адъютант

Ги-хун проиграл. Фронтмен одержал победу. Во всяком случае, так это ощущалось в первое мгновение. Когда Ги-хуну - Сон Ги-хуну из Ссанмундона- пришлось сдаться. Принять тот факт, что система оказалась сильнее. Осознать, что Игры действительно нельзя остановить, как бы он не старался. Ощутить свою немощность и неспособность спасти близких людей. Проглотить предательство, которое раскрылось, когда Фронтмен снял маску, а за ней оказался Ён-иль. Вернее, это был не Ён-иль. Того приятного и преданного мужчину в самом деле убили где-то в разгаре мятежа. Убили, и остался только хладнокровный Фронтмен с лицом Ён-иля, тщательно скрываемым за черной маской. Дурацкой маской, как считал Ги-хун. Хван Ин-хо. Так звали его на самом деле Ги-хуну пришлось впитать это в себя. Процедить сквозь боль и отчаяние.Смириться с тем, что он повелся на такую очевидную ложь и потерпел поражение. Фронтмен не просто издевался над ним, сидя где-то в своей комнате. Конечно, это было бы слишком легко и слишком неинтересно: в Игры вернулся прошлый победитель, нельзя было оставить это просто так. В конце концов, Игры нужны, чтобы развлекать ВИПов. Поэтому Ведущий пошел играть с ним. Он притворялся его другом, его товарищем, человеком, которому можно было доверить не только план по остановке игр, но и свою жизнь. И это всё оказалось одной большой манипуляцией. Продуманной и болезненной. Кроме того,ему пришлось принять ещё одну непростую правду:он больше не мог сопротивляться. Он не смог отказать Ин-хо, когда тот предложил ему место рядом с ведущим. Ассистент. Напарник. Второй ведущий. Адъютант. Фронтмен не пытался убить Ги-Хуна: в этом не было никакой необходимости после того, как мужчина был уничтожен морально.Пожары его рвения были потушены, чувства притупились, убеждения медленно распались на части.Физическая оболочка не могла навредить--они оба поняли это, когда в развязке рукопашной драки тело Ги-хуна, обмякшее и отчаявшееся, упало на колени перед огромным экраном. Он видел, как умирали дорогие ему люди. Как от ужаса и страха кричали невинные игроки, слёзно умоляли солдат пощадить их. Он видел, как после всего, люди снова проголосовали за продолжение игр. Ин-хо не ставил перед собой целью сделать Ги-хуна со-ведущим, наоборот, он хотел предложить отправить его домой, при условии, что тот никогда больше не появится на острове. Уедет куда подальше, может, как изначально и планировалось. Представит, что это был сон. С неприятным для него сюжетом, оборвавшимся где-то на моменте кульминации. Но Ин-хо понимал, что это бесполезно.Бесполезно отпускать мужчину просто так.В лучшем случае Ги-хун бы пришел в себя и, вновь разгневанный,нарушил бы условие и вернулся в Игры еще один раз, чтобы что-нибудь изменить (и, вероятно, потерпел бы неудачу). В худшем случае -покончил бы со всем раз и навсегда, оставляя за собой лишь опустевший мотель и стопку из денежных пачек. Тайные документы из архивов игры, которые никто и никогда не увидит и в которых он числится победителем. План по спасению людей из бесчеловечной ямы, так никогда и нереализованный… …И разбитое сердце дочери, уже после того, как до нее дойдет новость о самоубийстве никудышного отца. Фронтмен справлялся и без напарника, более того, у него уже были люди, на которых можно было положиться в вопросе организации игр. Не было никакой веской необходимости ставить рядом с собой еще одного человека,тем более того,кто несколько лет отчаянно пытался разрушить Игры. Но Ин-хо не мог оставить Ги-хуна в таком положении. Ведущий как никто другой знал, что сторона, отнявшая у него прежние смыслы, может дать новые. Заполнить пустоту внутри. Тем более... тем более, было ещё кое-что. Для них обоих. Что-то более глубокое, прятавшиеся за торжеством победы над убеждениями Ги-хуна. Что-то глубже, чем то скрытое сочувствие к утратившему смыслы мужчине. Что-то сложнее, чем ненависть к Ведущему. Что-то закопанное в недрах этой безумной одержимости, вдали от всей этой идеи остановить кошмар. Ин-хо не мог так легко отпустить его. Ги-хун не мог взять и уйти. И вот он здесь - стоит в комнате Фронтмена перед зеркалом в белом костюме. За исключением цвета, его наряд напоминал те вещи, которые носил Ведущий: такое же пальто, слегка поблескивающее при свете, с огромным капюшоном; перчатки на руках, строгие брюки и туфли. Талию изящно подчеркивал белоснежный пояс. Оставалось лишь надеть маску. Такую же дурацкую, как у Ин-хо. Ги-Хун посмотрел на себя.Лицо его было уставшее, и освещение в комнате лишь сильнее акцентировало внимание на всех его морщинах, темных кругах под глазами.Где-то виднелись ссадины. Во взгляде больше не читалось то пламя, та ярость и страстное желание изменить устои. Он был опустошен. Красные волосы –он снова покрасился, что удивило Ин-Хо, но как ни странно, тот не осуждал – растрепались, и попытки аккуратно их уложить не увенчались успехом.В целом, какая разница? Под белоснежным капюшоном никто не заметит. Дверь в комнату распахнулась - и туда грациозно зашел Ведущий. Он сцепил свою маску, подходя ближе к зеркалу.Вид у него был как всегда собранный. –Ты знаешь.. Белый не самый практичный цвет для такого,– Ги-Хун хмыкнул, на мгновение обернувшись в сторону партнера. Он задумался, стоит ли уточнять, о чем речь.– Тебе ведь приходилось убивать, правда? Тяжело будет отстирать это. Ин-хо сухо усмехнулся,но в голосе проскользнула едва уловимая грусть. Как будто бы Ги-хуна действительно должны были волновать такие вещи, как практичность новой одежды. – Не думаю, что тебе стоит об этом беспокоиться.. Ты не обязан делать ничего такого, если этого не потребует безопасность, ты знаешь. Пусть солдаты выполняют свою работу. Расслабься. Не стоит беспокоиться. Ну, само собой. Руки Ги-хуна всё равно по локоть в крови, и будут пачкаться снова и снова, даже если белый костюм останется при этом нетронутым. Он хорошо выучил этот урок: не обязательно наводить дуло пистолета на человека, чтобы в итоге оказаться его убийцей. Мужчина снова посмотрел на отражение, и он практически мог это увидеть: алые пятна растекаются по белым хлопковым рукавам, впитываются, проникают под ткань. Окрашивают его собственную кожу, остаются там навсегда. Ничто не способно смыть эту кровь. На мгновение он даже почувствовал этот металлический запах. Стало дурно. – Не переживай о костюме, Ги-хун,– из размышлений его вывел голос Ин-хо.– Это не главное. Ему в самом деле не стоило цепляться за это - в конце концов, одежда не имеет значения в тот момент, когда позади тебя сгорают мосты. Раздался звонок. Ин-хо надел свою маску, после чего быстро поднял трубку. – Говорит Ведущий, - механизированный голос, безупречный английский акцент. Ги-хуну, должно быть, тоже придется научиться так говорить, рано или поздно. - Да, конечно. Я и мой Адъютант будем ждать. "мой" Вот оно. Связь между ними. Невидимая, но такая необъяснимо крепкая и неразрывная. Связь, которая появилась на почве двух вражеских сторон, но охватывала гораздо больше: общую боль, общие потери, общее поражение. Их идеалы, такие разные, на самом деле являлись продолжением друг друга. Вера в человечность, перетекающая в чувство собственной ничтожности, на месте которого позже возникло желание мести и правосудие. Месть и правосудие сменяется пустошью. На место пустоши приходит идея о том, что человечности в людях не осталось. Они оба, в конечном счете, так похожи. И это не могло не притягивать. Их связь тянулась алой, окровавленной нитью. Разойтись было невозможно. Ин-хо осторожно подошел к Ги-хуну. Взглянул на лицо партнера, словно пытаясь прочитать, о чем тот думал. Его рука коснулась руки мужчины. – ВИПы скоро будут здесь, Ги-хун. – он мягко провел большим пальцем по белой перчатке. Аккуратно сжал чужие пальцы. – Нужно их встретить. Нам пора. Адъютант кивнул. В помещении повисла недосказанность, но сейчас уже не было времени разбираться, какие слова им стоило сказать друг другу. Они направились к выходу. Ведущий вывел его из комнаты.