уличный кот

Намгю липнет к рукам, словно паутина, словно пыль с чердака забивается в лёгкие. Его много и недостаточно одновременно, он похож на уличного кота, просящего ласки, чтобы почесали за сбитым ухом, приносит пойманных мышей и ложится в ногах. Нет, поправляет себя Танос. Уличные коты дикие, злые, им не до ласки, им бы отстоять место под солнцем да выжить в драке с собаками. Те сильнее физически, а ещё у них есть зубы, длинные такие клыки, которые клац — и всё, нет ни кота, ни улицы, ни дома, ни солнца, ни полотенца, ни... — Танос, тебя опять несёт. Да, несёт. Штырит не по-детски, подбрасывает к потолку, туда, где покоцанная старая люстра догорает последней лампочкой. Также горел фингал под глазом 456-го, когда их глупенькая группировка наконец вернулась из своего странствия. Он не помнит, когда они ушли, помнит только, как терял сознание в туалете, а потом окровавленные пальцы Намгю, закрывающие шею. Танос думал, это смертельная рана, и глупо хихикал, захлебываясь кровью. Как он оказался после этого в квартире Намгю — хуй его знает, спросить с пробитым горлом что-то не получалось. Выглядело так, словно уроки в школе закончились раньше, и его отпустили домой с какой-то невыносимо тяжёлой, придавливающей своей важностью контрольной. Намгю — ни черта не ласковый, он вливает в него какие-то горькие лекарства и отказывается целовать в лобик, когда у Таноса начинается бред. Вместо этого закатывает глаза, раздражаясь, что вынужден делить личное пространство с инвалидом, подхватывает оставшуюся в кресте таблетку и уходит в другую комнату. Дрочит, наверное. Танос вот всегда дрочит, когда хочет снять стресс. О том, что главная причина предполагаемого стресса Намгю — это он сам, Танос даже не думает. Кто этого придурка заставлял тащить Таноса к себе, обрабатывать рану на шее, заботиться и кормить, терпеть таносов бред.. — Я люблю тебя, bro, — всхлипывает Танос, губы тянутся к прохладным пальцам Намгю, хозяйничающих на лице, но кот шипит и дёргается, недовольный. В лобик не целуют, к лобику прикладывают холодного мокрого спрута в попытках сбить температуру. Намгю злится — это Танос кожей чувствует. Ну, ещё слышит ядовитое «заткнись, как же ты заебал» и понимает, что до этого момента безнадежно хрипел. Сознание вскоре возвращается, и теперь Танос понимает, что мог бы не притворяться идиотом всю прошедшую неделю, потому что смерть, очевидно, отступила. Пространство вокруг — какая-то маленькая засаленная студия, до отказа забитая хламом и пахнущая лекарствами. — Мы выиграли? — сипит Танос, придерживаясь за горло. Болит, но жить можно. — Нас выгнали пинком под задницу, — поясняет Намгю, не забывая подать стакан тёплой воды. Танос благодарно кивает. — А почему я у тебя? Намгю поджимает губы и отворачивается. Объяснять придурку, что просто не смог бросить его одного, голого, связанного и с дыркой в шее, выше его сил. Да и вспоминать собственные дрожащие руки, набирающие номер скорой помощи, не хочется. Страховка покрывает расходы на лечение. У Чхве Субона не осталось родственников. Как и у него. Может быть, Намгю спросит когда-то, когда торч придет в себя и сможет адекватно разговаривать. Врачи сказали: чудо, что вообще жив. Намгю посчитал: уж лучше бы сдох. А пока они смотрят фильмы, пьют тёплую воду и просто молчат. Танос пытается заговорить, прерывается на резкий кашель и снова замолкает. Намгю говорить с ним не о чем. Карту выдали одну на двоих, может, посчитали, что второму уже ничем не помочь, а может, Намгю не заметил, как потерялась вторая где-то в кустах, когда скорая забирала Таноса на носилках. А потом «на моего друга напали, лица негодяев не запомнил, пожалуйста, помогите». Не было даже мысли кинуть фиолетовое нечто на дороге. Да и похуй. Таносу Намгю всё равно не расскажет — ни о чём из этого. Ему еле хватает закрыть свои долги, так что Таносу пора бы официально признать себя мёртвым, но вот он, живехонький, развалился в апартаментах Намгю и жрёт то, что он приготовил. Намгю не совестно, похрен. Всё равно бы спустили на котики. — Please. — Нет. — Come on, babe. — Я тебе не babe, и если ещё раз так назовешь, получишь в рожу, а не дозу. — Why not? — Антибиотики не справятся с этой хренью и ты подохнешь. — Nope. Почему не babe? Нет, Намгю точно не кот. Та самая сутулая псина, которая зубами клац... Но когда он полулежит, оперевшись на Таноса, потерявшись в сюжете фильма и сонно прикрывая глаза, и неосознанно водит большим пальцем по его коленке, что-то в Субоне трепещет. — Признайся, а ты ведь мой фанат? — лыбится Танос, открывая для себя что-то новое. Девятое чудо света, не меньше — восьмое-то давно найдено. — Специально выследил меня в толпе, да? — М, — мурлычет Намгю. Он снова под дозой, а значит, снова сговорчивый, тёплый и уютный, греет о Таноса пушистый бок. — Так и знал, — посмеивается Субон тихо и осторожно, чтобы не потревожить больную гортань. — Намгю любит Таноса, Танос на scenes. Каждый его трек — как доза в veins, с ним забывает все свои problems. — Отвратительно, худший твой трек, — пространно замечает Намгю. Сейчас он слишком занят, растекаясь серебристой ртутью, чтобы думать. Он замедленно-мягко ударяет Таноса по запястью, наконец-то проваливаясь в сон. Голос, к сожалению, не восстанавливается. И без того низкий, он остаётся чуть хрипловатым, бархатистым, что для рэпера не так и плохо, как думает Намгю. Legend Thanos так вообще в восторге, он собирается выпустить новый альбом и вернуться обновленным. Новый geniusly track Танос почему-то собирается записать в его квартире. Идиот, который чересчур уверен в том, что Намгю не выкинет его, как только деньги закончатся. Они вроде хотели найти MG Coina и вытряхнуть с него необходимую сумму, но никто из них не помнит, не подох ли мерзавец где-то в туалете, когда Намгю закрывал ладонью горло бывшего кумира от его точных ударов, стачивая о вилку пальцы. Вспоминать кажется слишком запарным, заросшим и мшистым, поэтому задача сама собой отходит на второй план, как-то быстро теряется в череде домашних дел. Травка кончается, и Намгю снова дикий, молчаливый, но Танос уже понял, как с этим бороться — он захватывает сожителя в объятия, да так, чтобы кости хрустнули, потому что по-другому голодный, озлобленный уличными драками кот вырывается и царапается. Чувствует, что ещё можно побороться за свободу. Танос не верит ни единому жесту, засасывает вырывающегося в поцелуй по самые разболевшиеся гланды, срывает с языка спасительную таблетку, а потом с Намгю — толстовку. Танос подозревает, что что-то такое уже было на игре, только не так. Быстро, влажно, на грани быть обнаруженным. Он уже целовал Намгю, оглаживая языком душу, с наслаждением вдыхая запах крови и хозяйственного мыла, залазил наглыми руками под футболку с номером 124 и оттягивал штаны спортивного костюма. Явно не на трезвую голову. Кот ластился, тяжело вздыхал и ответно двигал рукой в трениках Таноса. Воспоминания почти стёрлись, поэтому Субону остаётся слизывать их с чужих губ, наверстывать втройне. Намгю после секса лезет обниматься, покорно опускает голову на соседскую грудь, водит пальцами по животу. Он снова приклеивается к шее Таноса с мягкими поцелуями, как будто разрешая себе сейчас всю горячую нежность, что пряталась в нём всё время. — Нам Су, если ты так продолжишь, у меня снова встанет, — посмеивается Танос. И момент прекращается. Намгю мрачнеет и встаёт с кровати, натягивая одежду. Выходит из комнаты. Обиделся. Танос находит его на балконе выдыхающим сигаретный дым. Намгю красив, даже когда тараканы в его голове нещадно душат здравый смысл. — Ну чё ты как girl, — подходит вплотную Танос, сигарета вот-вот прожжёт драную кислотную футболку. Намгю пытается уйти, но Субон цапает его за запястье, неловким движением выхватывая сигарету из пальцев, и подносит её к своим губам. — Дитя малое, — скрипит зубами Намгю, тщетно пытаясь вырваться. — Когда свалишь, Танос? Ты уже вылечился вроде? — Субон. — Чушь. Чушь не чушь, а Намгю первый человек, которому Танос сказал своё настоящее имя. Обычно его узнавали обходными путями, чекали странички в интернете или спрашивали у знакомых. Но Намгю Танос хочет сказать сам. И это о чем-то да говорит. Субон прижимает черного кота к себе, крепко удерживая когтистые лапы, гладит блестящую шёрстку и снова целует, не позволяя отстраниться, сбежать. Может, Танос вытянет из него ещё пару дней вместе, а может, душу. Кто знает. Небо окрашивается в светло-серый, а брошенный окурок затухает на полу балкона. Они почти трезвые, а значит, виски скоро разорвутся на тысячу осколков, и Намгю будет беситься и царапать запястья. А пока... Пока Танос улыбается в поцелуй, как придурок, мечтая лишь о том, что уличный кот когда-нибудь станет домашним.