Miss you

Тонкие пальцы опустились на чужую ткань, перекатывая складки между фалангами. —Гермес? Наступает молчание длившееся всего пару секунд, чужая рука так и не покинула плеча, сжимая мягкую ткань накидки —Я знал, что ты придешь. —Ещё бы ты не знал, – говорит Гермес заражаясь смехом, отражающимся от скал и бесчисленных сталактитов, свисающих с потолка. Лицо Бога было неприлично близко к щеке Тиресия, из-за чего на бледной, не видящей многие года солнца коже как никогда чётко ощущалось чужое дыхание. Провидец не видел его лица, но точно знал, что оно улыбается, а крылья за его ушами трепещут, шурша в мягкой тишине подземных просторов. Ладони Гермеса тёплые, приятно скользящие по стройной спине, скрытой за плотной тканью балахона. Они помогают Тиресию не забывать, что в мире все ещё существует нечто живое, тёплое, ярко контрастирующее с пыльными скалами и тёмными пещерами. Тиресий слегка наклонил голову, словно ожидая чего-то, оборачиваясь через плечо. Гермес должен был обнять его со спины, как делал это абсолютно всегда, зарываясь носом в стыки швов капюшона, ища тонкую шею Провидца, чтобы обдать дыханием чужое тело. Но Бог медлил. —Что-то не так? – голос Тиресия стал ниже, тихо доносясь до ушей покровителя воров, маленькой журчащей каплей ударяясь о камни. —Ты скучал? – спрашивает Гермес почти буднично, хотя было заметно, как участилось его дыхание на коже провидца. Богу было не все равно на ответ, пусть тот и пытался скрыть тот факт, что нередкая безэмоциональность задевала его. Скучал ли он? Это вопрос, которым Гермес задавался достаточно часто, спускаясь в глубины царства Мёртвых. Тиресию здесь жутко одиноко. Бог Хитрости, наверное, единственный кто иногда тешит Провидца разговорами, периодически заглядывая к нему, провожая взглядом лодку с ушедшими душами. Гермес смотрел на Тиресия, ожидая ответа, не отрывая взгляд от повязки, ослабевшими полосками закрывающую уже давно не видящие божьего света веки. Иногда Бог задавался вопросами: «Когда в последний раз Тиресий видел свет? Когда его бедную кожу облизывали солнечные лучи? » Теперь он видит яркие блики, ползущие по каменным стенам в отражениях других глаз, других жизней, других исходах, где солнце либо меркнет и исчезает навсегда, либо плавно уходит в закат, обещая вернуться на следующее утро. Руки Гермеса ползли по бокам Тиресия, прощупывая его худощавую фигуру сквозь мантию. Под пальцами чётко прослеживалось очертание мраморных костей. Тиресий был холодный, но в нем все ещё теплилась жизнь, заперта в бренном теле, лишенная удовольствия, смысла, какой-либо цели. Гермес часто задавал себе ещё один вопрос, пополняющий список предыдущих– Почему Провидец ещё не сошел с ума? Смотреть за чужими судьбами, ошибками, избежать которые невозможно, потому что Тиресий не может рассказать о них людям. Наблюдать, как тысячи жизней уходят по тысяче причин, которые можно избежать. Он смотрит за тем, как растёт его дочь Манто. Без него. —Я скучал. – тихо произносит провидец, слегка поворачивая голову, позволяя светлым прядям выпасть из-за ушей. – Ты даже не представляешь как. В ответ на эту фразу Гермес лишь глубже зарылся в чужие одежды, вдыхая запах сырости и земли, сжимая Тиресия в объятиях, проводя рукой по стыку тканей, ощущая грубые нитки под шершавыми подушечками. В последние дни Бог посещал его реже, намного реже. Одиссей неустанно носился туда-сюда, за ним явно нужен был глаз да глаз, как за маленьким щенком, который постоянно норовил попасть в неприятности. Это требовало его присутствия, так как же как и тот факт, что Геремес сопроводил все 600 мёртвых душ до реки Стикс, но увы, оставил их там. Зевс постарался, чтобы никому из них никогда не положили монету под язык. Небесный суд тоже требовал к себе внимание, приковывая Гермеса как Цербера к стульям почтенных старцев, решающих, куда же сослать смертную душу торговца? Как будто совершенно не очевидно, что та останется на лугах Асфоделей навсегда, доживая свой нескончаемый век среди плакучих ив, мёртвого тумана и пустой почвы, на которой нет травы, зато есть моря асфоделий, расплывающейся белым пятном по земле, застилая её скатертью. Тиресий тоже находился там, топча палкой неплодородную почву, разрезая тишину своими шагами. Гермес правда не знал, где провидец откопал этот мрачный уголок со скалами и обрывом, но часто находил его там, сидящим на самом краю, не отпускающим пастушью палку, словно именно она удерживала его от падения. Гермес слышал, как бьётся чужое сердце, буквально сжимаясь от редкой ласки, такой желанной и опьяняющей. Тиресий выпускает пастушью палку из своих рук, чтобы слегка коснуться кончиками чужой разгоряченной щёки, заставляя золотую кайму в радужке сиять в приглушенном свете лугов Асфоделей, хотя, Бог Хитрости не уверен, что здесь вообще было солнце. Эрмий тянется за чужим прикосновением, как пушистая барашка тянется за пахнущей сеном ладонью пастуха, доверчиво утыкаясь мордой в углубление костей и сухожилий, выпрашивая толи ласку, толи угощение. Губы божества коснулись чужой ладони, пока руки прижимали провидца ближе, чтобы ещё громче услышать стук чужого сердца. Горячие поцелуи спускаются по запястью, прокладывая дорожку из прикосновений, сминая кожу, чтобы оставить на ней красные следы, походящие на лепестки роз. Какие у Тиресия любимые цветы? А муж дарил ему розы, когда смертный был гетерой? Ему нравится красный цвет? Почему эти вопросы лезут в голову Гермеса так неожиданно, так не вовремя, когда ему просто хочется насладиться чужой душой. Они познакомились здесь, в подземном мире, найдя друг в друге то, что искали. Тиресию не хватало тепла, любви, просто частички земной жизни, когда у Гермеса её было в избытке. Однажды Бог Хитрости нашёл Провидца у реки Леты, смотрящего в воду своими пустыми глазами, не реагирующими на свет. На переносице не свисала повязка, её не было нигде. Тогда Гермес впервые увидел глаза Тиресия по настоящему. Белые радужки, дёргающееся из стороны в сторону, словно все ещё помня как передавать изображения обратно в черепную коробку, надеясь уловить слабое очертание этой самой речки, которое ухо предательски слышит; и блеклый зрачок, забывший как пропускать лучики света. Возможно, если бы Гермес не задался целью поговорить с Провидцем, просто проведать и увидеть его, они бы больше не поговорили никогда, потому что его имя, как бы иронично это не звучало "Кануло в Лету" памяти смертного. В тот день Бог впервые увидел, как плачет Тиресий, как скупо сотрясались его плечи и как сильно он сжимал пастушью палку, обнажая белые костяшки. Гермесу бы больше не хотелось видеть этого отчаяния никогда. Это отчаянное желание забыть себя, забыть все происходящее, отказаться от чужого дара, чтобы скука лугов Асфоделей растворила его в своём густом тумане, чтобы тот прожил век без сожалений, без страданий по двум душам оставшимся там вверху. Поэтому сейчас он крепче сжимает чужую руку, покрывая её поцелуями, заново возвращаясь к шее, оттягивая воротник накидки, чтобы укусить шею провидца слушая рваный вздох, почти рывком разворачивая его к себе, чтобы захватить обветренные губы в несдержанном поцелуе, заставляя Тиресия цепляться за Бога, сминая перышки за его ушами. Боги жадные, особенно до того, что им нравится, а Гермесу слишком нравился Тиресий, чтобы отпускать его прямо сейчас. Пальцы почти машинально ищут чужие волосы, вплетаясь в них так крепко, что никогда не отцепишь. Фаланги Гермеса почти любовно очерчивают контуры чужой косы, считая длинные колоски. Однажды Бог увидел, как Тиресий заплетает себе волосы, конечно же вслепую, как его пальцы путаются в собственных прядях, делая изгибы причёски беспорядочными, ужасно лохматыми. Покровитель воров видел как провидец нервно закусывает губу, проделывая работу заново, разделяя пряди на части, начиная все сначала, и сначала, и сначала... Пока на ощупь прическа не будет ощущаться приемлемо, но ту все равно придётся прикрывать капюшоном накидки. И вот сейчас Гермес варварски распускает чужую косу, сдирая капюшон, чтобы надавить ладонью на затылок, сгребая пряди в одну руку, натягивая и тут же отпуская. Тиресий стонет ему в губы, отчаянно пытаясь что-то сказать, но эти звуки глотают как спелые виноградинки, лопающиеся сладким нектаром на языке. Причин такой страсти могло быть много, но Тиресию хотелось верить, что это потому, что Гермес скучал. Тоже скучал. Руки провидца тут же обвили чужую шею, чтобы не упасть на белоснежные цветы спиной, но увы попытка удержать тело в прямом положении проваливается. Они вдвоём валятся на землю, сырую и влажную, зато мягкую и тёплую. Накидка задирается до колен, когда тело Гермеса прижимает Тиресия сверху, оттягивая его губу. Горячая струйка крови стекала по подбородку, когда спустя пару долгих минут они оторвались друг от друга, тяжело дыша. —Гермес… —Я скучал...– Горячо прошептал Гермес прямо в чужие губы, касаясь короткими поцелуями лица провидца, чертя незамысловатый путь на мягкой коже. Виски, щёки, губы, нос, закрытые повязкой глаза... Все это Бог горячо обдавал своим дыханием, пока руки покровителя воров не могли усидеть на месте, скользя от плечей до очертания рёбер и обратно. В такие моменты сердце предательски билось намного сильнее у них обоих, разрушая хрустальную тишину лугов Асфоделей. Гермес знал, что Тиресий любил целоваться, поэтому тщательно вылизывал его губы, словно пытаясь передать все тепло жизни, что оседало на нем во время контакта с людьми тёплыми лучами солнца, мягкой травой, пением птиц, чувствуя как мужчина берет это в ответ, жадно глотая сладкую жизнь, словно вино из чаши. Дорожка поцелуев извилистыми тропами спускается ниже. Каждое прикосновение расплетало нервные окончания, превращая их в самые дорогие струны за которые мог дёргать только Бог хитрости и делать это он мог лишь своими губами, иногда используя зубы, чтобы извлечь из "Лиры" более громкие звуки. Одним рывком Гермес скидывает чужую накидку, разворачивая "обертку" провидца словно самую вкусную и желанную сладость, как жертву, что приносят смертные на порог его храмов, чтобы получить благословение: теленка с отрезанным языком, истекающего кровью прямо на мраморных порожках, связанного по всем четырём ногам тугим жгутом. Как будто уже мёртвое животное могло убежать от ждущей его судьбы. Какая красота. С Тиресием хотелось быть нежным, в него хотелось вливать всю эту ласку огромными водопадами, поэтому Гермес приникает ртом к его соскам, облизывая розовые горошины, пока они не станут твёрдыми и упругими. Белые пряди падали на краснеющее лицо, помогая повязке ползти ещё ниже, обнажая глаза. Слепые, с совсем стертыми временем зрачками, мечущимися туда-сюда, в поисках бога Хитрости. Ладонь Гермеса легла на щеку провидца, приглаживая розовую кожу, на удивление сочащуюся теплом. Покровителю воров хотелось верить, что это из-за того, что именно Гермес вдохнул жизнь в это тело. Ловкие фаланги стащили остатки бинтов с чужого лица, позволяя более точно рассмотреть чужие морщинки и складки; белёсые ресницы, похожие на иголочки, покрывшиеся инеем, приоткрывающие вид на мутный хрусталик. Теперь его пальцы согревали кусочки потрепанной ткани, не зная куда пристроить подобие повязки. Заметив чужое замешательство, Тиресий сжал руки, позволяя коротким ногтям впиться в ладони. —Подними руки. – мягко просит Гермес, кусая Тиресия за грудь, оставляя глубокий след, аккуратной красной каёмочкой обрамляющий розовый бутон, тут же зализывая его, не давая ни одной кровавой капле пролиться вниз. Этот маршрут может пройти только Гермес. Бог быстро стягивает с себя шлем, чтобы тот не оставлял царапин. Его ловкий язык танцует на бледной коже, которая уже достаточно сильно разгорячилась, чтобы стать почти живой, светящейся, более упругой и мягкой. Потертая нарезанная на кусочки ткань оплела запястья, завязываясь на несколько узлов, чтобы обездвижить провидца, но не передавливать запястья. —Зачем это? – спрашивает Тиресий больше с любопытством, нежели с дискомфортом. Ему было очень непривычно не чувствовать давления на прикрытые веки, но любопытство перекрывало это чувство. Обычно Гермес позволял ему двигаться в пространстве свободно. —Просто хочу сделать все полностью сам. Без твоих подсказок. – улыбается Бог хитрости, в подтверждение своих слов проводя пальцами по внутренней стороне бедра, упиваясь мурашками и дрожащими белоснежными ресницами. Поток поцелуев неторопливым водопадом спускается вниз, продолжая симфонию сладких звуков. Подушечки Гермеса невесомо обвели чужой член, уже сочащийся смазкой, слегка надавливая на головку, чтобы вызвать чужой всхлип. Близость – земное удовольствие, недоступное в подземном мире, и Гермес с радостью предоставляет его провидцу, даже с избытком. Удовольствие в глазах Тиресия плескалось словно вино в чаше, с такой же интенсивностью омывающее зрачок. Обычно во время секса он не использовал свой дар, но сейчас, Эрмий буквально чувствовал, как мужчина под ним сочится предвкушением того, как Бог возьмёт его член в рот, оближет плоть языком, с пошлым причмокиванием и хитрой улыбкой заберет его из мира вечной скуки в мир удовольствия. Но Божество щурит глаза, дразняще оставляя поцелуй на напряжённой плоти, очерчивая свой путь ниже. О, это лицо надо было видеть. Если до этого эмоции и чувства бурно плескались внутри Тиресия, то сейчас они практически выливались за край. —Что ты делаешь? —Растягиваю тебя, не видно? – язык прошёлся по сжатому кольцу мышц заставляя Провидца практически пискнуть. Его руки дернулись, явно намереваясь оттащить Бога хитрости, но увы, тот позаботился о том, чтобы мужчине было максимально неудобно схватить его за макушку и сжать кудрявые пряди. Клыки Гермеса сжались на внутренней стороне бедра, снова отмечая путь кровавыми следами. —Подожди... Это совсем не обязательно... – пытается произнести хоть что-то внятное Тиресий, чувствуя как ему не хватает воздуха. Грудная клетка лихорадочно расширялась, когда его вылизывали там, внизу, лаская шершавым языком чувствительное место, оголяя тысячи нервов и распаляя мужчину до предела. Ему жарко, невыносимо жарко и член, как назло дёргается истекая предэякулятом, пачкая живот. Мысли путаются друг с другом, создавая огромную паутину из которой провидец не может выбраться – руки связаны. Тиресий чувствовал, как он становится мокрым, как божественные губы словно пытаются сожрать его полностью, проглотив все до последнего куска. Аппетитный телёнок. Кончик чужого языка толкнулся внутрь, вылизывая провидца, пока ладони удерживали бедра разомкнутыми, поглаживая в нежных успокаивающих движениях, словно это могло утешить. Тиресий выгибался дугой, демонстрируя выступающие стыки рёбер и бедренных костей, идеально врезающихся в глубину чужих ладоней. Снизу это зрелище выглядело ещё более возбуждающим, заставляя бога усерднее растягивать мужчину языком, намеренно пошло причмокивая губами, чтобы поймать очередную волну мурашек своими пальцами. —Гермес, хватит. – Провидцу потребовалась вся выдержка, чтобы произнести это не дрожащим голосом, сжимая связанные запястья до болезненного натяжения ткани. —Тебе не нравится? – с удивлением выгибает бровь Эрмий, нарочито медленно обводя кольцо мышц, теперь сжимающееся вокруг пустоты, продолжая удерживать бедра раскрытыми. Ответа не последовало. Конечно ему нравится, это видно по твердым соскам и часто вздымающейся груди. —Уже не терпится почувствовать меня внутри? – Гермес потирается щекой о молочную кожу бёдер, уже налитую красными потёртостями и следами от укусов. Тиресию и вправду хотелось побыстрее заполнить эту пустоту внутри себя. Тепло чужого языка больше не дразнило его, а пальцы Бога совсем невесомо касаются его чувствительного прохода, посылая нервные импульсы прямо в мозг, не забывая наэлектризовать каждую клеточку тела. Провидец поддался вперёд, почти скуля от отсутствующего давления, чувствуя как мягкие подушечки не проникают внутрь. —Гермес... —Что такое, мой милый? —Пожалуйста... Я хочу... – выдержка провидца трескалась с оглушающим хрустом. Кости Тиресия ломались от жары и желания заглушить эту пустоту. —Скажи это. – улыбка покровителя воров хитро сверкало в сумраке. – Я очень внимательно слушаю тебя. Скажи, что тебе нужно. Тиресий закусил губу, так сильно что алые капельки крови окрасили обкусанную кожу в соблазнительный рубиновый тон. На его устах расцветали земные закаты, когда солнце перекатывалось за горизонт, утягивая пожаром мелкие ранки. Последний раз бледные губы мужчины выглядели так, когда он был прекрасной гетерой, перекатывающей раздавленную бруснику на губах, чтобы придать им цвет. Хотелось собрать эту восхитительно алую дорожку, зализать чужие раны, но не сейчас. —Я хочу, чтобы ты вставил их внутрь. –произносит Тиресий, понимая что у него нет времени собираться с духом, лепя из всхлипов целые слова и предложения, нет времени на смущение и мысли. Он приподнял свои глаза из-под тяжёлых ресниц, уже промокших скупыми каплями слез. Видимо, это возымело нужный эффект, потому что следующее, что почувствовал провидец, как его ноги начинают дрожать, а ощущение заполненности пронизывает каждую клеточку тела. В него вставили сразу два пальца и пусть мужчина не видел лица Бога, тот был точно уверен, что он с наслаждением смотрит, как нижний выгибает спину, открывая рот с частотой беспомощной рыбой, выброшенной на берег. Стенки Тиресия упругие и тугие, по крайней мере не сложно было найти нужную точку внутри, заставившую провидца громко застонать и тут же попытаться прикрыть рот связанными руками. Повязка на кистях явно мешала мужчине, но тот покорно лежал, царапая кожу от ощущения власти над собой. Гермес двигал фалангами, добавляя и убирая пальцы, ударяя в одну и ту же точку, пока стоны не превратились в невнятный скулеж, а щёки не стали мокрыми от слез. Одной рукой Эрмий придерживал Тиресия, чувствуя как сильно выгибается его позвоночник под тёплой ладонью. Он наклонился к беловолосому, наконец захватывая губы в жадном поцелуе, зализывая образовавшуюся ранку. Тиресий хотел обнять Бога в ответ, хотел обвить его шею, оттянуть темные пряди и заласкать перышки за его ушами, но вместо этого он ненасытно цеплялся языком за связывающий их поцелуй, чувствуя как запястья неприятно трутся друг о друга. Внизу жарко и очень мокро. Стенки растянуты достаточно, чтобы стать податливыми и с большей лёгкостью позволять Эрмию разводить пальцы в стороны. Гермес осыпает поцелуями все лицо. Нос, щёки, подбородок, лоб и переносица... Горячие губы коснулись век, осторожно сцеловывая влагу с опущенных ресниц, слушая как глухо бьётся чужое сердце. Твердая выпуклость Божества ужасно ныла, болезненно потираясь о ткань хитона. Покровитель воров поднял голову на Тиресия, вместо того, чтобы дождаться чужого взгляда, он настойчиво прислонил свой член ко входу провидца, жалея что их разделяет какой-то несчастный кусок ткани. Мужчина снизу низко простонал, потираясь бёдрами в ответ, чувствуя как влажная головка тычется в растянутое кольцо мышц. Гермес улыбается, сжимая мягкую кожу до характерных следов, синеющих на поверхности замерзшими розами, сквозь которые ещё проклевывались алые лепестки. Божество издевалось, имитируя секс просто потираясь о Тиресия, зная, что он сходит с ума от отсутствия нормального контакта. Провидец слишком долго ждал, слишком долго терпел, чтобы слиться с тёплым наполненным жизнью Богом, чтобы сейчас держать лицо, а не умолять о чужом члене. —Гермес... Но мольбы Тиресия невозможно игнорировать, особенно когда у Гермеса так сильно болит за него сердце. Толстый член слитным толчком вошёл внутрь, вызывая на чужом лице столько блаженства и удовольствия, что крылышки бога невольно затрепетали, прижимаясь к голове. Выбирать медленный ритм не было смысла, они слишком много ждали этого, слишком сильно хотели друг друга. Одной рукой Эрмий покрепче подхватил провидца под спину, второй огладил его выступающие бедра. Тиресий только и мог, что стонать, когда его устраивали поудобнее как куклу, мечась мёртвым зрачками по лицу Бога. Провидец вытянул руки, чтобы коснуться кончиками пальцев лица Покровителя воров, чувствуя как тугая ткань не даёт ему запутаться в чужих волосах, прижаться ближе, чтобы контакт кожи о кожу был сильнее божественной слабости к этому мужчине. Гермес начал толчки, слушая как в тишине просторов от стен отскакивают шлепки кожи о кожу, их совместные стоны, неровное дыхание. В глазах Бога читалось обожание, направленное на каждую черточку чужого тела. Белые локоны, похожие на пушистых нежных балерин, порхающих в воздухе в зимнее время; губы, краснеющие от поцелуев как самые спелые и сочные вишни, отдающие сладостью, нарисованные инеем ресницы и эти прекрасные глаза, старающиеся увидеть хоть что-то хорошее в своём существовании. Внутри провидца было жарко, просто прекрасно. Податливые стенки растягивались вокруг члена с каждым толчком все сильнее, пока тупая головка явно сильно задевала чужую простату, вознося обоих не ниже чем на Олимп. —Развяжи. —Что? – Гермес очнулся от собственных ощущений, не прекращая толчки, совсем немного замедляясь, чтобы дать Тиресию сказать. —Руки. Развяжи эти чёртовы руки. – Тиресий с трудом смаргивает влагу с глаз, облизывая свои губы. – Я хочу касаться тебя. Я хочу чувствовать тебя ещё сильнее, ещё ближе. Пожалуйста, Гермес, пожалуйста, я хочу дотронуться до тебя. Я так скучал по тебе... Снизу слышится чужой всхлип, а после глухой стук– это сердце Эрмия упало глубоко в воды Стикс, уплывая далеко по течению вниз, унося Бога вместе с другими душами. Никто так сильно не просил его о чём-то... Даже самые преданные молитвы самых отчаявшихся людей, стоящих часами перед храмами Гермеса не звучали так преданно и так просяще, как сейчас, делал это Тиресий. Не медля ни секунды его пальцы рывком распустили чужие путы, обнажая покрасневшие запястья, но кажется, провидцу было сейчас не до них. Беловолосый рывком притянул Эрмия за пряди, сливаясь с ним в жадном поцелуе, самостоятельно насаживаясь на чужой член, желая разрядки. Их языки танцуют в развратном танце, кожа горит в адском пламени, а член скользит внутри так гладко и так идеально, что... —Я сейчас кончу... – выстанывает Тиресий утыкаясь носом в чужую шею, покусывая кожу тупыми клыками, смыкая челюсти, чтобы оставить следы. Ладонь Божества тут же обхватывает чужой член, надавливая на головку пальцами, проводя по всей длине быстрыми движениями. Они кончили одновременно, когда тональность всхлипов провидца достигла своего потолка. Белые струи окрасили чужой живот и внутренности Тиресия, просачиваясь густыми каплями сквозь их соединенные тела. Мокро, грязно, но так хорошо, что мужчина снизу откидывается назад, разжимая пряди на чужом затылке, падая в руки Гермеса. Эрмий любовно зарывается носом в родные пряди, целуя ухо и подбородок, чувствуя как ладони Тиресия сползают ему на плечи в безмолвной капитуляции. Теперь провидец был полностью в распоряжении Бога хитрости. Молчание было привычным после секса. Нужным и очень желанным. Они говорили друг с другом при помощи прикосновений. Гермес оставлял поцелуи на всех доступных поверхностях, в то время как Тиресий чертил пальцами путь по смуглой коже, улыбаясь во весь рот словно подземные просторы стёрлись в пыль, оставляя вокруг них только солнечные лучи, греющие лицо; словно луга Асфоделей вдруг зацвели ярко-зелёным ковром, а белые цветки вытянули свои лепестки к лазурному небу, которое провидец помнил, когда будучи зрячим пас овец. Бог укутал мужчину в накидку, которую сам же и содрал раньше, прислоняя расслабленное и удовлетворённое тело к своей груди. Их пальцы переплелись между собой, словно веточки гибкой лозы, образуя крепкий узел. Гермес уткнул нос в растрепанную макушку, вдыхая аромат присущий только провидцу.

***

Момент расставания всегда наполнен горечью и печалью. Они оба знают это, пытаясь оттянуть минуты разлуки как можно сильнее. За это время провидец успел подремать на чужой груди, укрытый тёмной тканью под звуки колыбельной, льющейся из самого сердца Божества. После, Гермес заплетал Тиресию косу заново, неспешно перекрещивая белоснежные пряди, незаметно вставляя в них цветы асфоделий, пока мужчина отвлеченно рассказывал очередное видение. Покровитель воров помог ему одеться, попутно целуя каждый укус и засос который он оставил на холодном теле. Теперь они вдвоём стояли на том самом обрыве, с которого виднелся бурно текущий Стикс, омывающий своими волнами мертвый берег. Гермес растирал чужие запястья в своих руках, мягко оглаживая красные следы оставшиеся после связывания. —Я люблю тебя, моя душа. – Шепчет Эрмий спускаясь к чужому уху, не упуская возможности прикусить мочку. —Я тоже, мое сердце. – Тиресий расплывается в искренней улыбке, поглаживая чужие скулы, прежде чем оставить на щеке Гермеса лёгкий, прощальный поцелуй.