Нужно нарисовать

Ниннин сидела за своим маленьким столиком, погруженная в процесс рисования. Кисть невесомо парила над мольбертом, с каждым движением добавляя всё больше жизни на холст. Легкие порывы ветра проникали в здание через открытую форточку, смешивая аромат, только прошедшего, ливня с запахом кофе и свежей выпечки. Девушка прикрыла глаза, останавливая руку с кисточкой у мольберта, и начала вслушиваться в мелодию вокруг неё: ветер за окном заставлял листья на деревьях беспокойно шевелиться, создавая приятный шорох, а невзрачный шепот посетителей изредка прерывал гомон кофемашины с тихонькой руганью баристы из-за пролитого молока. В этот момент мир кажется Ниннин действительно живым, таким как надо. Вдохновляющий момент прервал резкий, громкий, режущий ухо скрежет открывшейся двери и тихий звоночек, оповещающий о новом посетителе. Темноволосая девушка стояла посреди прохода, промокшая до ниточки, но улыбающаяся во всю. В левой руке находился ярко-красный зонтик, а в правой — огромная сумка, с каким-то милым брелочком на ручке. На девушке было легкое летнее платье, которое предательски прилипло к стройному телу, а с кед всё стекала вода, оставляя маленькие лужицы на полу. Посетительница неспешно подошла к стойке, темные волосы слегка вились от влаги, а щеки были румяными, словно булочки на витрине. Дожидаясь своего напитка, девушка оглядела уютное помещение. Внутри царила атмосфера тепла и творчества, запах свежей выпечки смешивался с ароматом кофе, создавая идеальную атмосферу для укрытия от дождя. Счастливо улыбнувшись новой «находке», девушка заметила Ниннин за угловым столиком с мольбертом. Сердце посетительницы бешено заколотилось от радости. — Неужели это сама вселенная, словно извиняясь за свои капризы и неожиданный ливень, подарила ей что-то совершенно прекрасное, и такое идеальное? Девушка подошла к прилавку, глаза ярко сверкали от радости, глядя на выставленные сладости. Выпечка выглядела невероятно маняще, сверкая своей золотистой корочкой и огромными ягодами на ней. Всё же внимание девушки привлек последний «круассан с малиной, пожалуйста», который одиноко лежал на краю витрины. Забрав свою порцию счастья и надежды в виде несчастного круассана, она направилась к столику Ниннин. «Привет!» — громко раздалось в голове Ниннин от, подходящей к ее укромному месту, темноволосой. Незнакомка была слишком шумной, как для данного заведения, так и для вечно молчащей Нин. «Меня Жизель зовут, я заметила, как ты рисуешь и не смогла сдержаться, чтобы не подойти», — быстро протараторила Учинага, не дав и слова вставить Ниннин. Перед художницей явилась совсем новая картина, вытеснившая мольберт с недописанной сакурой: ее любимый малиновый круассан, аккуратно поставленный Жизель на стол, и таинственно счастливая незнакомка. «Ниннин», — тихо раздалось из уст красноволосой. Нин задумалась об «а она точно адекватная?» раза два за вечер. Первый — абсолютно промокшая, до белья, девушка весело рассказывала художнице о том, как она специально закрыла зонтик, когда ливень усилился. — Дождь так вдохновляет на новые работы, ты даже не представляешь, или представляешь? Ты когда-нибудь бегала под ливнем, а по лужицам прыгала? Второй — Жизель, без раздумий, съела весь принесенный ею же Ниннин малиновый круассан. «Кажется, ты его мне принесла», — осторожно напомнила Нин, наблюдая, как девушка с абсолютно счастливым лицом откусывает очередной кусочек выпечки. И Жизель замерла, неуверенно посмотрела на пустую тарелку, потом на Ниннин, затем снова на тарелку. — Ой. «Ну всё, теперь я в доле, это будет наш круассан дружбы», — Ниннин неуверенно покачала головой, не сдерживая чеширскую улыбку. Жизель была совершенно неадекватной. И, похоже, Ниннин это начинало нравиться.

***

Прохаживаясь по ночной набережной реки, Жизель восторженно и наивно, будто ребенок, оглядывалась по сторонам, словно впервые видит подобный пейзаж. Ниннин шла рядом, почти ударяясь плечом об плечо Учинаги, скрестив руки на груди, наблюдая за ней с легкой усмешкой. Жизель периодически останавливалась, чтобы рассмотреть отражения ярких огней в воде, вдыхала прохладный воздух полными легкими так глубоко, будто пыталась вобрать в себя каждую каплю этой ночи. Ниннин удивлено покосилась на девушку, когда та в очередной раз, почти что всем весом тела, переваливалась через перила, чтобы рассмотреть отражения в воде. Вроде бы глупые детские поступки, но в них что-то цепляло, что-то, что бешено стучит в груди Нин. «Ты всегда смотришь на мир, вот так?» — ответом прозвучало довольное «угу» и широкая улыбка темноволосой. Ниннин не умела видеть мир таким же красочным, как изображала на своих картинах. Цветы никогда не казались ей настолько живыми, небо — таким же глубоким, а люди — такими же искренними, как под ее кисточкой. Нин отдавала все свои краски картинам, оставаясь серым пятном в своей жизни. Жизель же была большим, слишком красочным, ярким пятном в своей жизни. Казалось, она видела красоту даже в самых мельчайших деталях — в блеклых витринах ночных магазинов, в старых поцарапанных скамейках у набережной, в слегка дрожащем свете фонарей, в вечно угрюмой красноволосой. «Хочешь, научу?» — Ниннин усмехнулась, услышав предложение японки, и опустила взгляд на отражение в реке, куда постоянно смотрела Жизель. В нем виднелись две макушки. Две противоположности, которые, по смешным законам вселенной, прилипнули к друг другу, как магнитики с какой-то поездки. Одна — веселая, сияющая, впитывающая каждую мелочь вокруг с восторгом ребёнка, журналистка. Вторая — сдержанная, тихая, привыкшая прятаться за своими картинами художница. Может, в этом что-то и было. Может, стоит попробовать. «И как ты собираешься меня учить?» — доля сарказма пролетела в тоне Нин, так и не поднявшей к девушке голову. Жизель загадочно, и даже как-то хитро, улыбнулась. Просто подошла ближе, так, что между девушками не осталось и сантиметра личного пространства. Ниннин заметила как в глазах Жизель красиво отражались уличные фонари, как развивалась темные локоны из-за очередного порыва ветра, как она изящно поправляла, вечно спадающую, лямку майки, которая, кстати, не совсем подходила под сегодняшнюю погоду. «Это нужно нарисовать», — единственная мысль, которая крутилась в голове Нин на тот момент. Но раздумья об предстоящей работе Ниннин резко остановила Жизель. «Вот так», — шепнула японка и, прежде чем Нин успела что-то сказать, мягко коснулась её сухих, обкусанных губ своими. Поцелуй был осторожным, тёплым, неуверенным, будто первые пробные мазки кисти на холсте. Ниннин замерла — в груди что-то сжалось, дыхание спуталось с дыханием Жизель. Мир вдруг стал живее обычного, острее, будто обрел новые оттенки. Губы Жизель были тёплыми, мягкими, с едва уловимым вкусом сладкого малинового круассана, который она так беззаботно съела пару часов назад. Ниннин искренне не понимала, как реагировать, но тело само знало, что делать — пальцы медленно потянулись к запястью Жизель, обхватывая то в крепкой хватке, словно боясь потерять. Ветер шептал вокруг, речная вода тихо плескалась о берег, фонари рассыпали тёплый свет, а жизнь Ниннин теряла серые краски, на замену которым приходили яркие, цветные. — Кажется, из Жизель выйдет отличная учительница.