнаты и принёс его маме, она, вопреки его ожиданиям, совсем не обрадовалась. Её лицо только исказилось в раздражении, когда она выхватила листок из его рук. – Ещё и ты тут со своей бесполезной чушью, – Итачи никогда не слышал, чтобы голос мамы звучал настолько зло. У него в груди все похолодело. Он сделал что-то не так?.. – занялся бы чем-то дельным, так нет! Мама сжала листочек с рисунком, и, прямо перед глазами стоящего перед ней в полном непонимании Итачи, разорвала его на две неровные части. Вместе со звуком рвущейся бумаги, что-то, кажется, порвалось и в самом Итачи. Больше он никогда не рисовал.

***

Когда-то у Итачи были очень красивые крылья, сильные, как у того самого дракона из сказки. Но не успел он полноценно их расправить, не успел и взмаха ими сделать, вольно разрезая воздушный простор, как родители систематически косточку за косточкой в них переломали, да перья все повыдёргивали. Он стал инвалидом в собственных глазах ещё в глубоком детстве, хотя никаких видимых проблем со здоровьем у него и не было. Итачи медленно переворачивает листы бумаги один за другим, внимательно рассматривает каждый рисунок, пока его сердце теплеет, оживает, стучит всё чаще от пробуждающихся чувств. Его губы растягиваются в слабой пока ещё улыбке, и он чувствует, ч-у-в-с-т-в-у-е-т, как к нему возвращается его любовь – капелька за капелькой собирается в груди, колет болезненно и распирает ссохшееся сердце. На листочках – старательно выведенные детской рукой его младшего брата линии. И от каждой из этих линий лучится чистое, яркое тепло, искреннее и до боли откровенное. Его тело окутывает давно забытое спокойствие, напряжение в грудной клетке, что сдавливало его лёгкие, отступает. Он наконец-то может сделать полноценный вдох.

***

Через полгода у Итачи родился младший брат. Он не понял сперва, зачем его родителям ещё один ребёнок – неужели они надеялись, что он сможет залечить разлад в их семье? Но когда он впервые заглянул в маленький свёрток, лежащий у мамы в руках, он понял – этот ребёнок и не должен лечить их семью. Он здесь только для того, чтобы залечить душу Итачи. Итачи помнит, как заворожённо смотрел тогда в его глаза – большие, обрамлённые пушистыми ресницами. Детские глаза, большие, словно бездонные озёра, в глубине которых таилась целая Вселенная. – Его зовут Саске, – проговорила тогда мама непривычно тёплым голосом. Голосом, который обнажал её настоящую натуру, которую она ещё давным-давно упрятала в глубине своей души. – Саске… – почти неосознанно повторил тогда Итачи шёпотом, чувствуя, как с каждым произносимым звуком он всё крепче сплетается душой с этим невинным созданием. Саске смотрел на него так же заворожённо, и взгляд его детских глаз казался отчего-то по-взрослому серьёзным, словно он уже не одну жизнь прожил, не в одном измерении побывал. Словно среди всех миров наконец-то оказался там, где и должен быть. – Он ещё никого так внимательно не разглядывал, – говорит мама с улыбкой, разрушая устоявшуюся тишину, но не сумев разрушить воцарившуюся между ними идиллию. Итачи тогда со всей бережностью взял Саске на руки, чувствуя, что ему была вверена честь держать в руках сгусток чистого божественного сияния. Тогда же он и поклялся защищать и оберегать его – хоть от всего мира, если потребуется.

***

Руки Итачи дрожат, но не нервно, как раньше – теперь от пробуждающихся всё с большим рвением чувств. Он перелистывает рисунки все дальше и дальше – на них и разнообразные животные, которых Саске старательно перерисовывал из энциклопедий, и фантастические миры, существующие только в детской фантазии, и совсем изредка люди. В людях Саске был переборчив – если он и решался их рисовать, то изображал только себя и Итачи. Губы Итачи тронула печальная улыбка Саске… его любимый мальчик, его единственная мечта, его единственный смысл. Саске – его самое ценное сокровище, которое, кажется, сами божества вверили в его слабые, неподготовленные, абсолютно безответственные руки. Сокровище, которое он опрометчиво выпустил, которое он от самого себя не смог уберечь. Но ведь раньше… Раньше всё было совсем по-другому.

***

Итачи тогда было двенадцать лет. Он вернулся домой со школы, зашёл в свою комнату и повесил тяжёлый рюкзак на спинку стула. И, опустив взгляд, обнаружил рассевшегося посреди комнаты прямо на холодном полу младшего брата. Вокруг него были разбросаны цветные карандаши, которые, судя по приоткрытому ящику в столе, он у него же и стащил, а сам он склонился над листом бумаги и старательно что-то на нём выводил. Итачи тогда присел рядом с Саске, который настолько был погружён в процесс, что даже не заметил, что в комнату вошёл кто-то ещё. Он понаблюдал немного за аккуратными движениями руки младшего брата, а затем склонился и подул тёплым воздухом в его ухо. Только после этого Саске испуганно встрепенулся и посмотрел на него возмущённым взглядом. – Нии-сан! – Саске нахмурил свои брови и слегка надул губы, – Кто так подкрадывается из-за спины? – Но ты же всё равно рад меня видеть, – Итачи говорит это с лёгкой снисходительной улыбкой, абсолютно уверенный в своих словах. Саске оставалось только отвернуться: ну не признавать же, что он действительно скучал? – Рисуешь котёнка? – участливо поинтересовался Итачи, когда обиженное молчание со стороны Саске показалось ему уже слишком долгим. – Угу, – только и ответил Саске, продолжая раскрашивать рисунок с завидным усердием. Котёнок был слегка кривой, с неровными лапами, непропорционально большими ушами и шипами-колючками вместо пушистой шерсти – Саске изобразил её, как смог – но всё же очаровательный до невозможности. – Он на тебя чем-то похож, – заметил Итачи после долгого рассматривания рисунка. Саске тогда просто очаровательно засмущался, прикрыл розовые щёки отросшими волосами и пробурчал себе под нос, что вообще-то ничего он не похож на этого кота, и вообще, Итачи совсем ничего не понимает. Но потом, когда первоначальное смущение сошло, Саске добавил совсем тихо: – Как думаешь, маме понравится? И он спрашивает это так искренне-наивно, что у Итачи разрывается сердце. Он не отвечает сразу, не может заставить себя разбить невинность младшего брата о жестокость реальности. Но заставить себя всё же приходится. – Я думаю, что родителям не нужно показывать рисунки, – говорит Итачи со слегка вымученной теперь улыбкой, натыкаясь на непонимание во взгляде Саске. – Но почему?.. – Я… я не могу тебе сейчас объяснить, но прошу, послушай меня, это правда очень важно. Ты же веришь мне? – Саске уверенно кивает, и теперь уже Итачи может искренне улыбнуться и потрепать его по мягким волосам – Давай это будет наш с тобой маленький секрет. Хорошо? – Хорошо, нии-сан, – и Саске ему улыбается широко и открыто, так, что видно даже дырку на месте его недавно выпавшего зуба. В Саске столько света, столько тепла и искренности, что Итачи каждый раз становилось больно. Он просто не мог позволить родителям так сильно разбить его мальчика, не мог позволить им задушить это чистое внутреннее сияние в его драгоценном младшем брате. Итачи будет лелеять его чистоту и убаюкивать его невинность до тех пор, пока не испустит последний вздох.

***

Итачи клялся на собственной крови, что до конца своих дней будет единственной поддержкой Саске. А сейчас… Сейчас он только ранит его, сейчас в нём с хрустом костей смещаются все его внутренности от того, что он предал, предал… Предал его всецелое доверие из-за омерзительно глупых внешних обстоятельств, которые никак не должны были на него влиять. От которых он Саске клялся защищать – но которые по итогу сквозь него же и просочились. Итачи листает рисунки, а воспоминания всё новыми прибывающими волнами захлёстывают его, заполняют его лёгкие и не дают ему откашляться, пока он безвольно в них задыхается. Рисунок за рисунком возвращает его к воспоминаниям, к былому – когда-то вполне реальному, ощутимому – к своей первичной сути, о которой под гнётом сжирающей его болезни он посмел забыть. В последний рисунок он вглядывается особенно долго, сжимает его в подрагивающих руках, почти сминая тонкую бумагу, и смотрит, смотрит широко распахнутыми глазами, словно если моргнёт – упустит что-то безгранично важное. Больно, больно, больно… Почему же так больно?

***

Саске уже двенадцать лет, а он всё не перестаёт рисовать различные рисунки и все до одного вручать их своему любимому и бесконечно понимающему старшему брату. На плодородной почве в виде безоговорочной поддержки Итачи его талант расцветал, вместе с ним расцветал и сам Саске. Итачи смотрел на него, смотрел на то, как он не боится проявлять себя, на то, как он открыто заявляет о себе этому миру, и его сердце радовалось, рассыпалось в удовлетворении от того, что он всё делает правильно. Что он даёт своему солнечному лучику жить, не пачкаясь о грязь внешнего мира. Саске двенадцать лет, а он всё с такой же по-детски счастливой улыбкой заходит к Итачи в комнату и держит перед собой листок с бумагой, ожидая оценки старшего брата, как главного ценителя искусства. – Нии-сан, – он протягивает листочек к нему поближе, давая получше его рассмотреть, – я нарисовал фиолетового тигра. И у Итачи надламывается что-то внутри. Что-то трескается, хрустит обломками его сердца. Потому что мир жесток и чёрств, мир – сточная канализация, в которой плещутся потоки грязи. Потому что в нём нет места искренности, теплу и свету. А Саске – его драгоценный, его самый любимый на свете Саске – абсолютно искренне рисует фиолетовых тигров в поле из синей травы, в котором звёздами рассыпались белые цветы. И ничего больше в целом мире не имеет значения. Ничего больше в целом мире не происходит. Только из Саске льётся, лучится чистое сияние, выжигает Итачи до костей. Итачи сам не замечает, как в его глазах скапливаются слёзы. Он пытается их сморгнуть, но Саске всё подмечает, взволнованно изгибает брови и приближает своё лицо к нему. – Нии-сан, – его голос звучит почти испуганно, – ты плачешь? – Нет-нет, Саске, – он улыбается болезненно-искренне и укладывает свою руку на его мягкую тёплую щёку со всей возможной нежностью – я не плачу. Но по взгляду Саске становится ясно, что он ни на секунду не верит ему – оно и понятно, любому сложно было бы поверить. – Я нарисовал что-то плохое? – его голос надламывается и он шмыгает чуть покрасневшим носом, – Я тебя расстроил? Итачи почти в ужасе от его слов, от того, что его мальчик мог так подумать, поэтому он прижимает его к себе порывистым движением и обнимает крепко-крепко, так, чтобы больше ни одной дурной мысли в его маленькую голову не просочилось. – Конечно же нет, солнце, – Итачи слышит, как часто начинает дышать Саске ему в шею, как он сильнее вжимается в неё тёплым носом и робко приобнимает его за спину, – это чудесный рисунок, самый лучший из тех, что ты рисовал. Он мне очень нравится. Итачи гладит его успокаивающе по спине, целует в макушку и всеми силами удерживает так и норовящие скатиться по щекам слёзы. Потому что чувств слишком много – больше, чем он способен вынести. А Саске только сопит ему в плечо, и только потом, всё обдумав, всё-таки говорит: – Если мои рисунки заставляют нии-сана плакать, значит, я больше не буду рисовать. – Саске, солнце, не будь так категоричен, – Итачи говорит размеренно и успокаивающе, пока внутри него крутится ураган эмоций, который мощными порывами его грудную клетку изнутри распирает, – вся прелесть творчества и заключается в том, что оно способно пробуждать в людях чувства. – Но не такие чувства, нии-сан, – Саске звучал так жалобно, словно сам вот-вот расплачется, – я не хочу, чтобы ты плакал. В ответ на его слова по щеке Итачи скатилась первая слеза, подгоняемая раздробленным в клочья сердцем. Он склонился, почти что накрывая собой маленького Саске, и обнял его так крепко, так отчаянно, что возникал страх все органы ему передавить. Он понимал, что сейчас в его руках – целая Вселенная. И он не может её упустить.

***

Сейчас Итачи смотрит на рисунок тигра точно так же, как и несколько лет назад. Смотрит на него, и всё так же беззвучно плачет. Иссохшиеся глаза давно не видели его искренних слёз, и оттого сейчас их больно пощипывало. Но это было терпимо – терпимо в сравнении с той болью, что причиняли ему воющие израненным зверем внутри пробудившиеся, наконец, чувства. Он сидит на холодном полу, ничего не видит и не слышит, только рассыпается мелкими осколками в пространстве вокруг и собирается во что-то целостное вновь. Только громкое дыхание раздаётся в стенах его комнаты. Перед глазами – мутная пелена, единственное ощутимое желание сейчас – обнять Саске и никогда больше не сметь его отпускать. Но только ноги Итачи сейчас совсем его не держат, да и Саске… Саске сейчас точно не нужно его видеть. Итачи и самому себя видеть в отражении зеркала омерзительно. Итачи – одно сплошное бессилие. Итачи – выведенная в абсолют ненависть к себе. И на следующий день Саске избегает его – старается избегать, по крайней мере. Но всё равно то и дело глядит на него колючим затравленным взглядом. Итачи долго ему глядеть не даёт – поздним вечером в тёмном коридоре он перехватывает поперёк тела попытавшегося ускользнуть Саске и со всем трепетом прижимает его к себе. Саске дрожит от нервозности, но не сопротивляется совсем, ждёт смирно в его руках, затаив дыхание. Итачи прижимается своей щекой к его макушке, прикрыв глаза, обнимает со спины и укладывает руки на чужое гулко бьющееся сердце. Время течёт совершенно неощутимо, ускользает сквозь сознание, в котором царят штиль абсолютное умиротворение. Итачи сбивается со счёта ударов сердца, растворяется в моменте и чувствует, чувствует. Чувствует тепло тела Саске. Чувствует его волнение, его непонимание, его глубокую боль, отчаяние и обиду. Чувствует его забитую надежду. И чувствует свою безграничную, всеобъемлющую любовь. Любовь, которая держит его сейчас на ногах, которая разгоняет кровь по его венам и не даёт его костям пылью рассыпаться, которая питает его лёгкие и запускает двигательные механизмы в его сердце. Любовь, которая с каждым вдохом заполняет его всё сильнее, которая залечивает трещины в его душе и делает его всё полноценнее. – Ты моя самая большая любовь, Саске, – шепчет Итачи, склонившись совсем близко к его уху, почти касаясь губами кожи , – моя самая большая ценность. Итачи чувствует, как часто начинает биться сердце под его пальцами – оно говорит откровеннее любых слов. Он оглаживает ладонью середину его грудной клетки, водит пальцами, совсем слегка надавливая, словно стараясь проскользнуть ими под ребра и сжать тёплое живое сердце, обжечь кожу о его раскалённые ткани. Саске тихо выдыхает в пустоту коридора. – Котёнок, – зовёт Итачи его снова, – я люблю тебя. Люблю больше всего на свете, люблю больше, чем способно любить моё сердце. Прости, что заставил тебя в этом усомниться. Саске дрожит весь, совсем прерывисто выдыхает, а сердце его бьётся, бьётся, грудную клетку проломить стремится. Итачи сжимает свои руки на нём крепче и прижимает спиной к своей груди, чтобы он тоже мог чувствовать биение его сердца – более слабое, оно только начало оживать – своей кожей, чтобы они наконец-то почувствовали между собой давно искомое единение. Итачи оставляет лёгкий поцелуй у Саске за ухом, и он вздрагивает в его руках, оборачивается через плечо и смотрит на него блестящими от непролитых слез глазами, не говоря ни слова. Но слова и не требуются – они только осквернят интимную тишину между ними. Их глаза, их дыхание, биение их сердец способны рассказать намного больше, чем когда-либо будут способны слова. И когда Саске, кажется, хочет потянуться чуть ближе к его лицу, Итачи выпускает его из своих объятий, оставляя ещё один поцелуй прямо на макушке. – Иди спать, солнце, – говорит Итачи ласково, тихо совсем, чтобы только Саске и смог услышать, – уже совсем поздно. Саске моргает пару раз, стоит в лёгком ступоре, пытаясь осмыслить произошедшее, а потом, когда его взгляд проясняется, он чуть стыдливо опускает голову и кивает. – Да, хорошо, – Саске всё-таки вновь поднимает на него глаза и улыбается так тепло, что сердце щемит, – спокойной ночи, нии-сан. И когда Саске скрывается за дверью своей комнаты, Итачи шепчет совсем тихо в пустоту пространства: – И тебе спокойной ночи, любовь моя. Итачи чувствует себя лучше – он искренне хочет в это верить. Но сил в его теле от этого почему-то больше не становится. Каждый день существовать всё так же тяжело. Каждый день всё так же в тягость. С каждым днём он всё острее ощущает собственное бессилие. Теперь это бессилие становится более ощутимым и для всех остальных. В университете ему сделали очередной выговор с угрозами о том, что такими темпами он скоро вылетит из университета и скатится ниже некуда – как будто бы ему было куда. Как будто бы он и без того не валялся сейчас где-то на дне сточной ямы. Когда он вернулся домой, отец выглядел еще более хмуро, чем обычно. Отец смотрел на него тяжело и подавляюще, но его взгляд огибал Итачи, он не был способен его под себя прогнуть. Он не был способен хоть чему-то его душу взволновать. Отец говорит с едва подавляемой злостью в голосе: – Ты исчерпываешь моё терпение. Говорит, с тихим скрипом отодвигая стул и тяжело поднимаясь из-за стола: – Ты опускаешься всё ниже и ниже в моих глазах. Говорит, возвышаясь тёмной фигурой над смирно стоящим Итачи: – Ты разочаровываешь меня, ты выкидываешь в мусор свой потенциал. Больше отец не говорит ничего – только его ладонь тяжелым ударом опускается на щёку Итачи. В комнате раздаётся звонкий хлопок, голова Итачи откидывается в сторону, но он, впрочем, достаточно быстро возвращает её в прежнее положение. В груди слизистым комком завозился давно сдерживаемый гнев, но тут же потух под гнётом всеобъемлющего безразличия. Итачи только сжал зубы и поднял абсолютно равнодушый взгляд на отца. Ни единый мускул на его лице не дрогнул. Отец позволял себе многое. Позволял себе повышать голос по поводу и без, позволял себе тратить последние деньги на алкоголь, оставляя семью без возможности купить еду, позволял себе ночевать вне дома, доводя мать до истерик. Но никогда он не позволял себе поднимать на кого-то из их семьи руку. Что ж… Видимо, Итачи всё-таки смог его довести. Как же всё равно… Итачи только стирает потёк крови с разбитой губы, взглядом спрашивая, всё ли отец высказал, и потом говорит ровным голосом: – Я всё понял. Говорит, разворачивается и уходит к себе в комнату, пока ему в спину доносится едкое: – Уж очень на это надеюсь. Итачи на эту ситуацию абсолютно все равно – разве что левая половина лица сейчас неприятно болит, но это вполне терпимо, он чувствовал боль и хуже этой. Не всё равно на эту ситуацию оказывается Саске. Потому что Саске – самый сопереживающий на свете мальчик. Потому что у него почему-то за боль Итачи сердце болит в разы больше, чем стоило бы. Иногда Итачи жалеет, что в их доме слишком хорошая слышимость. Саске сидит рядом с ним на кровати, в ужасе раскрывает глаза, осматривая его повреждения, и осторожно водит кончиками пальцев по щеке. Прикосновения приятными электрическими покалываниями порхают по его лицу, и Итачи в блаженстве прикрывает глаза. – Здесь нет ничего страшного, – его голос звучит тихо и устало, – не стоит так волноваться. Итачи опускается спиной на кровать, укладывает гудящую голову на подушку и смотрит теперь на хмурящего брови Саске снизу вверх. Тот подползает на коленях чуть ближе и склоняет свою голову, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. – Это страшно, нии-сан, – говорит он совершенно уверенно, – отец не имеет права… – Это не имеет значения, – перебивает его Итачи, наблюдая, как в бездонных глазах брата вспыхивает огонёк раздражения. – Ещё как имеет, – в его голосе сквозит неприкрытое волнение, он укладывает обе руки теперь на его щёки, оглаживает большими пальцами скулы и приближает своё лицо ближе к его, – всё, что касается тебя, имеет значение, нии-сан, – он выдыхает эти слова почти ему в губы. Итачи пристально смотрит на него, молчит, а Саске трепетно прикрывает глаза, дрожаще вдыхает воздух и опускается к его сухим потрескавшимся губам, прижимаясь к ним поцелуем. У Итачи воздух встаёт где-то в горле. Намерения Саске были абсолютно очевидны и легко отслеживаемы, он мог бы остановить его, он мог бы сам отвернуться, но он… не стал. Он вплетает свои пальцы в волосы Саске, ловит губами его жаркий выдох и целует его в ответ, так и задерживаясь, прижавшись губами к губам в сухом, но безумно тёплом прикосновении. Он целует Саске, и его душа взволнованно шевелится в грудной клетке, просыпаясь от затяжного сна. Итачи приоткрывает губы, чтобы вдохнуть воздух, и Саске на пробу, немного боязливо проводит по ним языком, который Итачи тут же перехватывает и переплетает со своим, руками склоняя голову Саске вбок, чтобы принять более удобное положение. Целовать Саске оказывается слегка больно из-за разбитой губы и саднящей щеки, но на эту боль Итачи сейчас совершенно не обращает внимания. Сейчас он полностью сосредоточен на том, чтобы ловить каждый выдох своего младшего брата, чтобы гладить пальцами кожу его головы, чтобы ласково поглаживать его язык своим. Итачи целует Саске – испивает из его уст жизненные соки, упивается, захлёбывается ими, но всё не может остановиться. Они целуются медленно, трепещуще-нежно, Саске хватается подрагивающими пальцами за его длинные волосы, Итачи ласково перебирает между пальцами его мягкие прядки. И в сердце так тепло, так хорошо, так спокойно, как никогда не было. Его сердце наконец-то полноценно бьётся. Итачи наконец-то чувствует себя живым – а оттого всё с бóльшим упоением прижимается к губам Саске, пока собственная голова кружится и становится по-странному лёгкой. Когда Саске отстраняется, чтобы отдышаться, Итачи наконец-то может в полной мере им полюбоваться. Его щёки очаровательно покрывает неровный румянец, ресницы трепещут, а приоткрытые влажные губы чуть припухли. Его неровное жаркое дыхание разбивается о губы Итачи, пока у него не заканчивается терпение, пока он не чувствует, что начинает задыхаться без этого поцелуя, пока он самостоятельно не прижимает голову Саске обратно к себе. Целовать Саске приятно до мурашек, до онемевших конечностей, до оплетающего голову дурмана безумия. Саске оказывается невероятно чувственным – он отзывается на каждое его прикосновение, он всю свою душу, всего себя в этот поцелуй вкладывает, он сам до дрожи в нём нуждается, сам же им и упивается. Что же он делает?... Почему Саске не противно его целовать? Почему он не боится испачкаться, почему не боится погрязнуть в его грязи? Итачи не понимает. Не понимает и почему сам так легко поддаётся, почему не отталкивает, почему продолжает паразитировать на наивности младшего брата. Почему не защищает, не оберегает его чистоту, как сам себе клялся – наоборот, охотно вцепляется в него измазанными в вязком мазуте пальцами, и мнёт, сжимает, тянет его к себе поближе. До омерзительного эгоистично. До восхитительного правильно. У него всё внутри жжётся, разрывается от света Саске, Итачи собственная жадность убивает. Итачи целует Саске, нежно ласкает его губы, и понимает, что ни за что на свете не сможет его оттолкнуть – он не готов снова разбивать Саске сердце, он не готов снова видеть его горькие слёзы, он слишком слаб для того, чтобы поступать так, как лучше. Его тошнит от собственного эгоизма. Когда Саске всё-таки отстраняется, он выглядит так, словно сошёл с полотна художника эпохи Ренессанса. Солнечный свет золотистыми переливами ложится на его волосы, шея изящно изгибается, губы покраснели, словно от дорогого вина, а глаза сверкают целой бурей разнообразных чувств. Саске прекрасен в каждой из своих черт, идеален в каждой из своих эмоций. Итачи всем своим естеством боится его осквернить. Но оскверняет. На его совести лежит тяжкое преступление, о котором никто в целом мире никогда не узнает. За которое его никто, кроме его же самого самого, не сможет осудить. Саске склоняет свою голову к его плечу, доверчиво прижимается, и, повернувшись удобнее, укладывается рядом. Он сжимает своей тёплой рукой предплечье Итачи, спускается ниже, оглаживает его ладонь по кругу, посылая мурашки по его телу, и переплетает вместе их пальцы. – Всё обязательно будет хорошо, нии-сан, – он говорит тихо, оставляя лёгкий поцелуй на его шее, – потому что я люблю тебя. Сердце Итачи вздрагивает, сердце болезненно сжимается от осознания того, что он не заслужил, совсем не заслужил таких слов от своего прекрасного младшего брата. Глаза начинает мерзко пощипывать, но он отвечает ровно и совершенно спокойно: – Конечно будет, солнце. Но сам он собственным словам не верит. Он хочет поверить всем сердцем, хочет, чтобы слова Саске не вызывали у него настолько болезненного отклика, хочет, чтобы он мог ему отвечать искренне, без переламывания всего себя внутри. Но он не может. Саске притихает, прижимается доверчиво к его плечу сжимает крепче пальцы на его руке, словно боясь, что Итачи сейчас куда-то ускользнёт. Глупый… Итачи бы корни здесь пустил, лишь бы больше никогда с этого места не сдвинуться. Лишь бы больше никогда не отпускать его руку, лишь бы никогда не ощутить вновь холод в том месте, где к нему прижимался Саске. Между их сомкнутыми ладонями приятно покалывает тепло, Саске отогревает его промёрзшее тело, одним своим присутствием поселяет в его душе спокойствие и умиротворение. Так хорошо… Итачи обещает себе, что больше не позволит себе целовать Саске. Но обещание это рушится под просящим взглядом его драгоценного младшего брата, под его осторожными прикосновенями, под его тёплыми выдохами прямо в его губы. Итачи говорит себе – так будет лучше для Саске. Если он отвергнет его, то окончательно сломает своего мальчика, а он не может, нет, только не своими руками… Но в глубине души подаёт голос едкая кислота. Говорит – Итачи ведь сам в нём нуждается. Итачи слишком слаб, слишком безволен чтобы подавлять собственные желания. Слишком безответственен, чтобы заковать себя в цепи и прекратить разрушать свою единственную любовь. Итачи ужасно жаден до света, который со всем рвением отдаёт ему Саске. Итачи вцепляется своими когтистыми лапами в его горло, душит ни о чём не подозревающего младшего брата, пока на его зубах, преломляясь, хрустят искрящиеся лучи. Итачи хочет обрезать Саске крылья и запереть его в своей клетке. Хочет, чтобы Саске больше никогда не видел внешнего мира, хочет, чтобы его свет был только для него одного. Итачи тошнит от собственных мыслей. Он ведь должен искренне желать Саске жизни, должен стать почвой, в которой он сможет прорасти – не паразитом, который вцепился в него и выкачивал все силы, которых было предостаточно, но которые рано или поздно всё равно должны были закончиться. Он не должен позволять Саске исцеловывать костяшки своих пальцев. Но он позволяет. Саске сидит подле него в темноте комнаты, вокруг них витает спокойная тишина. Шелковистый свет луны пробивается сквозь окно, он красиво обтекает Саске, но совсем не цепляет оставшегося сидеть в тени Итачи. Руки Саске – тёплые, ласковые, со всей осторожностью сжимают сейчас его руку, питают жизнью мёртвую кожу. Он гладит его длинные пальцы, едва прикасаясь, проводит по выступающим сквозь истончившуюся кожу костям на запястье. Саске не поднимает взгляд на Итачи – он полностью заворожён соприкосновением их кожи, пленён собственными действиями. Только наблюдает с приоткрытыми губами, меж которых просачивается тёплый воздух и опаляет холодную кожу Итачи. У Саске чуть трепещут ресницы, когда он склоняется ниже, жарко выдыхает совсем близко к его коже и прижимается к ней губами. Итачи едва подавляет дрожь. Под губами Саске – покрытая мелкими трещинками кожа, обтягивающая выпирающие костяшки, под ними гниющая плоть, лезущая зловонием через поры. Саске его гниль любовно сцеловывает, пачкает губы, совсем этого не замечая. Саске совершенно не понимает, что творит со своим старшим братом. Итачи сжимает зубы, сглатывает бьющееся уже где-то у него в глотке сердце, и смотрит, смотрит на Саске безотрывно. Отвести взгляд – великий грех, неминуемая смертельная кара. Саске целует каждую его косточку, спускается вниз по пальцам, прижимается губами к каждой фаланге, пока одной своей рукой скользит на внутреннюю сторону руки и оглаживает чувствительную кожу ладони. Саске целует его руку самозабвенно, отнимает из неё весь контроль, всю силу, заставляя её безвольно обмякнуть. Рука Итачи лишь изредка подрагивает, от неё волнами расходятся мурашки, в ней Саске с каждым поцелуем свою жизнь запечатывает. С каждым оставленным на его руке поцелуем Итачи всё больше просыпается от затяжного сна, в котором он пробыл настолько долго, что уже спутал его с явью. А потом Саске поднимает на него свои бездонные глаза. Глаза, в которых хранится слишком много всего, чтобы это возможно было высказать, глаза, слишком прекрасные, чтобы существовать в этом мире. Он отстраняет свою голову, пока Итачи продолжает неподвижно сидеть, и, всё так же сжимая его руку в пальцах, приближает своё лицо к нему. Соприкосновение их губ выглядит абсолютно естественным и закономерным. Поцелуй рождается из сплетения душ, из отклика сердец и порыва чувств. С поцелуем Саске вливает в него все свои чувства, с поцелуем он помогает оживить и его собственные, которых он долгое время был лишён. Саске знает, что сам Итачи с этим не справится – Итачи себя ненавидит за то, что Саске приходится это знать. Саске сжимает крепче его ладонь, прижимается ближе к его губам, а у Итачи звёздами всё перед глазами искрится, в голове становится абсолютно пусто. Легко и спокойно. Его драгоценный младший брат – его сокровище, красоту которого никому больше не дано познать. Его жизнь, его воздух, его земля под ногами и бескрайнее небо над головой. Итачи нуждается в Саске, нуждается в нём, как в свете солнца, как в мерцании звёзд и безмолвном покровительстве луны. Нуждается в его губах, как нуждается в воде изморенный жаждой пустынный странник. Губы Саске мягкие и тёплые, их хочется целовать целую вечность, их хочется искусать до кровавых потёков, а потом залечить со всей нежностью, хочется… Итачи вплетает свои пальцы в волосы Саске, притягивает его ближе и углубляет поцелуй, улавливая его дрожащий выдох. Саске ужасно чувствительный, ужасно отзывчивый – он гладит его щёки, очерчивает линию его скул и подаётся ближе с таким рвением, что Итачи под его давлением падает спиной на кровать. Но Саске ни на секунду не отрывается от его губ, он склоняется над Итачи, всё так же удерживая его лицо в своих руках, и перекидывает одну ногу через его тело для большего удобства. – Нии-сан, – шепчет он в его губы, шумно пытаясь отдышаться, – я люблю тебя. – И я тебя, солнце, – со всей нежностью в голосе отвечает ему Итачи, продолжая поглаживать пальцами кожу его головы, – больше всего на свете. Итачи хочет уже притянуть Саске обратно к себе, но он не поддаётся, смотрит на него внимательным взглядом чёрных глаз и задумчиво хмурит брови. – Тебе ведь… – Саске взволнованно выдыхает, решаясь высказать то, что так сильно его тревожило, – тебе ведь не стало лучше, нии-сан. Саске не спрашивает – утверждает. Итачи чувствует себя ужасно неловко от его проницательности, но отрицать очевидное он смысла не видит, поэтому только легко кивает головой. – Но я могу тебе помочь, правда, нии-сан, – он говорит с ноткой отчаяния в дрожащем голосе, его глаза блестят глубокой печалью, – если бы ты… если бы ты мне доверился… Саске дышит шумно и часто, Итачи чувствует, как его пальцы дрожат, чувствует, как сильно бьётся его сердце, но продолжает молча лежать, ожидая, когда он решится продолжить. – Если ты мне доверишься, нии-сан, если ты сможешь… то вместе мы обязательно со всем справимся, и ты… – он судорожно вдыхает воздух, сдерживая подступающие от слишком большого количества эмоций слёзы, – ты сможешь почувствовать себя хорошо. И у нас с тобой всё станет хорошо. Ты веришь мне, нии-сан? Саске заглядывает в его глаза откровенно-открыто, с распахнутой душой, с вывернутыми наружу чувствами, и Итачи теряется в его взгляде, у него у самого сердце болезненно сжимается. Он смотрит Саске в глаза внимательно, взгляд не отводит, не моргает – не смеет даже мгновение упустить. Потому что в глазах Саске – целая Вселенная из невысказанных слов и тонких переплетений его чувств. В них – твёрдая уверенность и отчаянное желание помочь. Итачи смотрит в его глаза – налюбоваться красотой его души не может, смотрит, и отвечает, больше не смея сомневаться в своих словах: – Я верю тебе, Саске.