Твое имя — моя песня

Марк сидел в студии, окружённый приглушённым светом ламп и разрозненными листами с текстами, которые он даже не помнил, когда писал. Воздух был густым от несказанных слов, от музыки, которая рвалась наружу, но никак не могла оформиться в нужные ноты. Он провёл рукой по волосам, вздохнул и, поднеся пальцы к клавишам, попробовал сыграть что-то новое. Но снова. Снова и снова его руки находили одни и те же аккорды, одну и ту же мелодию. Глупо было бы отрицать очевидное. Эта песня тоже о нём. Он закрыл глаза, позволяя себе ненадолго вернуться в воспоминания, которые так часто преследовали его. Они сидели на крыше. Было тепло, но ветер всё равно прохладно касался кожи. Город шумел где-то внизу, огни реклам мелькали вдалеке, но для них тогда существовало только это место, только этот момент. — Ты правда думаешь, что можешь стать музыкантом? — произнёс Донхёк с улыбкой, глядя в небо, словно там, среди звёзд, был ответ на его собственный вопрос. Марк опустил голову, пальцы сжали ткань его брюк. Он не знал, что сказать. Потому что да, он думал. Он верил. Но страх ошибиться всегда жил где-то внутри. — Не знаю… Может, и не смогу, — наконец пробормотал он, едва слышно. — Но я хочу попробовать. Хочу писать такие песни, что… что люди почувствуют то, что я чувствую. Донхёк засмеялся. Лёгкий, тихий смех, тёплый, как тот вечер. — Ты всегда такой серьёзный, когда говоришь о музыке, — он бросил взгляд на Марка, чуть склонив голову набок. — А вот смеяться ты тоже умеешь? Марк поднял на него глаза. Ему хотелось сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Потому что Донхёк смотрел на него так, как будто действительно хотел услышать ответ. Так, как будто музыка в нём была чем-то, что стоило услышать. И тогда Марк понял, что именно этот человек слышит его лучше, чем кто-либо другой. Прошлое отступило, когда Марк снова оказался в студии, один на один с клавишами, с той же мелодией, которая никак не отпускала его. Он вздохнул, приложил ладони к лицу и чуть сжал виски. — Дурак, — пробормотал он сам себе. — Если ты про себя, то спорить не буду, — раздался знакомый голос от дверей. Марк вздрогнул и резко обернулся. Юта стоял, прислонившись к косяку, с прищуренным взглядом и привычной полуулыбкой. В руках — стакан кофе, пахнущий чем-то карамельным. — Ты опять закопался в своих мыслях? — спросил он, заходя внутрь и усаживаясь на диван. Марк не ответил сразу. Он вздохнул, снова пробежался пальцами по клавишам, будто проверяя, жива ли ещё музыка в его руках. — Всё нормально, — сказал он спустя пару секунд. — Просто не выходит новая песня. Юта хмыкнул, отхлебнул кофе и усмехнулся: — Ага. А то, что ты выглядишь так, будто не спал неделю, это тоже из-за песни? Марк неуверенно улыбнулся, но промолчал. Юта всегда видел его насквозь. От него не скрыть того, что на самом деле сидит в голове. — Давай угадаю, — продолжил Юта, наблюдая за ним. — Опять думаешь о прошлом? О ком-то, кто заставляет тебя писать музыку? Марк сжал губы. Он ненавидел, насколько Юта прав. Насколько легко он читает его мысли. — Это неважно, — буркнул он, но Юта лишь закатил глаза. — Конечно. Потому что неважные вещи не превращаются в мелодию, которую ты не можешь выбросить из головы, — он поставил стакан на стол и скрестил руки на груди. — Марк, ты знаешь, что если не скажешь это вслух, оно будет просто грызть тебя изнутри, да? Марк устало выдохнул. Ему хотелось что-то сказать, но вместо этого он снова нажал на клавиши. И в тишине студии, под мягкий свет ламп, та самая мелодия снова наполнила пространство. Юта слушал молча. Он не был человеком, который лез бы в чужие дела без спроса, но и делать вид, что ничего не замечает, тоже не умел. — Это хорошая песня, — сказал он наконец. — Грустная. Но хорошая. Марк кивнул, но не поднял глаз. Он сам знал, какой она получилась. Он знал, что она снова про него. Юта вздохнул и, чуть наклонившись вперёд, опёрся локтями о колени. — Он её слышал? Вопрос прозвучал просто, без нажима, но Марк почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. — Я… не знаю, — пробормотал он, сцепив пальцы в замок. Юта покачал головой. — Ты знаешь. Ты просто не хочешь об этом думать. Марк сжал челюсть. Он знал. С того момента, как песня начала набирать популярность, с тех пор, как комментарии и сообщения заполонили его телефон, он чувствовал этот страх — страх, что однажды среди всех этих людей будет тот самый человек. Тот, кто узнает в этой песне себя. — Ты хочешь с ним поговорить? — спросил Юта, не сводя с него внимательного взгляда. Марк резко вскинул голову, но тут же отвёл глаза. — Зачем? — голос его прозвучал тише, чем он хотел. Юта фыркнул. — А ты как думаешь? Марк промолчал. — О, боже, — Юта закатил глаза и откинулся на спинку дивана. — Ты правда думаешь, что можешь просто игнорировать это? Просто писать песни и притворяться, что всё в порядке? Марк раздражённо вздохнул. — Это уже неважно, Юта. Всё давно прошло. — Конечно, прошло, — насмешливо произнёс Юта. — Поэтому ты сидишь тут, снова пишешь о нём и выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. Марк провёл ладонью по лицу. Он устал. — Я просто… не знаю, что сказать, — наконец признался он. Юта некоторое время молчал, а потом вдруг поднялся, подошёл к Марку и хлопнул его по плечу. — Скажи хоть что-то. Потому что если ты не сделаешь этого, однажды станет слишком поздно. Марк поднял на него уставший взгляд. — А если уже поздно? Юта улыбнулся — мягко, без издёвки. — Тогда тебе нечего терять. Он развернулся и направился к выходу. — Подумай об этом, — бросил он напоследок, прежде чем исчезнуть за дверью. Марк остался один. В тишине студии, среди разрозненных листов с текстами, он снова опустил руки на клавиши. И в этот раз музыка звучала как ответ. Марк провёл ладонями по лицу, закрывая глаза. «Скажи хоть что-то». Как будто всё было так просто. Сколько раз он пытался? Сколько раз набирал сообщение, стирал, набирал снова, а потом оставлял телефон на прикроватной тумбочке, делая вид, что этого желания не существовало? Сколько раз включал голосовые заметки, думая записать что-то, что могло бы передать все его мысли, но в итоге молчал? Пальцы снова нашли знакомые аккорды, и музыка окутала комнату. Эта песня тоже о нём. Неважно, сколько времени прошло, сколько раз он пытался вычеркнуть его из головы — всё, что выходило из-под его пальцев, неизменно возвращалось к нему. Марк поднял голову, взгляд упал на телефон, лежавший рядом. Он думал, что уже привык к этому. К тому, что Донхёка нет в его жизни. Но стоило задуматься о том, что он действительно мог услышать песню — узнать её, узнать себя в каждом слове — как в груди сжалось. Телефон запищал, заставляя его вздрогнуть. Новое уведомление. «[Имя из контакта удалено] отметил твою песню в истории». Пальцы замерли в воздухе. Сердце сорвалось в бешеный ритм. Нет. Нет, нет, нет. Марк смотрел на экран, боясь дышать. Это ведь могло быть совпадением. Правда? Но когда он нажал на уведомление и увидел, как в сторис играет его песня — та самая, что так долго рвалась наружу, — сомнений не осталось. В кадре мелькнул стакан с кофе, размытый свет уличных фонарей, а внизу — строка из текста: «Ты всегда был хорош в музыке, Марк. И в том, чтобы прятать чувства». Рука задрожала. Эти слова. Он помнил, как они прозвучали в ту ночь. Помнил, как сердце сжалось, когда Донхёк посмотрел на него так, будто видел насквозь. Пальцы сжали телефон до боли. — Чёрт… Юта был прав. Поздно? Или ещё нет? Марк сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями. А потом, прежде чем успел передумать, нажал на кнопку вызова. Гудки. Один. Второй. Третий. И прежде чем четвёртый успел сорваться с динамика, голос в трубке заставил его замереть. — Марк? И всё вдруг стало реальным. Телефон в руке был раскалённым, будто впитывал жар от ладони. Или, может, это пальцы дрожали так сильно, что казалось — пластик плавится. Звук голоса на другом конце был настолько знакомым, что он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Глухо. Неуверенно. Словно Донхёк не верил, что это происходит на самом деле. Марк открыл рот, но язык словно сковало, мысли спутались, а грудь пронзило странное ощущение — тяжёлое, липкое, болезненное. Тихий шум где-то вдалеке — уличный гул, всплески разговоров, далёкий ритм чьей-то музыки, растворённый в прохладном воздухе. Донхёк не был дома. Этот факт уколол сильнее, чем должен был. — Это… случайность? — голос едва дрогнул, но Марк услышал. Привычно тёплый тембр звучал иначе — осторожно, с приглушённой настороженностью, словно Донхёк боялся услышать ответ. Марк сжал телефон в пальцах так, что побелели костяшки. Он мог бы сказать «да». Мог бы солгать. Мог бы сбросить звонок, сказать, что ошибся номером, что его рука дрогнула, что это нелепая случайность. Но… — Нет, — голос дрогнул, вырываясь из горла слабым, почти неуверенным выдохом. Тишина. Она была мучительно долгой. Он слышал дыхание. Своё, его. Звучало так, будто они стояли рядом, не разделённые километрами и временем. — Тогда… — Донхёк замер, а потом спросил, медленно, будто стараясь нащупать баланс между ожиданием и страхом. — Почему? Почему? Марк закрыл глаза, склонив голову. Грудь жгло. Сердце выбивало сбитый ритм. Почему? Потому что эти песни не давали покоя. Потому что голос Донхёка всё ещё звучал в его голове. Потому что каждый аккорд, каждый риф снова и снова возвращали его назад, даже если он отчаянно хотел идти вперёд. Потому что… — Я увидел сторис, — тихо сказал он, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Эти слова… Он не договорил. Не смог. Но Донхёк понял. Марк это знал. Именно поэтому в ответ он услышал лишь долгий, протяжный вздох. — Ты понял их, да? — голос был чуть тише, чем раньше. Словно Донхёк говорил не ему, а самому себе. Словно не надеялся на этот ответ. Марк прижал пальцы к переносице, закрывая глаза. — Да. Он услышал тихий, почти невесомый смешок. — Хоть теперь, — выдохнул Донхёк, с мягкой горечью. Марк стиснул зубы. Слишком поздно. Слишком правильно. Слишком больно. — Ты всегда был хорош в музыке, Марк, — голос Донхёка стал тише, теплее, но не менее тяжёлым. — И в том, чтобы прятать чувства. Это кольнуло. Резко. Глубоко. До самого нутра. Марк прикусил губу, сдерживая рваное дыхание. — Если бы я тогда знал, что сказать… — голос сорвался. — А если бы знал? Простой вопрос. Но внутри всё затрещало по швам. Он вспомнил ту ночь. Ветер. Огни города. Как Донхёк смотрел на него. Как ждал. А он молчал. Он мог бы сказать всё. Мог бы не потерять. Но он промолчал. — Если бы знал, — выдохнул Марк, голос звучал едва слышно, — я бы не позволил нам потеряться. Снова тишина. А потом — тихий, едва уловимый смех. Смешок. Тёплый, но глухой. — Ты знаешь, что делаешь? Нет. Но он не мог больше молчать. — Я хочу попробовать. Ответ прозвучал быстро. Слишком быстро. Донхёк не ответил сразу. Марк услышал движение, шум шагов, звук открывающейся двери. — Тогда… приезжай. Грудь резко сжалась. — Куда? — Ты знаешь. Чёрт. Он знал. Адрес. Дом. Там, где всё началось. Марк закрыл глаза, задержал дыхание. А затем, прежде чем успел испугаться, уже тянулся за курткой. --- Это случилось не внезапно. Трещины появлялись постепенно — незаметные, едва ощутимые, но всё же разрастающиеся, пока не стали пропастью. Донхёк чувствовал это первым. Как Марк становился тише. Как его смех звучал реже. Как в глазах, где прежде было столько огня, поселилась тень. Сначала он думал, что это просто усталость. Что Марк сам расскажет, когда будет готов. Что не стоит давить. Но время шло, и становилось только хуже. Марка как будто отдаляло что-то невидимое. Как будто между ними протянулись невидимые стены, за которыми он прятался. А потом наступил тот вечер. — Ты всё время где-то в своих мыслях, — сказал Донхёк, опираясь на дверной косяк и глядя, как Марк листает какие-то записи. Тот даже не поднял голову. — Просто… устаю. Ответ звучал пусто. Так же пусто, как последние недели их разговоров. Донхёк медленно выдохнул, шагнул ближе. — Это не просто усталость. Марк сжал ручку в пальцах, будто та могла дать ему ответы. — Всё нормально. — Нет. Голос Донхёка был мягким, но твёрдым. Он сел рядом, внимательно вглядываясь в лицо Марка. Тот вздрогнул, но не отвернулся. — Скажи мне правду. Марк молчал. — Ты… — Донхёк сглотнул, но продолжил. — Ты больше не хочешь быть со мной? Они замерли. Марк посмотрел на него. И Донхёк увидел в этих глазах всё. Растерянность. Страх. Желание сказать «нет». И осознание того, что это будет ложью. Воздух между ними стал вязким, почти осязаемым. Марк открыл рот, но слова застряли в горле. И в этом молчании был ответ. Донхёк почувствовал, как что-то холодное разливается внутри. Он ждал, что Марк скажет хоть что-то. Хоть слово. Но тишина только тянулась. Тогда Донхёк опустил голову, медленно кивнул. — Понял. Он встал. Марк не остановил его. Не дотронулся. Даже не вздохнул. И это было хуже любых слов. Когда Донхёк закрыл за собой дверь, он надеялся, что услышит, как Марк зовёт его. Но за дверью было только молчание. В тот вечер они не поссорились. Они просто замолчали. А потом Донхёк ушёл. А Марк так и не позвонил. Не потому что не хотел. А потому что боялся услышать, что теперь — уже слишком поздно. --- Дверь хлопнула за спиной, когда он шагнул на улицу. Ночной воздух был прохладным, но этого холода он не чувствовал — внутри все горело, пульс отбивал неистовый ритм, как будто сердце пыталось вырваться наружу. Дорога казалась длиннее, чем он помнил. Или, может, это его ноги были слишком тяжелыми? Каждый шаг отзывался в груди, каждым вдохом он впитывал напряжение. Донхёк. Его голос всё ещё звенел в ушах, эхом разносился по мыслям. "Тогда… приезжай." Это было приглашение. Это было испытание. А может, это был шанс. Он ехал быстро, но казалось, что не двигается вовсе. Фары автомобилей, уличные фонари — всё расплывалось, превращаясь в череду неразличимых огней. Пальцы сжимали руль так крепко, что начали неметь. Когда знакомый район появился перед глазами, внутри что-то дернулось. Дом выглядел так же, как и в памяти, но сейчас он казался чужим. Или, может, это он сам стал чужим. Свет горел в окне. Марк остановился у ворот, задержал дыхание. — Ну же, — тихо выдохнул он, прикрывая глаза на мгновение, прежде чем заставить себя двинуться дальше. Короткий звук дверного звонка эхом отозвался в груди. Шаги за дверью. Секунды тянулись мучительно медленно. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Донхёк стоял на пороге. Они смотрели друг на друга, и Марку вдруг показалось, что время остановилось. Всё внутри него сжалось. Тёмные глаза, в которых отражался мягкий свет из квартиры, внимательно изучали его лицо. Не было ни удивления, ни раздражения. Только тихая, пронзительная сосредоточенность. — Ты пришёл, — наконец сказал Донхёк. В голосе не было упрёка. Только факт. Только признание. Марк сглотнул. — Ты позвал меня. Донхёк чуть склонил голову набок, уголки губ дрогнули. Это могло бы быть улыбкой, если бы не было таким грустным. — Заходи. Он отступил в сторону, и Марк сделал шаг вперёд, пересекая ту невидимую черту между прошлым и тем, что могло бы стать их будущим. Дверь закрылась за спиной мягким щелчком, отрезая его от улицы, от ночного холода, от сомнений, которые преследовали до последнего момента. В воздухе висел едва уловимый запах — что-то тёплое, может, чай или остатки ужина, но поверх этого чувствовалось другое. Что-то, что всегда ассоциировалось только с Донхёком. Он стоял чуть поодаль, опираясь на дверной косяк, не делая никаких лишних движений, просто наблюдая. В свете настольной лампы его черты выглядели мягче, но Марк знал — это было обманчиво. В глазах скрывалось слишком много всего: ожидание, осторожность, тень эмоций, которые он не пытался скрывать, но и не спешил озвучивать. — Ты промок, — спокойно заметил Донхёк, скользнув взглядом по его волосам, куртке, с которой всё ещё капала вода. Марк только теперь осознал, что пока он добирался сюда, начался дождь. Возможно, он начался ещё раньше, когда он в спешке выскочил из дома, но тогда ему было не до этого. — Не заметил, — выдохнул он, сглатывая сухость в горле. Донхёк покачал головой, будто в неверии, а потом развернулся и ушёл вглубь квартиры. Марк остался на месте, не двигаясь, всё ещё ощущая в себе напряжение, скопившееся за эти месяцы. Когда Донхёк вернулся, он держал в руках полотенце. — Держи, — сказал он просто, протягивая его. Марк посмотрел на него, затем на полотенце, затем снова на него. Это было так привычно. Так по-домашнему. Словно не было всей той боли, всех этих месяцев разлуки, всех слов, которые так и не были сказаны. Он взял полотенце, слабо кивнув, и промокнул волосы, чувствуя, как в груди снова поднимается ком. — Ты ведь знал, что я приду, — тихо сказал он, поднимая на Донхёка взгляд. Донхёк не ответил сразу. А потом: — Да, — коротко. — Почему? Его губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке, но глаза оставались серьёзными. — Потому что ты написал эту песню. Марк замер. Ему не нужно было уточнять, о чём речь. Он знал. Чёрт, он всегда знал. И теперь это признание висело между ними, словно недосказанная мелодия, которая всё ещё искала свой финальный аккорд. — Что теперь? — едва слышно выдохнул он. Донхёк смотрел на него долго. А потом сказал: — Давай начнём с того, что сядем. Они сели на диван, на противоположных концах, будто бы оставляя между собой пространство для тишины. Марк сжал полотенце в руках, ощущая, как оно стало влажным от его волос. Он бросил короткий взгляд на Донхёка, пытаясь разгадать, что тот чувствует. Тот сидел расслабленно, но глаза говорили больше, чем его поза. — Ты ведь злишься, да? — Марк нарушил тишину, голос был тихим, почти неуверенным. Донхёк медленно моргнул. — А ты хочешь, чтобы я злился? Марк сглотнул, сцепив пальцы между собой. — Я не знаю, — честно признался он. — Тогда зачем ты здесь? — Донхёк склонил голову, изучая его взглядом. Марк глубоко вдохнул. — Потому что не могу не быть здесь. Он почувствовал, как Донхёк чуть напрягся, но тот быстро взял себя в руки. — Ты думаешь, что одного желания достаточно? Марк опустил взгляд. — Я не знаю, что мне делать, Донхёк. Я просто... Я просто хочу исправить это. Наступила пауза, затянувшаяся настолько, что Марк почти решился заговорить снова, но тут Донхёк тихо вздохнул. — Это не так просто, Марк, — его голос был мягким, но с оттенком усталости. — Ты знаешь это. — Я знаю. Донхёк провёл рукой по волосам, откидывая прядь со лба. — Я слышал эту песню, Марк. Слышал каждую строчку. Марк поднял на него глаза. — И? Донхёк смотрел прямо на него. — И я не знаю, что мне с этим делать. Глухой ком сдавил грудь. — Но ты позвал меня, — выдохнул Марк. — Я позвал, — Донхёк кивнул. — Потому что хотел услышать от тебя всё, что ты не сказал тогда. Марк крепче сжал руки. — Тогда слушай, — тихо произнёс он, чувствуя, как внутри что-то дрожит, но больше не хочет прятаться. Он посмотрел в глаза Донхёка. — Я был дураком. Я... я боялся. Боялся, что не справлюсь. Боялся, что не достоин. Боялся, что всё испорчу. И в итоге я и правда всё испортил. Донхёк молчал, но он слушал. — Но я никогда не переставал думать о тебе. Никогда, — голос Марка дрожал. — Даже когда убеждал себя в обратном. Он замолчал, переводя дыхание. Донхёк смотрел на него долго. А потом, медленно, он поднял руку. И, прежде чем Марк успел что-то сказать, кончики пальцев мягко коснулись его щеки. — Тогда почему ты пришёл только сейчас? Марк чувствовал, как сердце бьётся слишком быстро, как дрожат кончики пальцев, как дыхание становится тяжёлым. Он не знал, как справиться с этим, но знал, что отступать больше нельзя. Донхёк не убирал руки. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно обжигало. Обжигало сильнее, чем любая боль, чем любые слова, которые Марк слышал раньше. Он не мог пошевелиться. Он просто сидел и смотрел в глаза Донхёка, а тот смотрел в ответ, пристально, глубоко, будто пытался заглянуть прямо в душу. — Почему ты пришёл только сейчас? — повторил Донхёк, голос его звучал тише, но в нём было столько эмоций, что Марк не знал, выдержит ли. Он сглотнул, чувствуя, как сжимается горло. — Потому что... — он сделал вдох, пытаясь собрать мысли, но слова не давались. — Потому что я долго убеждал себя, что тебе лучше без меня. Донхёк моргнул, медленно, будто переваривая услышанное. Его пальцы на секунду дрогнули, но он не убрал руку. — Ты решил за меня? Марк отвёл взгляд, почувствовав укол стыда. — Я думал, что так правильно. — Правильно для кого? — в голосе Донхёка не было злости, но была усталость. Глубокая, тяжёлая. Марк сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Я боялся. Боялся, что если останусь, то только сделаю хуже. — А ты когда-нибудь спрашивал меня, чего я хочу? — Донхёк склонил голову, наблюдая за ним. Марк не сразу смог ответить. — Нет, — прошептал он. — Я просто... Я думал, что ты разочаровался во мне. Донхёк вздохнул. — Ты не давал мне шанса объяснить, что я чувствую. Марк резко поднял на него взгляд. — А что ты чувствовал? Донхёк смотрел на него долго. Так долго, что Марк почти потерял надежду услышать ответ. Но потом Донхёк убрал руку, откидываясь на спинку дивана. — Ты правда хочешь знать? Марк кивнул, даже не задумываясь. Донхёк прикрыл глаза на мгновение, а затем медленно выдохнул. — Я злился. Был обижен. Был сломлен. Я пытался забыть тебя, пытался жить дальше. Марк замер. — И? Донхёк посмотрел на него. — И у меня не получилось. Эти слова ударили сильнее, чем Марк ожидал. Они пронзили его, разбили что-то внутри. — Донхёк... Тот покачал головой. — Ты был моей песней, Марк. И, как бы я ни пытался, я не смог перестать её слушать. Марк провёл рукой по лицу, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. — Я не знаю, можно ли всё исправить, — продолжил Донхёк, его голос был мягким, но твёрдым. — Но если ты здесь, значит, ты всё ещё хочешь попробовать? Марк не дал себе времени на раздумья. — Да. Донхёк медленно кивнул. — Тогда скажи мне. Скажи всё, что ты не говорил тогда. И Марк начал говорить. Говорил долго, сбиваясь, запинаясь, но не останавливаясь. Он рассказывал о страхах, о сомнениях, о боли. О том, как каждое утро просыпался с его именем на губах, как пытался найти в других людях то, что мог дать только Донхёк. Как каждая песня, каждая строка, каждый аккорд возвращали его к тому, от чего он пытался убежать. Донхёк слушал молча. А потом, когда Марк замолчал, истощённый собственными признаниями, Донхёк сделал то, чего он совсем не ожидал. Он протянул руку и накрыл ладонью его пальцы. Тепло, настоящее. — Ты действительно хочешь исправить всё? Марк кивнул, не отрывая от него взгляда. — Тогда начнём с этого. Донхёк сжал его руку, но не слишком. Достаточно, чтобы Марк почувствовал тепло его ладони, чтобы осознал — это действительно происходит. Это не сон, не иллюзия, не запоздалая фантазия, а что-то настоящее. Что-то, что нельзя потерять снова. Они сидели так, не двигаясь, не разрывая этот хрупкий, но важный момент. Марк ощущал тяжесть собственного дыхания, слышал стук сердца, который эхом отдавался в ушах. Донхёк молчал, изучая его взглядом, в котором смешивалось так много всего, что Марк боялся даже попытаться разобрать эмоции по частям. — И что теперь? — наконец спросил Марк, голос его был хриплым. Донхёк чуть заметно сжал его пальцы. — Ты ведь знаешь, что всё не будет просто, да? — повторяя ещё раз Марк кивнул, даже не задумываясь. — Но ты всё равно хочешь? — Хочу. Донхёк вздохнул, убирая руку, но не отдаляясь. — Тогда… оставайся. Простые слова. Но в них было так много скрытых смыслов, так много невысказанного, что Марк едва удержался, чтобы не закрыть глаза, чтобы не позволить этим словам поглотить его полностью. Он остался. --- Время потеряло очертания. Марк не помнил, сколько они сидели в этой гостиной, сколько говорили, сколько просто молчали, вглядываясь друг в друга, будто заново знакомясь. Донхёк рассказал ему о том, что было после их расставания. О тех ночах, когда он не мог заснуть. О песнях, которые Марк написал, о том, как однажды услышал одну из них случайно, проходя мимо открытого окна. О том, как его сердце тогда сжалось, и он впервые позволил себе признать, что скучает. Марк рассказал ему о том, как сам пытался убежать от прошлого. О том, как избегал мест, которые напоминали о нём. О том, как играл на гитаре в пустой комнате, надеясь, что звуки заглушат пустоту внутри. — Ты всегда прятался в музыке, — мягко заметил Донхёк. Марк чуть улыбнулся. — Это единственное, что у меня оставалось. Донхёк долго смотрел на него, а потом поднялся. — Иди сюда. Марк не понимающе моргнул. — Что? Донхёк протянул руку. — Вставай. Марк колебался всего мгновение, но потом всё же вложил свою ладонь в его. Донхёк повёл его за собой. Через коридор, мимо дверей, которые Марк помнил слишком хорошо. Сердце гулко билось в груди, но он не сопротивлялся. Они вошли в комнату, которая когда-то была их общей. И всё здесь было таким же. Те же светильники. Те же книги на полке. Даже плед на кровати лежал так, как Марк его запомнил. — Ты ничего не менял, — прошептал он. Донхёк пожал плечами. — А зачем? Марк посмотрел на него. И в этот момент он понял, что между ними ещё слишком много недосказанного. Слишком много ран, которые не заживут в одну ночь. Но он был готов. Готов попробовать. Донхёк опустил взгляд, потом тихо сказал: — Если ты снова уйдёшь, я не знаю, смогу ли пережить это ещё раз. Марк сжал пальцы в кулак, будто собираясь с силами. — Я не уйду. Донхёк посмотрел на него пристально, будто пытаясь определить — правда ли он говорит. И, похоже, нашёл ответ. Потому что кивнул, отступил на шаг и сказал: — Тогда оставайся.