สุขสันต์วันวาเลนไทน์

      В ушах стоит гул — фантомный шум, ударяющий по барабанным перепонкам, ещё не растворившийся после громкой музыки, царившей в клубе. Даймонд опирается ладонями об прохладный кафель раковины, крепко зажмуривается и делает несколько медленных вдохов в попытке успокоить учащенное сердцебиение. Ещё немного и он точно бы лишился рассудка, прямо там, под бдительным взором многочисленных камер смартфонов. Такая несуразица — чувствовать себя некомфортно под прицелом объективов, когда это и есть основной твой род деятельности.        Он включает холодную воду, опуская руки под струю и наспех проводит ими по лицу, только вот бестолку. Ему не нужно смотреть в свое отражение, чтобы представить, насколько алые его щеки. Настолько же, насколько сам он не в себе сейчас. «Держать лицо,» следить за каждым собственным движением, взглядом, прикосновением — если вдруг такое вообще может случиться, ведь Даймонд шарахается от него, стоит тому приблизиться, — все это становится заданием уровня повышенной сложности. И все с того самого момента, когда он, будучи еще на сцене, услышал невообразимые крики всех присутствующих, кто заметил в зале его.        Лего Рапипонг — самая настоящая катастрофа, свалившаяся на его голову. Беспардонно явившийся на порог клуба, без предупреждения о начале боевых действий, прекрасно осведомленный о том, что его ждут. И Даймонд — первая и последняя оборона, павшая без сопротивления.        Всё это мероприятие — его личная проверка на прочность, — и он, если быть до конца честным, завалил её в самом начале. Стоит музыке начать играть, Лего вливается в её поток так плавно и естественно, что в какой-то момент красная вывеска, оповещающая об опасности, в голове старшего просто перегорает. Ему нравится, ему так чертовски нравится то, как он двигается, как танцует прям рядом с ним — так близко, ты только руку протяни, — что смотреть дольше пару секунд он себе просто не позволяет. Он слишком очевидный, это знают все, (кажется, даже их публика) но особенно — Лего. Он ловит его мимолетные взгляды, оповещающие о том, насколько жестоким для него будет продолжение и отстраняется все больше, пока каждый участок его тела не превратился в пепел.        Им совершенно точно нельзя сегодня устраивать шоу, а Даймонд совершенно точно не может больше держать себя в руках.       К счастью, в уборной никого не оказывается; он может найти для себя спасение в небольшом промежутке времени и привести себя в порядок. Настолько это вообще возможно, учитывая его состояние. Капли воды, стекающие по щекам, вот-вот превратятся в пар; перед глазами, стоит их закрыть, все еще силуэт оголенной талии юноши, что танцует перед ним и его мягкая улыбка, расцветающая на губах, стоит им только встретиться глазами.        Даймонд совершенно безнадежен, это даже смешно. И он смеётся тихо, опуская голову, стараясь сосредоточиться на ритме собственного дыхания.        — Тебе не нравится, как я танцую? — Даймонд не сразу осознает, что голос, прозвучавший прям рядом с его ухом — не продукт его разбушевавшегося воображения.        Нет, это самое настоящее его проклятие в человеческом обличии.        Он думал, что готов, делая медленный вдох и поднимая голову, встречаясь с ним взглядом в отражении. Думал, надеялся и верил, но всё это оказалось лишь ничтожной попыткой, стоило ему сфокусироваться на силуэте, что так плотно прижался к его плечу. Темная кофта, не созданная для того, чтобы что-то скрывать от посторонних взглядов, казалось, задралась ещё выше, оголяя твердый живот юноши; грудь его вздымалась тяжко и коротко, наверняка после того, как он спешил последовать за ним сюда; на щеках выступил едва уловимый румянец, а губы раскраснелись — но недостаточно, как подсказывал Даймонду его воспаленный мозг. Он облокачивается чуть сильнее, чем тому следует и старший чувствует жар его тела, который прижимается к нему так до безобразия близко сейчас. Он чувствует, как стучит его собственное сердце в ушах и завороженно наблюдает за тем, как жадно Лего на него смотрит.        Это слишком        слишком        слишком        И нет ничего святого в том, что он с ним хочет сделать сейчас.        — Ты в самом деле так думаешь? — Даймонд находит в себе силы удерживать этот взгляд и вопросительно выгибает бровь. Когда они остаются наедине, его руки развязаны, младшему не стоит забывать об этом.        — Ты даже не смотрел на меня, — он звучит почти капризно. Лего всегда ведет себя так, когда не получает того, чего хочет, пусть сейчас он лишь разыгрывает для него спектакль, прекрасно осведомленный о причинах такого поведения старшего.        — Не смотрел, — Даймонд произносит это равнодушно, внимательно наблюдая за бликами в чужих темных глазах. Эта игра — одна на двоих.        Он видит, как Лего поджимает губы и опасливо щурится, продумывая свой следующий ход. Азарт, бушующий в венах, только усиливает подступающий жар и младшему совсем не удается скрывать то, как на это реагирует его тело — кажется, напускной холод Даймонда только раззадоривает его.        — А все в клубе смотрели, — Даймонд шумно сглатывает. Опасный ход, — я столько раз ловил на себе их взгляды.. — Лего дует губы, продолжая шептать и опускает щеку на плечо старшего. Хлопает ресницами, ни на мгновение не разрывая зрительный контакт и тянется тонкими пальцами к самой нижней пуговице на кофте, расстегивая её, — им наверняка нравилось то, что они видели, — прикосновение его горячего дыхания проникает под самую кожу, вызывая табун мурашек и Даймонд сжимает кафель под своими пальцами с такой силой, что те белеют. Ситуация становится ещё хуже, когда пальцы младшего, расправившись с первой преградой, добираются до следующей, демонстрируя все больше оголенной кожи. Дверь общей уборной открыта, пускай это и vip-этаж, кто угодно из их коллег может зайти сюда в любую секунду, но Даймонд до конца для себя так и не решил, беспокоит это его или чертовски заводит.        — А тому, чьё внимание я так хотел заполучить, кажется, было совсем безразлично, — Лего звучит театрально обиженно, в то время как его взгляд самым наглым образом пожирает старшего, наблюдая за тем, как постепенно бравада его напускного спокойствия рушится. Желваки на скулах заходятся раздраженно, стоит только представить то, о чем говорит младший; дыхание в конец сбивается из-за едкого, противного чувства собственничества, зарождающегося внутри. Оно требует пометить своим присутствием каждый оголенный участок чужого тела, на который посмели посмотреть другие. Лего играет грязно, нагло и совершенно безрассудно; запрыгивает с разбегу на тонкое острие ножа, выплясывая на нем такие же безобразные танцы, какие запечатанным фрагментом останутся в чужом сознании.       — Может быть, я не за тем последовал сюда?        Ухмылка, возникшая на лице Лего — последнее, что успевает зафиксировать воспаленный чужими стараниями мозг Даймонда. Он выдыхает шумно, одним резким движением разворачиваясь к младшему, наблюдая за тем, как тот слегка отшатывается от него с таким же больным блеском в глазах и кладет широкую ладонь на талию, не позволяя ещё больше увеличить расстояние между ними. Бесстыдно разглядывает его тело, пальцами прослеживая путь от пупка и выше — к последней оставшейся преграде-пуговице, — и подцепляет её ногтем, резко дёргая на себя, разрывая несчастные нитки. Лего только и успевает что вздрогнуть, почувствовав пробежавший по груди холод и опавший на плечи элемент одежды.        Даймонд соображает первый: двигается вперед, ведя перед собой юношу и толкает рукой ближайшую дверь кабинки, пока она за ними не захлопывается; не давая соориентироваться, прижимает Лего к стене грубо и резко, выбивая оставшийся воздух из лёгких и тут же губами припадает с выпирающей ключице, чудом сдерживая себя, чтобы не впиться в неё зубами. Лего сдерживаться даже не пытается и звуки, срывающиеся с его губ, Даймонду приходится ловить ладонью, зажимая его рот, пока собственный следует вниз по оголенной коже, покрывая её требовательными, жадными поцелуями. Попытка стереть каждый чужой взгляд, попытка всего его целиком присвоить себе. Как и должно быть, как и есть на самом деле. Пальцы Лего блуждают в его волосах, прижимают к себе, мнут, тянут то выше, то ниже. Младший пытается отобрать право вести в этой битве, но все попытки рушатся, стоит зубам Даймонда ухватить горошину соска, надавливая ощутимо и резко, срываясь очередной бесстыдный стон с чужих губ, что становится все сложнее заглушить.        — Расскажи мне ещё о том, как мне безразлично, — голос Даймонда на удивление звучит твердо, пускай и сбитое дыхание выдает его внутренний раздрай. Он вжимается всем своим телом в чужое и заглядывает в лицо напротив, наслаждаясь крупицами своей очевидной победы, — расскажи, как сильно тебе хотелось, чтобы я обратил на тебя внимание.        Он медленно опускает руку и пальцами проходится по губам, останавливая на них свое внимание. Оттгягивает большим нижнюю губу, чуть запуская его глубже в рот, собирая выступившую слюну и назад —  завороженно наблюдая за тем, как влага окропляет его кожу.        — Тебе понравилось, как другие смотрели на тебя? — Сохраняя зрительный контакт, он языком касается собственного пальца, пробуя его на вкус и испытывающе смотрит, не рассчитывая даже на внятный ответ. Прислоняется к щеке, вдыхая чужой аромат полной грудью и с силой давит ногтями, впиваясь ими в мягкую кожу на талии. Ловит стон собственными губами, тут же его заглушая, углубляя поцелуй практически сразу, не давая и шанса прийти в себя. Лего в его руках растекается подобно горячей карамели — он такой же сладкий на вкус, — и Даймонд бы поглотил его всего без остатка прямо сейчас, не задумываясь даже над тем, в каком положении они находится. Ни о каком здравом рассудке не идет и речи, когда они сталкиваются друг с другом, в довесок устроив настоящий спектакль о выдержке, которой пришел конец.        Лего, казалось бы, совсем не против, чтобы Даймонд сделал с ним это. Вьется в руках, подставляясь под каждое касание; с напором отвечает на поцелуй так, словно пытается перехватить инициативу, — но Даймонд знает его слишком хорошо, чтобы понимать, что это лишь бравада, нуждающаяся в том, чтобы её разрушили; хватается пальцами за тонкую ткань рубашки, мнет, тянет её на себя, скользит под ее край, требовательно ощупывая оголенную кожу, совершенно не сдерживаясь в прикосновениях. Даймонд разрывает поцелуй резко, едва не рыча ему в рот, когда тот хватается за бляшку ремня, бесцеремонно расправляясь с ней быстрее, чем тот успевает сообразить, что он делает.        — Плохая идея.        — Мне плевать. Веришь? — Лего откровенно наглеет, растягивая губы в хитрой ухмылке; его длинные пальцы слишком умелые и проворные, а голова Даймонда слишком в его власти, чтобы сделать хотя бы что-то..        ..Пока не раздается громкий стук в дверь, что заставляет их обоих вздрогнуть и замереть, вслушиваясь в происходящее по ту сторону.        — У вас есть десять минут, пока это не стало слишком подозрительным.        Поко — кажется, так ему представили юношу, что пришел сегодня вместе с Лего, — звучит совершенно обыденно, словно его заранее предупредили обо всем. Даймонд уверен, что так оно и есть.        — Справишься? — Старший ухмыляется и смотрит ему прямо в глаза, а в его черных-черных зрачках пляшет нечто очень страшное, но такое привлекательное, что Даймонд прощается со здравым рассудком, вопившим о том, что им надо выметаться отсюда прямо сейчас.        — Сомневаешься во мне? — Шепчет губы в губы, намеренно задевая их языком, ведя кончиком вдоль, только обещая поцелуй и цепляется губами, оставляя свой отпечаток на нижней губе старшего.        У него не было и шанса.       Их пальцы торопливо возятся, сталкиваются друг с другом, в то время как Даймонд целует Лего наспех, проскальзывая рукой под край его джинс. Тот умудряется сделать это первее, доказывая, что в нём не стоит сомневаться и ноги тут же становится ватными, в голове нещадно гудит, а внизу живота расплавленным свинцом оседает жар от каждого движения пальцев, которые слишком хорошо его знают.        Они двигаются в унисон, смешивая одно на двоих — тягучее, горячее, — дыхание воедино. Даймонд касается его губами везде, где только может дотянуться: ведет по линии подбородка, оставляя за собой влажные отпечатки, опаляяет дыханием ухо, целуя в самом уязвимом месте — он каждое выучил досконально, — пока не чувствует легкую дрожь своего нонга. Впивается зубами в шею, проклиная все и всех за то, что не может это сделать сильнее, оставив на нём свой отпечаток. Лего чувствует его желание и словно намеренно вынуждает того ослушаться. Хватается свободной рукой за плечо, впиваясь пальцами крепче; скользит ей дальше по шее, цепляя нежную кожу ногтями — он тоже прекрасно знает каждую слабую точку старшего, — а затем вплетается длинными пальцами в волосы на затылке. Умоляет, просит каждым штрихом своего тела; своей податливостью, требовательным давлением у корней волос, когда их тянут чуть сильнее к себе; едва слышным хныканьем у самого уха — все таки решил за неимением большего времени вести себя тише, но едва ли спасает положение. А Даймонд слушается — он всегда слушается, когда младший его так хорошо просит, — и скользит губами ниже, туда, где есть шанс скрыть отметину от ненужных глаз одеждой и впивается зубами в плечо, надавливая так сильно, что ноги младшего подгибаются, а все тело содрогается в оргазме. Даймонду приходится сделать над собой усилие — вжать его так крепко в стену, настолько это возможно, чтобы поглотить эти крупицы чужого удовольствия, которые сами подводят его к грани. И отправляется за ним следом.        Они приходят в себя через какое-то время и целуются медленно, плавно, что острым контрастом ощущается по сравнению с тем, что было до. Даймонд держит его в своих объятиях трепетно нежно, медленно поглаживая, словно убаюкивая и даёт ему больше времени, чтобы прийти в себя. Касается губами плеча, прослеживая дорожку поцелуев выше и выше; покрывает ими все его лицо, пока тот не начинает тихо смеяться, подставляя свои щеки под мягкие касания.        — Как ты себя чувствуешь?        — Чертовски счастливым прямо сейчас, Пи’ — они смотрят друг на друга и Даймонд видит это счастье своими глазами — алмазные отблески в темных зрачках. И улыбается тоже, потому что просто не может себя сдержать. А затем целует в лоб, зажмуриваясь, как самый довольный во всем этом мире, прошептав:       — С днём святого Валентина, หรือ *

*หรือ (Nhoo) — не имеет прямого эквивалента в русском языке; уменьшительно-ласкательное обращение, которое можно примерно перевести как «малышка» (так Даймонд обычно обращается к нонг’Лего)