We wish you a Scary Christmas!

На фабрике Санта Клауса всегда пахло рождеством. Не тем вычурным из сладких сказок, что родители читают своим детям на ночь, а настоящим: древесной стружкой, сосновой смолой и воском для полировки, а еще омелой, горячим шоколадом и имбирным печеньем. Внизу суетились эльфы в ярких колпаках. Одни стругали чудесных заводных птичек или оловянных солдатиков, другие придавали им цвета, а третьи упаковывали подарки в цветастую бумагу и украшали все это дело нарядными ленточками. Чонгук стоял на огромной галерее, с которой открывался вид на главный сборочный цех, и его сердце трепетало от восторга. Он жадно впитывал каждый миг предпраздничной суеты и никак не мог насытиться. Гул голосов, звон колокольчиков, пленительные запахи и общая атмосфера — все это было чудесной симфонией, знаменующей о подготовке к самому важному дню в году. Пожалуй, даже собственное день рождение он не ждал с таким нетерпением, как Рождество. — Глянь, Гуки, вон те эльфы, кажется, делают новую модель поезда! — ткнул его локтем в бок Чимин, повизгивая от возбуждения. Белесый пушистый хвостик ни на секунду не переставал вилять. — Как думаешь нам разрешат прокатиться на нем после репетиции? — После репетиции нам нужно отдыхать, — стараясь звучать по-взрослому, ответил олененок. Он хоть и был младше в их паре, но старался быть более рассудительным. В конце концов, надо же кому-то вытаскивать Мини из передряг, в которые тот постоянно влезал. Однако уголки губ предательски дрогнули в улыбке. Он сам мечтал об этом. — Сегодня наше первое серьезное испытание. Сокджин будет оценивать наш бег в упряжке. Тот надул губки, нервно дернув хвостиком. — Скучно. Я лучше бы игрушки проверял или ел печенье. — Ты и так его ешь постоянно, — усмехнулся Чонгук, смахивая с губ Чимина крошку от имбирного человечка. Он любил своего друга за эту беззаботность, за эту легкость и непосредственность. Сам же олененок был другим: более сосредоточенным и мягким, иногда даже слишком застенчивым и тихим. Гуки прикоснулся к своим рожкам, чтобы унять легкую нервозность. Все хорошо, все веселы и счастливы — особых причин для плохого предчувствия не должно было быть. Но оно было. Списав все на предстоящее испытание, он прикусил нижнюю губу, беря свою драгоценную подружку за руку. — Пойдем, Мини, нам нельзя опаздывать, иначе Сокджин снова будет на нас ругаться. — Не будет! До репетиции есть еще полчаса, а мы минут за десять дойдем, — несмотря на возражение, за ним послушно засеменили следом. Но чем ближе был крытый загон, тем медленнее становился Чимин. Сверкающие сани Санты в небе должны были приободрить его, но они, казалось, лишь больше удручали. — Что случилось, Мини? — Гуки, я не уверен, что мои копытца выдержат, — горестно протянул он. Пушистый хвостик перестал подрагивать от нетерпения, а большие, чуть раскосые глаза жалостливо смотрели на него. — Кажется, еще чуть-чуть, и я рухну прямо здесь. Я слышал… слышал, что в рождественскую ночь кроме Санты летают еще и они. Кто «они» можно было не уточнять, Чонгук и так знал, о ком идет речь. Все знали. Тема о Крампусе и его упряжке была любимой страшилкой эльфов, но в последнее время шепотки стали чаще, а подробности — откровеннее. Маленькие обитатели были на редкость пугливы — еще пугливее, чем сам Чонгук — и невероятно болтливы. Любое происшествие становилось поводом для пересуд, а тема о мрачной стороне праздника тем более. Об этом шептались, пересказывали друг другу все новые и новые подробности. Даже самые отъявленные молчуны не могли остаться в стороне и непременно присоединялись к жаркой дискуссии. Крампус был как самым страшным, так и самым ненавистным духом. Тэхен представлял собой истинное воплощение кошмара перед Рождеством, когда как его противоположность, Намджун, приносил всем радость и подарки. Если несчастному ребенку везло, то он мог отделаться одним-единственным угольком под подушкой, если же нет — злобный дух забирал его в свой замок. К несчастью для юных оленят все дальнейшие версии разнились и одна была хуже другой: кто-то говорил, что тот обращает их в своих слуг, а кто-то, что кидает в море или съедает на ужин. Чонгука пугал именно Крампус. Особенно, когда тот обращался в свою истинную форму (это если верить легендам Сокджина, которые он рассказывал молодому поколению после очередной проделки, когда угрозы о предстоящем наказании переставали работать). Чимина же в свою очередь больше пугала упряжка из лосей. Вернее один конкретный лось, который, как поговаривали эльфы-поварихи в перерывах между готовкой, был невероятно высок — выше даже самого Крампуса! — и имел массивные, низко посаженные рога. Устрашающий, не уступающий в безжалостности никому из Заснеженной долины и невероятно быстрый. — Эти лоси… — продолжал тем временем Чимин, все больше доводя и себя, и Чонгука до нервного срыва. — Особенно главный из них — Юнги. Говорят, что он смотрит на нас, как на добычу. Что у него есть большущие клыки, которыми он с легкостью может перекусить упряжь и забрать плохих оленят. А вдруг… вдруг он решит, что я вкусный? — Не говори глупостей, нас никто не съест, мы хорошо себя вели. В основном. — мягко сказал Чонгук, хотя его собственные пальцы начали слегка подрагивать. Картинка перед глазами была слишком яркой: крик Чимина, приглушенный сильной метелью, жуткие глаза Крампуса во тьме и праздничный ужин, где им уготована роль главного блюда. Чонгук резко встряхнул головой, колокольчики на его рожках тихо звякнули. Все-таки зря они перед сочельником стащили дюжину имбирных человечков. — Да и Пасхальный кролик ведь говорил, что Крампус не охотится на оленей Санты, а если даже и да, то Сокджин и Намджун нас защитят. — Верно, ты прав! — Чимин тут же встрепенулся, ухватившись за эту идею. Страх в его глазах сменился внезапным воодушевлением, и хвостик снова активно завилял. — Сокджин в гневе страшен! Страшнее всех! — сказал он и рванул вперед, вбегая в крытый загон. Помещение было огромным, почти таким же огромным, как и сама фабрика. Кованые люстры, закрепленные на деревянных стропилах, отбрасывали теплый свет на главное сокровище Северного полюса — сани Санта Клауса. Они стояли на возвышении, гигантские и нарядные, отполированные до идеального блеска красного дерева. — Вау, — прошептал Мини, отпуская руку подружки и делая несколько шагов вперед. — Гуки, смотри, они же все в золотых завитушках! А это что? Омела? Как здорово! Чонгук кивнул, но его взгляд скользнул дальше, вглубь помещения. В стойлах из светлого ясеня стояли старшие олени. Величественные и статные, они спокойно переговаривались о чем-то своем. Но он искал не их. Сердце подсказало, что его ищут тоже. И оно не ошиблось. Сокджин учтиво кивнул собеседникам, заканчивая диалог, а затем направился в их сторону. Чимин, оторвавшийся наконец-то от разглядывания саней, принялся активно махать руками, чуть подпрыгивая от нетерпения. Лицо Сокджина озарилось улыбкой. — Я уже начал думать, что мои юные звездочки опять сбежали на склад за печеньем. Чимин неловко хихикнул, понимая, что подначка в первую очередь адресована ему. Он подбежал к нему, сразу начав тараторить: — Сокджин! Сокджин, а правда, что новые колокольчики в упряжке отгоняют злых духов? А мы сегодня взлетим до самых облаков? А нас с Гуки поставят же рядом, да? Ты обещал! Старший мягко потрепал Чимина по голове, задевая основание маленьких рожек. Тот сразу зажмурился от удовольствия, затихнув на мгновение. — Только один вопрос за раз, торопыжка, помнишь? — напомнил Сокджин, беря в ладони очаровательное личико младшего. На безымянном пальце в отсвете свечей блеснуло золотое кольцо. — Да, ты будешь рядом с Гуки, как и просил. До облаков не взлетим — для первых тренировок высота небольшая. А колокольчики… — он многозначительно улыбнулся. — Они больше для красоты. И чтобы вы слышали ритм друг друга в полете. Удовлетворенный ответами на главные вопросы, Чимин, словно отпущенная пружинка, поскакал в сторону эльфа-шорника, который как раз раскладывал инструменты у верстака. Заметив несущийся на него ураганчик с горящими глазами, бедолага было дернулся, чтобы спрятаться от неугомонного олененка, но в любом случае было уже поздно. Чимин видел цель и не видел препятствий, он бы с легкостью отыскал эльфа для своих очень важных дел, если на то будет нужда. Благо, тот избавил его от лишних поисков и позволил приступить к самому главному. Не теряя ни секунды, Чимин тут же защебетал, активно жестикулируя. Со стороны было не слышно слов, но Сокджин, наблюдавший за этой сценой, тихо фыркнул. Он наклонился к Чонгуку, доверительно шепча тому на ухо: — Держу пари, он сейчас говорит: «Этот оттенок не будет гармонировать с моей шерсткой в лунном свете! Мне нужен светло-розовый! Свет-ло ро-зо-вый!» Бедняга Йонги. Он теперь будет видеть розовые колокольчики в кошмарах, — капризная интонация Чимина была так точно передана, что Чонгук не удержался от легкого смешка. Да и замечание было вполне точным. И как будто в подтверждение чужих слов, эльф в отчаянии схватился за свой зеленый колпачок, натягивая его прямо на остроконечные уши. Бедолага безуспешно пытался вставить хоть слово. Сокджин выпрямился, все его безраздельное внимание отныне принадлежало одному Чонгуку. К сожалению. — А ты, малыш, как? Вижу мысли твои где-то далеко. Чонгук потупил взгляд, пальцы непроизвольно потянулись к рожкам, но он вовремя одернул себя. Гнетущее предчувствие чего-то плохого не отпускало, но говорить Сокджину нельзя: тот решит, что он слишком сильно переволновался или сошел с ума. В любом случае с упряжки его высадят. — Я… я просто хочу сделать все идеально. — Идеально не бывает, — мягко сказал старший, приподнимая лицо младшего и заглядывая тому в глаза. — Особенно в первый раз. Ошибешься — ничего страшного. Запнешься — мы подхватим. Главное держаться курса и слушать меня, чувствовать упряжь, слышать звон колокольчиков. И ни в коем случае не сворачивать с пути, чтобы не попасть на его территорию. Чонгук кивнул, чувствуя, как все тело пробивает нервная дрожь. Его территория. Владычество Крампуса. Он встречался с тем страшным духом всего один раз, да и то в детстве, и то издалека. Вряд ли его вообще заметили тогда или хотя бы удосужились запомнить. — Да, я помню. Никаких сворачиваний, — Гуки еще раз кивнул для пущей убедительности и направился к верстаку, сбегая от дальнейшего разговора. Плохое предчувствие не отпускало ни на миг. Эльф, который был уже на грани истерики к этому моменту, умоляюще глядел на него. Казалось, еще чуть-чуть и тот либо разрыдается, либо начнет кричать, топая малюсенькими сапожками по полу. Чонгук извиняюще улыбнулся, подхватывая Мини под локоток, и повел его в сторону стойла. Тот обиженно пыхтел, всячески показывал свое недовольство, пытался вывернуться, бормоча что-то про «важнейшие эстетические правки», но в итоге позволил увести себя. Ничего, он еще придумает, как добиться своего. Они с Гуки обязательно будут самыми красивыми оленятами в Рождественскую ночь! Тренировка, вопреки всем страхам и опасениям, прошла довольно хорошо. Не идеально, но и не ужасно. Чимин пару раз запутался в поворотах, а Чонгук, задумавшись, чуть не прослушал команду Сокджина. Но старшие олени, терпеливые и мудрые, мягко поправляли их и подбадривали. Самым прекрасным во всей тренировке был момент полета: заснеженные крыши, сверкающие звезды, северное сияние высоко в небе. Ветер свистел в ушах, сердце восторженно колотилось в груди. Теперь он, признанный собратьями и приносящий пользу, действительно стал неотъемлемой частью жизни на Северном полюсе. На обратном пути, уставшие, но с сияющими глазами, они шли по заснеженной тропинке вместе с Сокджином. — А видел, как я на третьем вираже вошел? Чуть не зацепил левый столб! Хорошо что получилось вовремя среагировать. Я копытцем так хоп! И смог оттолкнуться. Правда, чуть тебя не задел… Но не задел же! Чонгук шел рядом, стараясь уловить хоть что-то в безостановочной речи. Он взял Мини за руку, притормаживая его и давая себе возможность вставить хоть слово. — Видел, но ты все-таки зацепил его немного. Уверен, там осталось небольшая царапина. — Э-э-э, мелкая деталь! — отмахнулся олененок, но его ушки слегка прижались к голове от легкого смущения. — Главное — результат! Я ведь не упал и не перевернулся, да и столб по-прежнему целехонький стоит. Его вон даже отсюда видно! В отличие от того, что было на первой тренировке, помнишь? Я тогда так запутался во всех этих ремешках, что ты меня минут десять распутывал, пока все стояли и смеялись надо мной! — Помню, — пробормотал он смущено, вспоминая тот инцидент. Чимин быстро отмахнулся от всего этого, в отличие от него самого — ему было настолько неловко, что он неделю прятался от всех. Новость по фабрике разошлась быстро, и к концу дня уже даже эльфы знали про «того олененка, что распутывал свою подружку как клубок с нитками». — Ты тогда сказал, что я пахну хвоей. — А ты и сейчас пахнешь. И не хвоей, а хвойным лесом, — важно поправил Чимин, задирая аккуратненький носик. — Это большая разница! — И в чем же она состоит? — спросил он скептически. — Ну вот смотри: хвоя пахнет просто деревом, а хвойный лес — это целый мир! Это запах мокрых шишек после дождя, липкой смолы, первого снега, припорошившего иголки, и даже… Даже гнезд птичек, свитых из веточек других деревьев, которые они таскают в наш лес из Заснеженной долины! И всем этим пахнешь ты, понимаешь? — Но так может пахнуть и одно большое старое дерево, если вокруг него есть мох, птичья гнезда, смола и… — Да есть она! — истерично взвизгнул Чимин, перебивая. — Чего к мелочам прицепился? Ты посмотри на всю картину в целом! Понимаешь? Нужно смотреть це-ли-ком. — Прекратите спорить о ерунде, — вмешался Сокджин, обернувшись к ним. Он улыбался, но в уголках его добродушных глаз притаилась угроза. Оленята словно в живую увидели, как их красивенькие хвостики откусывают аккуратные клычки старшего оленя в качестве наглядного пособия о важности мира и послушания. — Не портите столь чудесный вечер ссорой. Вы сегодня летали хорошо. В этом году упряжка будет быстрой — Намджун уже потирает руки в предвкушении. Но помните: в долгом полете главное не сила, а выносливость. Умение держать ритм, взаимопомощь и выручка. А раз вы сегодня так хорошо потрудились… — он сделал драматическую паузу, глядя на замерших в ожидании подружек, — …то заслужили горячий шоколад. С двойной порцией зефирок, разумеется. — Ура-а! — от переполняющего его восторга Чимин взвизгнул, позабыл обо всем и запрыгал вокруг старшего, как заводной кролик, щебеча без умолку: «А можно добавить чуть-чуть сливок? А маршмеллоу будет розовый? А можно две кружки? Я очень устал!». Чонгук последовал за ними, и на миг ему показалось, что тяжелый камень с его души свалился. Вот оно настоящее, а не мнимое чувство чего-то плохого: забота Сокджина, безудержная радость Чимина, предвкушение праздника. Все было как всегда и даже чуточку лучше. Скоро они вместе, плечом к плечу, помчат сани Санты Клауса, чтобы разнести подарки спящим детям. Но прежде чем перешагнуть через ярко освещенный порог фабрики, он не удержался и обернулся. Крытый загон и тренировочная площадка остались далеко позади, огонь в высоких столбах-жаровнях горел все так же ровно и ярко. Все бы ничего, да вот только ночь была неестественно спокойной. Ни малейшего ветерка, чтобы колыхнуть пламя, ни единой снежинки или тучки на ночном небе, ни звука: ни далекого воя ветра, ни уханья совы — абсолютная тишина. Странно. — Чонгук! Ты где там застрял? Иди сюда быстрее пока не замерз! — окликнули его. — Иду! — крикнул он в ответ и резко развернулся, вбегая внутрь. Что-то определенно было не так. В сборочном цеху же, как всегда, царил хаос. Несмотря на всеобщую занятость, Чимина уже успела окружить стайка молодых эльфов, восторженно забрасывая того вопросами. Чонгук вынужденно присоединился к шумной компании, не желая оставлять свою подружку одну или самому оставаться в одиночестве. — Не страшно было в первый раз на высоте? — Что сказали старшие олени? Похвалили? — А покажете, как вы делаете виражи в небе? Чимин весь раздулся от важности, вставая в горделивую позу. Он подробно отвечал на все вопросы, явно приукрашивая реальность, и от каждого восторженного: «Ах!» — еще выше задирал свой аккуратненький носик. Чонгук же, краснея до кончиков ушей, смущенно кивал и односложно отвечал, если вопроса было не избежать. Очевидно, что интерес к нему быстро пропал. И слава великим духам, для его необщительной натуры столь повышенное внимание — чересчур. К сожалению, бездействие одного из участников ничуть не смутило эльфов, и расспросы так бы и продолжились до самого утра, если бы в какой-то момент не появился Сокджин с двумя кружками горячего шоколада, мягко прерывая разговор: — Ладно, любопытствующий народ, дайте им передохнуть. Они устали, а еще кое-кому положен… Вот только договорить он не успел. Спотыкаясь о собственные ноги и почти падая, к ним подбежал эльф с белесым, словно первый снег, лицом и съехавшим набок колпаком. — Сокджин, слава звездам! Это… это… — он задыхался, тыча пальцем в длиннющий список у себя в руках. — Пропажа! Пропажа в крыле послушных детей! Целая партия подарков для… для тех, кто в этом году встал на путь исправления! И свет… Уф, и свет гаснет! — Успокойся, Лиан. Кристаллы могли просто перегореть, а подарки… Наверняка где-то в архивах ошибка или их переместили в другой цех. Такое быва… — Нет! — истерично выкрикнул другой эльф, выглядывая из-за стеллажа с бантами. — Мы все перерыли! Осмотрели все склады, сверились несколько раз со списками, даже в амбар заглянули! Их нет! Они словно растворились! Исчезли! Будто… будто их никогда и не было! Гул нарастал. Чонгук поежился. Тревога все больше и больше затапливала сознание, он чувствовал то, чего не должно было быть среди запахов древесины и омелы. Морозный колкий воздух, пахнущий дымом далекого костра, разожженного в глухом лесу, и едва уловимая, горькая нота жженого миндаля. Запах был тонким, но неотступным, словно ядовитая примесь, отравляющая все вокруг. Он окружал его, заглушал остальные рождественские запахи и пленил в обещании чего-то большего. Гуки аккуратно дернул Чимина за рукав, притягивая его к себе. — Мини, — прошептал он, губы будто онемели и отказывались шевелиться. Этот уродливый аромат словно запрещал отвлекаться на что-то кроме него. — Ты чувствуешь? Здесь словно стало пахнуть по-другому: костром и хвоей. А еще миндалем. Совсем чуть-чуть. Чимин нахмурился, он раздраженно дернул хвостиком, словно что-то невероятно сильно бесило его и не устраивало одновременно. — Нет, я чувствую другое. Мокрый мех после сильной вьюги, сандал и карамель. Но знаешь, карамель не такая, которую готовят тетушка Синнамон, а другая. Как… Как… — Я понял, Мини. Как та, что ты пробовал приготовить сам, но она в итоге вся почернела и нам пришлось ее выкинуть. Олененок кивнул в подтверждении, встречаясь взглядом с подружкой. — Почему мы чувствуем разное? Что происходит? Сокджин, пытаясь взять ситуацию под контроль, повысил голос, обращаясь ко всем: — Немедленно успокойтесь! Лиан, собери свободных эльфов и проведи повторную инвентаризацию. Наверняка это… Он снова не успел договорить. Огни на фитилях декоративных свечей вдруг задергались, вытягиваясь в длинные язычки пламени, — их словно душило невидимое дыхание. С оглушительным треском один за другим начали взрываться магические кристаллы в люстрах. Сверкающие осколки посыпались вниз смертоносным градом, и зал огласили крики ужаса. Эльфы побросались в ближайшие укрытия: под стол, столярный станок, стулья или диваны — что угодно, чтобы спастись. Чимин же тоненько пискнул и пригнулся. Чонгук инстинктивно прикрыл голову руками, понимая, что сейчас свершится то, чего он так боялся. Похоже, плохое предчувствие его не обмануло. Под аккомпанемент падающего хрусталя и громких криков с оглушительным грохотом распахнулись входные двери. В проеме, заливаемом теперь лишь светом догорающих свечей, стояли двое. Первая фигура впитывала в себя весь полумрак зала. Черные, витые, невообразимо большие рога были еще более устрашающими, чем их описывали в легендах. В запахе костра и жженого миндаля, что чувствовал Чонгук, раскрывалась вся суть незваного гостя. Светлые глаза медленно обвели весь зал и на миг задержались на нем, прежде чем двинуться дальше. На лице, словно высеченном из белого мрамора, играла кривая ухмылка. Темных дух знал, что он силен, знал, на что способен и что сейчас будет, и предвкушал это. Вторая фигура стояла чуть поодаль от первой. И если Тэхен представлял собой затишье перед бурей, то Юнги был самой бурей: огромен в плечах, высок и невероятно напряжен. На его голове красовались рога — не ветвистые, как у оленей, а более крупные и лопатообразные, испещренными уродливыми шрамами. Узкие желтоватые глаза сразу остановились на Сокджине, как на наибольшей угрозе в этом зале. — Кажется, — злобная ухмылка на устах не предвещала ничего хорошего. — Мы немного опоздали к началу вечеринки. — Тэхен, — имя, произнесенное Сокджином, прозвучало как плевок, как проклятье, словно одно его существования было величайшим оскорблением для него. — Ты нарушаешь договор. Твое место не здесь. — Успокойся, старый олень, договор гласит о нарушении границ с враждебными намерениями. Я же пришел из праздного любопытства. Ну и за тем, что принадлежит мне, разумеется. Одно другому не помеха, тебе ли не знать? — Тэхен кивком головы указал на золотое кольцо, украшавшее безымянный палец. Намек был ядовит и крайне точен. — Кстати, не передашь братцу мои поздравления? Прежде чем Сокджин успел ответить, Тэхен щелкнул пальцами. Пространство под потолком исказилось и разорвалось с отвратительным чавкающим звуком. Из черных дыр повылазили жуткие отростки — не просто тени, а что-то куда более толстое и с неприятной мышечной подвижностью. Не мешкая ни секунды, щупальца принялись извергать на пол то, что утащили со склада. Вот только это были уже не подарки. Оловянный солдатик, некогда воплощавший стойкость и отвагу, теперь внушал больше ужаса. Выпирающий горб, облупленная в некоторых местах краска, повисшая в неестественном положении одна рука, и застывшая в форме крючковатого когтя другая. От лица игрушки почти ничего не осталось: выжженные глазницы, сломанный нос, растянутый в широкой улыбке вспоротый рот. Рядом с оловянным солдатиком лежала большая плюшевая собака. Колючая проволока болезненно впивалась в ее плоть, мокрый мех свалялся в множество неприглядных колтунов, стеклянные глаза затянула поволока безразличия, а из приоткрытой пасти выпадал синюшный язык. Гуки едва ли мог вздохнуть от шока. Что они наделали? Как могли так жестоко поступить? А живые отростки, словно потешаясь над ним, продолжали извергать все новые и новые подарки из своего чрева. На вершину из груды поломанных игрушек упал поезд. Тот самый, на котором так хотел прокатиться Чимин после тренировки. Теперь же от него не осталось и следа: скомканный в бесформенный шар из рваного металла, он вряд ли теперь когда-нибудь поедет. В искореженных окнах вагонов двигались тени, что отчаянно пытались выбрать из смертельной ловушки, не зная, что уже обречены. Из щелей поезда сочилась вязкая жидкость со сладковато-гнилостным ароматом. — Подарки для «исправившихся», — продолжал Тэхен, как ни в чем не бывало. — Смешно. Мой брат верит в искру добра. В то, что один хороший поступок может отмыть чернь прошлого. Я же вижу грязь. Их «исправление» — лишь страх перед моим визитом. А страх, дорогой Сокджин, это плохое основание для добродетели. Оно испарится, как иней на окне, едва наступит утро следующего дня. Эти безделушки — красивая обертка на гнилом содержимом. Теперь они такие, какими и должны быть. Эльфы зарыдали в унисон. Они не могли вынести ни жестоких слов темного духа, ни вида искореженных игрушек. Сокджин стоял и мог только в бессильной ярости сжимать и разжимать кулаки. Договор сковывал обе стороны, и он не мог действовать в полной мере пока не было явных нарушений. Однако, даже если бы он и решился атаковать, то бой все равно оставался неравным — с Крампусом ему не справится в одиночку, тем более, когда рядом ошивается сторожевой пес. Обе стороны ждали следующих действий друг от друга, сгодился бы любой повод для ответных действий. Однако произошло то, чего никто не мог ожидать. — Это… Это безобразие! — раздался истеричный голосок. Все взгляды, включая колючий взор Крампуса, устремились на Чимина. Олененок вырвал руку из цепкой хватки подружки и сделал шаг вперед. Его милое личико покрылось красными пятнами, а пухлые губки дрожали в приступе ярости. — Как вы посмели?! — выкрикнул он, указывая дрожащим пальцем на груду игрушек. — Это детские подарки! Эльфы вложили в них всю душу! Всю свою доброту! Всю свою веру и надежду в лучшее! А вы… вы просто взяли и… и… — Мини, помолчи! — Чонгук сорвался с места и схватил Чимина за плечо, пытаясь оттащить назад. Но тот, ослепленный праведным гневом, снова вырвался. — Нет! Я не буду молчать! Этот солдатик должен быть гордым! Он должен защищать! А вы его сломали! Взяли все самое хорошее, что было и превратили в это… в это уродство! — Чимин! — снова позвал его Чонгук уже полным именем, пытаясь достучаться до друга. — Эти дети старались! — никого не слушая, он продолжал кричать, его пушистый хвостик яростно хлестал по воздуху, а голос срывался на фальцет. — Они попали в список Санты! Или что, один проступок, и ты навеки проклят? Это несправедливо! Чимин был прекрасен. Ярок, как вспышка молнии в кромешной тьме. Наивный, глупый, капризный Чимин, полный непоколебимой веры в справедливую сказку и обязательный счастливый финал. И этот свет привлек нежелательное внимание. О нет, только не это. Желтые глаза Юнги, до этого безучастно зафиксированные на Сокджине, впились в хрупкую фигурку Чимина с жадным узнаванием, растущим с каждым криком. Это был взгляд хищника, учуявшего не просто добычу, а нечто очень ценное: яркое, живое, полное эмоций. Крампус же слегка склонил голову, наблюдая за всем этим представлением, как зритель за интересной пьесой. Уголок его рта дрогнул — микроскопическое движение, полное смертоносного веселья. В груди Гуки что-то оборвалось. Паника накрыла его с головой, сметая все на своем пути. Да, Чимину пока ничего не грозит, тем более на фабрике, но это только до тех пор, пока темный дух находит забавным все происходящее здесь. Но что более страшно — так это другой чужак, не открывавший взгляда от его дорогой подружки. Ну почему Мин Юнги не мог и дальше оставаться безразличным ко всему? И зачем только Чимин открыл свой хорошенький ротик? Чонгук должен сделать хоть что-то, остановить это безумие, пока все не зашло слишком далеко. Срочно. — Заткнись! — не будь Гуки на грани истерики, то он бы оглушил самого себя — настолько его крик оказался громким. Резким движением, которого он никогда бы себе не позволил в иной ситуации, олененок рванул подружку к себе. Одной рукой он с силой прижал Мини к своей груди, отчего тот сдавлено крякнул. Другая же рука грубо легла на пухлые губки, заглушая поток слов. — Мммфф! — ответная реакция не заставила себя долго ждать, и Чимин взбрыкнул, пытаясь выбраться, но ведомый паникой Чонгук был сильнее. В желтых глазах, все еще прикованных к протестующему Мини, виднелось намерение. И ярость, направленная на того, кто его удерживал. Не выдержав давления, Гуки вздрогнул и отвернулся, встречаясь со светлыми глазами второго чужака. Тот казался еще более жутким, чем его соратник рядом. На его лице больше не играла насмешливая ухмылка, за место этого теперь он внимательно рассматривал его, пытаясь убедиться в чем-то. Крампус определенно оценивал его, жадно вбирал каждый нервный вздох или опасливое движение, отчего становилось не по себе. Прижимая к себе дергающееся тело, Гуки с обреченностью висельника осознавал, что своим выпадом он собственноручно перевел их через черту. Теперь они с Мини оба привлекли к себе нежеланное внимание двух самых опасных существ в этом мире. И неизвестно, что было страшнее: видимое спокойствие одного или ревущий гнев другого. — Любопытно, — начал первым Тэхен. Если раньше бархатный голос был полон презрения ко всем обитателем фабрики, то теперь он сконцентрировался на одном единственном человеке. — До чего же знакомый жест. Не находишь, Сокджин? Практически рефлекс. Как будто кто-то, кого мы хорошо знали, имел привычку затыкать рот своей чрезмерно болтливой подружке точно таким же образом. Особенно, когда та начинала говорить лишнего. Юнги сделал шаг вперед, готовый в любой момент забрать свою собственность. Сокджин замечает это и немедленно встает перед оленятами, прикрывая тех своим телом. Однажды он уже допустил ошибку, больше этого не повторится. Крампус со своим лосем могут подавиться. — Тц, — Тэхен недовольно цокнул, старый олень частично загородил ему обзор и теперь дрожащую прелесть видно не так хорошо. — Какая трогательная картина. Бравый страж, охраняющий украденное сокровище. Я в восторге. — Уходи, Тэхен. Ты получил свое зрелище, насладился хаосом. Тебе здесь не место. — Место? — шепотом спросил он, его черные рога отбрасывали искаженные тени на стены фабрики. — Я вот думаю, что мое место именно там, где лежат осколки прошлого, и там, где прячут его обломки. — Замолчи! — проревел Сокджин. — Перестань нести свой бред и уходи! Пошел прочь отсюда! Крампус громко рассмеялся. Лающе, невероятно злобно и отрывисто, словно последние сомнения были отметены именно в этот момент и сейчас остался лишь ничем неприкрытый фарс. — С того дня во мне осталось мало веселья, но ты, признаюсь, смог развеселить меня. Ты знаешь, о чем я, знаешь лучше всех. Ты прятал их у себя под боком, старый олень. Все эти годы. Прятал наше, залитое кровью по твоей же милости. И теперь играешь в благородного защитника? Смешно. Это лицемерие выглядит хуже, чем твои сладкие речи о добре. Это был не просто намек. Это был удар ниже пояса. Сокджин отпрянул назад, словно ему стало физически больно от слов темного духа. Его лицо исказила гримаса сильной боли от воспоминаний о делах минувших дней, а голос дрогнул. — Ошибаешься, Крампус, здесь твоего ничего нет и никогда не было. Ты не имеешь права… — Не имею? — Тэхен склонил голову, маски были сброшены. — По какому праву? По праву того, кто нашел? Или по праву того, кто потерял? Ты украл у нас не только жизни, старик. Ты украл память. Юнги резко отступил в бок, пытаясь с фланга добраться до тех, кого так нагло прятали от них. Сокджин, словно пробудившись от своей боли, резко поддался назад, тесня оленят. Чонгук вскрикнул, запнувшись о собственные ноги, и отпустил Чимина, инстинктивно пытаясь смягчить падение. Он зажмурился, ожидая столкновения и последующей за ним боли, но чьи-то тоненькие ручки обвили его тело, не давая упасть, а холодный нос уткнулся прямо в висок, испуганно шмыгнув. Удушающе сильно запахло имбирным печеньем. Чимин, его дорогой, любимый всем сердцем Чимин хоть и был невероятно зол на него, но все же не позволил ему упасть. Чонгук заключил его в ответных объятиях, цепляясь за что-то знакомое в этом кошмаре. — Ни шагу дальше, Мин, — предупредил Сокджин, и в его голосе больше не осталось ничего от добродушного наставника. Ветвистые рога наполнились золотистым свечением, готовые к столкновению. Гуки сильнее сжал Чимина в объятиях, не позволяя тому обернуться. — Вы не получите их. Никогда. Юнги не пытался больше приблизиться, но не потому, что испугался, а потому, что оленята чуть не поранились при прошлой попытке. А еще он не доверял Сокджину, который в любой момент мог обрушить свою мощь на тех, кто стоял за его спиной. Он никогда не доверится убийце собственного супруга. Тэхен же неспеша перевел взгляд со скованного ужасом Чонгука на Сокджина, убедившись, что те в полном порядке. Искаженная улыбка вернулась на его лицо, но теперь в ней не было и капли веселья. Была лишь глубокая, веками выдержанная ненависть. — «Их»? Ты хранил у себя мою собственность, старый олень, и учил его бояться своего законного хозяина. Признаюсь, это даже остроумно в какой-то степени. — Они не вещи! — рявкнул Сокджин, но в его глазах мелькнула тень вины. — Нет? Тогда что? — Тэхен сделал шаг вперед, и температура в помещении резко опустилась. — Дети? Твои питомцы? Или, может, объект для искупления за ту ночь, когда ты вонзил мне в спину свое святое копье, прикрываясь общим благом? — Я сделал то, что должен был сделать! Чтобы защитить мироздание от того, что вы могли породить! — Слова громки и благородны, да только помыслы гнилы! — впервые за все время пребывания здесь Тэхен повысил голос, его глаза сияли в полутьме. Чонгук содрогнулся. Он не знал почему, но он точно был уверен — это очень плохо. Как ему успокоить гневливого духа? Напряжение сгущалось, становясь почти осязаемым. Юнги, чье массивное тело вибрировало от сдерживаемой ярости, сделал еще один шаг вперед. Желтые глаза наконец-то нашли слабое место — бок, так глупо открытый при последней попытке прикрыть оленят. — Брат, он не отдаст. Тэхен переводит свой взгляд обратно с Сокджина на дрожащую прелесть. На это бледное личико, на эти испуганные глазки, на руки, все еще цепко держащие подружку. И что-то в этом зрелище — эта картина защиты, это слепое, отчаянное желание спасти друг друга, — заставило его взять себя в руки. Все как всегда. Даже в новых телах, даже перерожденные и лишенные памяти, их сущности оставались неизменными. Его Гуки всегда был таким: пытался быть сильным для других, уберечь, смягчить удар, чтобы не было так больно. И эта горькая, но такая сладостная мысль принесла болезненное успокоение. Лед в глазах не растаял, но разрушительный блеск сменился на холодный расчет. Тэхен мысленно оценил ситуацию, просчитывая риски с молниеносной скоростью древнего духа. Юнги боялся одного: что Сокджин снова поднимет на них руку, но сейчас это было маловероятно. Старый олень привязался к оленятам, смотрел на них с невероятной нежностью и сокрушительной виной одновременно. Он не причинит им вреда, пока считает, что может оградить от плохого влияния извне. Что же, пускай дальше так и думает. Ко всему прочему, их троих все еще сковывал договор с Намджуном. Формально в этой жизни эти души принадлежали его брату. Забрать их сейчас означало бы открытый разрыв и войну, к которой Тэхен, возможно, и был готов, но не здесь, не сейчас и не тогда, когда они так уязвимы. Сокджин силен именно в этой уверенности — уверенностью в договоре, в своем праве, в своей роли защитника. Забавно, что именно это и станет его погибелью. — Успокойся, Юнги, — золотистое сияние Санты уже витало на периферии восприятия, как назойливый солнечный зайчик на стене. — Не пугай младых оленят. В конце концов, наша изначальная цель состояла не в этом. Юнги замер, обернувшись назад. Он не понимал, чего они ждут. Насильственный разрыв договора серьзно ударит по ним обоим, но ничего необратимого не произойдет. Главное, что они снова будут в их руках. Так почему? Все в нем протестовало против такого решения, но он отступил, безоговорочно доверяя Тэхену. Если его брат, его повелитель, тот, кто вел их сквозь века боли, говорил «стоп», то значит была причина на это. Опасность. Возможно та самая, из-за которой они и потеряли их в прошлый раз. Чонгук наблюдал за этим молчаливым обменом с нарастающей тревогой. Что здесь происходит? О чем они говорят? Почему Сокджин так разъярен? От волнения Гуки сильнее прижимает Мини к себе, чувствуя, как тот теснее прижимается к нему в ответ. Сам же Чимин был по большей части спокоен. Он специально притих, уловив смену атмосферы, чтобы можно было слегка вывернуться и с любопытством посмотреть на того жуткого лося. Хоть это и было глупо, буквально все говорило против чужаков, но отчего-то он был уверен, что им с Гуки ничего не грозит. И это точно не из-за защиты Сокджина. Он мельком посмотрел на старшего, прищурившись. Тот точно что-то скрывает от них. И вот, когда ледяное спокойствие Тэхена начало давить на зал почти так же сильно, как до этого его гнев, в пространстве разлилось золотистое сияние. Наверху лестницы, словно материализовавшись из самого света, появилась величественная фигура и пришла в движение. Вопреки всей ситуации Намджун спускался так, словно не произошло ничего, что стоило бы его немедленного внимания. — Брат, — произнес он примирительно. — Кажется, ты вышел за рамки дозволенного. Губы Тэхена растянулись в презрительной улыбке, которая, впрочем, не достигла глаз. Слова складывались в предложения, наполненные фальшивой искренностью и откровенной насмешкой. — Братец, какая неожиданная встреча… И какая трогательная забота о правилах. — Ты явился на мою территорию, напугал моих помощников, осквернил их труд. Так какую реакцию ты ждал от меня? Знаешь, договор существует не для украшения. Если тебе вновь что-то не понравилось в списках исправившихся детей, то ты мог просто прийти ко мне, и мы бы все обсудили. Он слушал Намджуна, слегка склонив голову набок, с видом вежливого внимания. Похоже, дорогой братец ничего не знает о том, что происходит за его спиной. Совсем. Старый олень сохранил тайну происхождения оленят даже от собственного супруга. Любопытно. И очень, очень удобно. — Намекаешь, что я нарушаю договор? — Тэхен приложил руку к груди с преувеличенным оскорблением. — Я лишь вернул вещам их истинную сущность, не более. Но ты прав, возможно, я позволил эмоциям взять верх. Эти списки, они меня не устраивают, — взмах руки в сторону груды искалеченных игрушек. — Как на счет обсуждения… Ну, даже не знаю. Например, сейчас? Тэхен бросил быстрый, ничего не значащий взгляд на Сокджина. Сообщение было ясно: «Я не выдам тебя. Если он узнает, что именно ты скрывал от него, твои драгоценные оленята будут мертвы к рассвету по решению совета. Мы не можем их забрать, а ты не сможешь их защитить, пока действует договор». Намджун изучающе смотрел на незваного гостя, ища подвох, ложь или скрытую угрозу от него. С Тэхеном не могло быть все так просто, но тот оставался непроницаем, мастерски играя роль оскорбленного духа, недовольного бюрократией. И играл безупречно. — Хорошо, давай обсудим это сейчас, — наконец сказал он. — Предлагаю пройти в мой кабинет. Ты не против? — Как скажешь, мне все равно. Я всегда рад культурной беседе, вне зависимости от места встречи. — Юнги, ты тоже. Не стоит еще больше пугать эльфов. Юнги был недоволен тем, как складывалась вся эта ситуация. Тэхен точно потешается над ним, как любит делать это со всеми остальными. Оставить своего найденного, пахнущего слезами и невинностью супруга рядом с теми, кто убил его? Издевка хороша, однако нет. Каждая клетка его существа рвалась в бой, чтобы забрать свое. — Юнги, — голос прозвучал тихо, но довольно четко в воцарившийся тишине. — Наше дело здесь временно окончено. Идем. Мин сжал кулаки, костяшки побелели. Он был грубой силой, яростью, необузданной стихией. Крампус — холодным умом, расчетом, бесконечным терпением. Они дополняли друг друга как тьма и буря. И в их союзе, скрепленном общей потерей и вековой местью, последнее слово всегда оставалось не за ним. Юнги ненавидел это, ненавидел оставлять свое сокровище, но он доверял. Доверял плану, доверял расчету, доверял брату, который вел их сквозь эту бесконечную пустоту. С яростным выдохом, больше похожим на рык, он зашагал вперед. Тэхен повернулся, убедившись в благоразумии Юнги, и последовал за Намджуном, бросив последний взгляд на дрожащую прелесть. Гуки вздрогнул. Глубоко внутри его животика завязался жаркий узел, тепло разлилось по всему телу, а член начал твердеть, болезненно уперевшись в брюки. Это было стремительно, неконтролируемо и совершенно унизительно. Олененок запаниковал, он не понимал, что происходит — впервые и тело, и разум взбунтовались против него. Перед глазами возникли обрывчатые воспоминания. Ему абсолютно точно была знакома эта самоуверенная расслабленность, этот насмешливый взгляд и тон, полный скрытой угрозы и абсолютного превосходства. Желание подойти и успокоить гневливого супруга, чтобы разрушительная мощь не обрушилась на головы невинных, стало практически непреодолимым. Он прикусил губы до боли, пытаясь подавить эту дикую, нелепую реакцию. Лицо пылало от невыносимого стыда и предательских мыслей. Подожите-ка… Супруга? — Гуки? — Чимин осторожно позвал подружку, дернув ту за курточку, чувствуя сильное напряжение в чужом теле. Крампус испустил едва заметный смешок, полный довольства, и мельком провел кончиком языка по верхней губе, пробуя на вкус легкий аромат возбуждения. Чонгук усилил свою хватку, наблюдая за ним. Этот высокомерный, несносный дух, что чуть не разрушил фабрику в приступе безумства, совершенно точно ему не нравился. — Гу… Гуки, — сипло прошептал Чимин. — Ты меня душишь… Олененок вздрогнул и разжал пальцы, словно обжегшись. Чимин выскользнул из его объятий с покрасневшим личиком, а большие глаза смотрели на него с немым вопросом. — Прости, — выдавил хрипло Чонгук, чувствуя невыносимую влагу и дискомфорт между бедер. Стыд накатил новой тошнотворной волной. Он отвел взгляд, не в силах и дальше смотреть в невинные глаза Мини. Сильная рука легла на его плечо. — Отправляйтесь в свои покои и ни в коем случае не выходите из комнаты, какие бы звуки вы ни услышали, — сказали глухо, обычно такие ясные глаза сейчас были затуманены поволокой вины. Сокджин смотрел на них не взглядом наставника, обращенным к подопечным, а взглядом осужденного, смотрящего на своих жертв. Веселый и быстрый обратный путь в жилой корпус превратился в бесконечное испытание. Они с Мини шли по опустевшим коридорам фабрики в абсолютной тишине. Эльфы, которых они изредка встречали на своем пути, больше им не улыбались. Воистину, слухи в этом месте расходились с ужасающей скоростью. Чимин неожиданно прижался к своей драгоценной подружке, жарко зашептав ей все свои мысли. Вот уж кого действительно не волновало новое отношение к ним двоим. — Он смотрел на меня, этот лось. Юнги. Он смотрел так, как будто хотел съесть меня. Знаешь, прямо как голодный зверь на упитанную дичь. И Крампус смотрел на тебя так же. Чонгук машинально кивнул, но мысли его были далеко. Он не боялся, что их съедят. Он боялся чего-то более сложного, более личного. Он боялся того пронзительного взгляда, боялся реакции собственного тела на это. — Нас защитят. У нас есть Сокджин, а еще какой-то договор между ними. — Договор? — Чимин фыркнул, неубежденный. — Они пришли прямо сюда, испортил все и им ничего за это не было! Что это за договор, если он позволяет такое? Чонгук не нашелся с ответом. Темные духи нарушили с десяток правил, вели себя самодовольно и угрожали Сокджину, но все, чего они удостоились в ответ на это, — личная аудиенция. Им с Мини, между прочим, и за меньшее доставалось по попе. Когда они наконец добрались до своей комнаты — уютной, наполненной их совместным запахом и общими воспоминаниями — Чонгук смог со спокойной душой выдохнуть. Чимин по-прежнему продолжал болтать о чем-то своем, не нуждаясь в активном поддержании диалога. Подойдя к узкому окошку, Гуки устало прильнул лбом к холодному стеклу, вглядываясь в непроглядную темень за пределами фабрики. Заснеженные крыши вспомогательных строений тонули в синеватых сумерках. Небо так и осталось чистым, усеянное бесстрастными звездами, — совершенная в своей лжи идиллия. Неожиданно в самой гуще мрака мелькнуло темное пятно. Гуки прищурился, силясь получше разглядеть зыбкое видение. И, о великие духи, лучше бы он этого не делал. Прямо на него, снизу вверх, в упор смотрели две пары глаз, что светились призрачным сиянием во тьме. Одни — ледяные, как крошечные обломки полярной звезды. Другие — желтоватые, горящие тусклым огнем безумной тоски. Они стояли плечом к плечу, как два неподвижных монолита на белом снегу. Как они узнали? Их комната была одной из многих, окно — маленьким и неприметным, теряющимся на общем фоне кирпичной кладки. — Гуки, что там? — обеспокоенный его оцепенением, Чимин поспешил к нему, на цыпочках заглядывая через плечо. Жаркое дыхание оставило мокрое пятно на стекле, желтые огни резко сместились, найдя более интересную добычу. Мини тоненько пискнул. — Ой! Гуки, это же они! И они смотрят на нас! Чонгук кивнул, не в силах оторваться от ледяных звезд, что горели внизу. Его маленькое сердечко так бешено колотилось, что еще немного, и оно точно выпрыгнет из груди. Было нечто очень гипнотическое в этой абсолютной неподвижности. Внутри все перемешалось: страх и влечение, стыд и возбуждение. Чонгук не мог не вспоминать эти взгляды в зале. Не просто яростные или насмешливые, а голодные до потери пульса. Взгляды существ, нашедших в пустыне забвения живой родник, но ощущающих на губах лишь колкий песок. — Они не войдут, — прошептал Гуки. — Почему? — так же тихо ответил Чимин, прижимаясь к спине подружки. Все его хрупкое естество трепетало в любопытстве. — Зачем они тогда здесь? Чего они хотят, если просто смотрят? Чонгук не выдержал. Резким, почти грубым движением он рванул тяжелую портьеру в сторону, скрывая ледяные звезды и желтые угли за слоем плотной ткани. Но даже сейчас, спиной к окну, он физически чувствовал их. Чувствовал, как образуется новая уродливая связь между ним и Тэхеном. — Не знаю, — выдавил он, отходя от окна, и чуть не споткнулся о собственные ноги. — Но они хотят одного и того же. Вернуть то, что считают утерянным. — А что именно утеряно? — не унимался Чимин, уже с явным любопытством приоткрывая край шторы одним пальчиком и заглядывая в щель. — Ой, они чуть сдвинулись… но все равно смотрят. Как они могут не моргать? — Не знаю. Мини, отойди оттуда, — повторил Чонгук уже резче, направляясь к своей кровати. Ему нужно было заняться чем-то нормальным, чтобы заглушить собственные чувства. — Гуки, — голос прозвучал задумчиво. Чимин всматривался в ночную мглу еще мгновение, прежде чем с огорченным выдохом отвернуться от окна. — Как ты думаешь, что такого страшного Сокджин сделал им в прошлом? Он кажется добрым. — Да не знаю я! — выкрикнул Гуки и зажмурился от досады. — Я… я ничего не знаю, Мини. И ты не знаешь. И спрашивать нам об этом не надо. Просто ложись спать и все. Полные губки Чимина задрожали от сдерживаемых слез, ему стало так невыносимо обидно. Он ведь хотел как лучше, пытался разобраться во всем, а на него накричали. Не в силах молчать, но и не желая обидеть, Мини что-то буркнул в ответ и, демонстративно отвернувшись, поплелся к своей кровати. Гуки был не прав, так нельзя вести себя со своей подружкой. От сильной досады Чимин резко дернул одеяло в сторону, срывая на нем свою злость, и громко ахнул. На его кровати покоился охотничий лук, которого здесь просто не могло быть. Выструганный из светлого, почти белого дерева, с идеально ровными изгибами — он не походил на яркие изделия фабрики. Это определенно было самое настоящее оружие: суровое, красивое и смертоносное. Серебристая тетива блеснула в тусклом свете лампы, завораживая его. Рядом лежал колчан, из которого торчали оперения для стрел — черные, как вороново крыло, и отливающие синевой. Чуть поодаль же находилась одинокая записка, нацарапанная угловатым почерком: «Чтобы не скучал. Стреляй в мишени, а не в воздух». Чимин, забыв про свою обиду, осторожно, почти благоговейно протянул руку вперед. Он поднял лук, прикинул его вес и обнаружил, что пальцы сами нашли хват — для первого раза удивительно точное движение. Вместе с этим поза его также изменилась: спина выпрямилась, одно плечо подалось вперед, взгляд прицелился в невидимую цель на стене. Глаза, еще недавно полные слез, вспыхнули диким восторгом. — Гуки, смотри! Смотри, что мне оставили! И Чонгук смотрел. О, это был не просто подарок — это был самый настоящий знак внимания. Персональный, интимный, чудовищно опасный знак. Похоже, лось Крампуса видел в дорогой подружке не только глуповатого олененка Санты. Словно во сне, движимый плохим предчувствием, Чонгук вцепился в край собственного одеяла и откинул его. На кроваво-красной подушке лежала статуэтка. Вырезанная из черного обсидиана, отполированная до зеркального блеска, она отражала на своей поверхности искаженное ужасом лицо. Но хуже всего было то, что она означала. Две обнаженные фигуры сплелись в неразрывном танце. Одна — больше, массивнее, с широкими плечами и витыми рогами, растущими прямо из головы. Кем бы не являлся этот человек, но он явно доминировал над партнером: рука обхватывала талию, крупная ладонь лежала на бедре, пальцы впивались в мягкую плоть. Другая фигура — изящная, намного меньше по размерам и с небольшими рожками — прижималась к первой, ее формы плавно изгибались, подставляясь под прикосновения. Руки обнимали крепкую шею, спина выгибалась дугой, а голову запрокинули назад, обнажая уязвимую шею в знак покорности. Никакой записки, никаких слов — ничего. Только эта зеркальная чернота и все. Гуки протянул дрожащую руку, но не посмел прикоснуться к статуэтке. Его пальцы замерли в сантиметре от гладкой поверхности. Внутри все перевернулось в узнавании. Он чувствовал фантомные прикосновения на себе, чувствовал, как подставляется и как принимает. Кем бы ни был резчик, но у него мастерски получилось вырвать прошлое из течения времени и заключить его в этот обсидиановый кошмар. — Ого, — тихо сказал Чимин, подойдя и заглядывая через его плечо; в руках у него по-прежнему находился лук. — Как красиво. Интересно, кто это? Он было уже потянулся, чтобы пальцем коснуться заветной фигурки, но его прервал резкий окрик: — Не трогай! Надув свои очаровательные пухлые щечки, Чимин поспешил вернуться к своей кровати, оставляя Гуки одного. Подумаешь, безделица какая. Вот у него подарок намного лучше и полезнее, между прочим. Чонгук же все смотрел на черное зеркало обсидиана, которое лежало на его подушке, и не знал, что с этим делать. Разум кричал: к этой вещи нельзя прикасаться — она отравит, осквернит, впустит внутрь свой яд. Но и оставлять ее в комнате, прямо на своей кровати, нельзя. Будучи здесь совсем недолго, она уже наполняла окружающее пространство незримым присутствием чужака. Но даже если бы у него и хватило смелости взять фигурку в руки, он все равно не смог бы ее выбросить — не физически (поднять-то он мог), а морально. Поступить так значило бы отвергнуть ту связь, что образовалась между ними, а это уже вызывало яростный протест внутри. Какой кошмар. Что ему делать? Зачем Крампус подарил ему это? Это вульгарная статуэтка была не просто даром или изощренным издевательство над ним. Это было явное притязание на его тело и на его душу. Чонгук совсем не хотел ощущать на себе эти прикосновения, не хотел вспоминать то, чего не было в его памяти. Он хотел быть просто олененком Санты, верной подружкой, а не… не тем, кем его видели эти светлые глаза. Однако долго терзаться в нерешительности не пришлось. Дверь в их комнату отворилась, и на пороге стоял Сокджин. Старший явно пришел сказать им что-то важное. Может быть, он хотел извиниться за свой тон, дать наставления или просто убедиться в их безопасности. Его губы уже начали складываться в первые слова утешения, но внезапно сомкнулись, так и не выразив ничего. Взгляд Сокджина сначала упал на Чимина. Тот сидел на краю кровати, и при его появлении инстинктивно прикрыл рукой охотничий лук, лежавший у него на коленях — очевидно, что прятать его было уже слишком поздно. Затем он неохотно переместился к Гуки, замершему у противоположной кровати, и к тому, что лежало у того на смятой подушке. Чонгук открыл рот, он хотел хоть как-то объясниться, но резкий качок головой ясно дал ему понять, что сейчас лучше промолчать — Что… — Сокджин сделал шаг внутрь комнаты, механически закрыв за собой дверь, — …это? Чонгук снова попытался заговорить, но язык будто прилип к небу. — Откуда эти вещи? — спросили уже более требовательно. Съежившись под столь проницательным взглядом, Чимин все же взял на себя смелость ответить: — Они положили, пока мы не видели. Вернее, когда мы вернулись, то это уже было здесь. — Великие духи, — прошептал Сокджин, устало проведя ладонью по своему лицу. Затем он наклонился и резким, крайне грубым движением схватил черную статуэтку. Гуки чуть не потерял сознание. Это был его подарок! От него! Пусть нежеланный, пусть пугающий, но обращенный именно к нему. В этой маленькой, покорной фигурке он с болезненной ясностью видел себя. Это было неправильно, это было противоестественно, противоречивые чувства разрывали его изнутри, но это была его статуэтка! И видя, с какой ненавистью Сокджин сжимает ее, ему хотелось плакать. Сейчас он действительно чувствовал себя оскверненным, будучи столь уязвимым. — Отдай, — теперь настала очередь Чимина прощаться с драгоценным даром. Олененок прижал лук к своей груди, словно так он мог сохранить его. Мини злился, негодовал, отчаянно не хотел отдавать, но поделать ничего не мог. Такой Сокджин всегда вызывал у него иррациональный страх. В уголках глаз скопились первые бусинки слез. — Но… но это же мне подарили. Чтобы я не скучал, чтобы было чем заняться. Это… это же хорошо, верно? Он позаботился обо мне, — Чимин посмотрел на Гуки, ища в нем поддержку, но тот лишь виновато потупил вгляд. Что же, это было вполне ожидаемо: его бедная, несчастная подружка всегда была излишне робкой и напуганной. Гуки никогда не мог всерьез кому-то противостоять. — В этом нет ничего хорошего. Они отравляют вам своими лживыми речами и дарами, чтобы отомстить мне. Отдай. Сейчас же. Чимин, всхлипнув, протянул драгоценный лук. Сокджин взял его с величайшим отвращением на лице. Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел так же стремительно, как и вошел, бросив через плечо: — Спать. И забудьте, что видели эти вещи. Их не существовало. Дверь захлопнулась. Тишину, воцарившуюся в комнате после этого, разорвал сдавленный всхлип. Мини плакал тихо, бусинки слез стекали по румянным щекам, пухлые губки дрожали, а сам он словно весь сжался от обиды и непонимания. — Он не имел права так грубо… Это был мой лук, мне его подарили. Да, этот Юнги очень жуткий, но он позаботился обо мне. Гуки слушал, и его собственное сердце разрывалось от беспомощности. Разумом он понимал Сокджина — тот видел угрозу, попытку отобрать их мирную жизнь. Но сердцем… сердцем он чувствовал ту же боль, что и Чимин. Грубость и безапелляционность, этот взгляд, полный отвращения, нанесли слишком глубокие раны. Старший никогда с ними так не разговаривал. И Гуки впервые в жизни не хотел его оправдывать. Он хотел лишь, чтобы его дорогой Мини перестал так горько плакать. — Мини… — тихо начал Гуки, но тут же замолк. Что ему сказать? Что Сокджин прав? Что эти подарки опасны? Или что ему тоже больно? Вместо слов он просто присел на край кровати и осторожно обнял подружку. Чимин сразу же прижался к нему, весь теплый, дрожащий и мокрый от слез. Цепкие пальчики вцепились в ткань рубашки, ища утешения. — Не надо было забирать… — шептал Чимин, прерывисто дыша. — Он даже не дал объяснить, не послушал… Ты видел как он на нас смотрел? Так, будто мы сделали что-то плохое. — Видел, — наконец выдавил Гуки, гладя его по спине. — Видел, Мини. Это несправедливо, но все будет хорошо. Обещаю. Он продолжал держать его, пока рыдания не сменились тихими всхлипами, а затем и просто прерывистым, усталым дыханием. Комната погрузилась в кромешный мрак, не было видно даже нарядной елочки в углу комнаты. — Я не хочу оставаться один, — прошептал Чимин, уже почти засыпая от эмоционального истощения. — Гуки, можно я с тобой?.. Чонгук кивнул, даже не думая. Сама мысль о том, чтобы отпустить его сейчас, казалась чудовищной. Он встал, помог подняться Мини, и они, быстро скинув с себя ненужные вещи, забрались под одеяло. Пришлось прижаться очень близко, чтобы поместиться вдвоем (кровать была довольно узкой и неудобной, но они привыкли). Чимин сразу устроился на своем месте, прильнув к груди подружки, ища тепла и защиты. Гуки сразу же обнял его в ответ, оставляя легкий поцелуй на мягких волосах, и прижался подбородком к макушке головы. Дыхание Чимина постепенно выравнивалось, становилось более глубоким, но Чонгук не спал. Он лежал и чувствовал тяжкий вес на своей руке, мерный стук сердца под ладонью, успокаивающий аромат чужой шерстки: имбирь, корица и что-то неуловимо его. И на фоне этого покоя — собственное предательское тело. Напряжение, не желавшее уходить так просто. Гуки глубже зарылся в волосы Чимина, пытаясь заглушить свои мысли чужим присутствием. Тот что-то пробормотал в ответ и прижался еще сильнее, подрагивая всем телом и издавая прелестные звуки. Видимо, ему снилось нечто очень хорошее. Интересно, что именно? Та самая заветная поездка на поезде? Имбирное печенье? Стрельба из лука? Чонгук не знал, но надеялся, что и ему нашлось место среди розовых колокольчиков и пряничных человечков. Сон никак не хотел идти к нему в руки, но усталость все же брала свое: постепенно беспокойное дыхание выровнялось, а тело стало ватным и неподъемным. Однако спасительный покой, каким бы он не был желанным, так и не настал. Гуки просыпался медленно и неохотно, а когда все же проснулся, то оказался стоящим посреди заснеженного леса. И, ох, он знал это место: каждую кривую сосну, каждый валун, покрытый лишайником. В детстве их с Чимином неудержимо тянуло сюда, словно где-то вдалеке играла позабытая мелодия, что манила их вглубь леса. И они сбегали, смеясь, строили шалаши и играли в прятки, пока однажды не натолкнулись на зловонного тролля. От здоровяка не несло угрозой, казалось, тот наоборот был рад их видеть, но оленята тогда все равно испугались. А дальше воспоминания обрывались. Все что Гуки помнил о том дне умещалось в три короткие фразы: мощный удар, отбросивший чудовище, и спасительные объятия Сокджина. После этого инцидента в лес они не возвращались. Но вопреки всем наложенным запретам, он снова находился здесь и радовался этому, хоть на душе и было несколько тоскливо. Гуки двинулся вглубь леса, в те места, куда даже с Чимином они никогда не заходили. Молодые ели сменялись вековыми соснами, тяжелые от снега ветви препятствовали проникновению солнечного света. С каждым сделанным шагом тоска усиливалась, превращаясь в физическую боль. Слезы грозились вот-вот пролиться, и Гуки не мог понять, отчего так сильно хочется плакать. Это было похоже на воспоминание о потере и счастливом прошлом, но он не помнил, чтобы что-то терял. Почему ему так больно? Наконец он вышел на маленькую, занесенную снегом поляну. И увидел его — куст шиповника. Дикий, неукрощенный, с рубиновыми ягодами, яркими даже в этом сизом полумраке, и абсолютно одинокий. Не отдавая себе отчета, он подошел и присел на корточки, протянув руку, чтобы коснуться одного из замерзших шипов. Палец коснулся острия, боль была несильной, но неприятной. Капля алой крови выступила и упала на белый снег. И мир перевернулся. Исчезло все: одинокий куст шиповника, мороз, запах хвои. А вместо зимнего леса — огромный круглый зал из черного мрамора. Подняв голову, Гуки увидел стеклянную куполообразную крышу, за которой бушевала белая пелена метели. Вьюга усиленно завывала снаружи, бросая в стекла пригоршни снега, но звук доносился приглушенно, словно из другого мира. Это… замок Крампуса? Чонгук никогда не был в этом месте — да что там, он никогда даже не видел его, — но отчего-то был уверен в своем новом местоположении. Прежде чем он успел хоть что-то сделать, сильные руки сомкнулись вокруг его тела. Хватка была крепкой (удушающе крепкой, если быть честным), не оставляющей ни малейшего шанса на побег. Спина прижались к широкой груди, а в попу уперлось нечто твердое. Гуки вздрогнул, попытался вывернуться, но его лишь сильнее сжали в объятиях. Холодное дыхание коснулось кончика оленьего ушка. — Поймал, — бархатный голос прозвучал откуда-то сверху. — От… отпусти… те, — жалко выдавил олененок, предательски дрожа. Тэхен жадно вдохнул желанный аромат. Какая прелесть, даже в такой ситуации его дорогой супруг пытался соблюдать формальную речь. — Разве ты не скучал по мне? Не искал? — соблазнительный шепот был больше похож на самое желанное искушение. Рука на животе пришла в движение и неспешно опустилась вниз. Олененок вздрогнул, чувствуя, как член наливается кровью, а чужое возбуждение упирается ему в попу. Это сон. Всего лишь очередной кошмар. Стоит ему только пожелать и все исчезнет. Но сон был слишком реальным, жадные прикосновения не заканчивались, а собственное тело отзывалось и требовало большего. — Н-не правда, — прошептал Гуки, прикрывая глаза. Ему нужно отгородиться от этого темного духа за своей спиной, иначе он попросту сойдет с ума. — Я никого не искал, просто оказался в лесу. Это… это вы меня сюда приволокли. По вашей воле я здесь нахожусь. — Врешь, — острые клыки смыкаются на мягком ушке в наказании. Укус был не сильным, но ощутимым, но еще больше — неожиданным. Гуки взвизгнул, весь сжимаясь. Слезы выступили на глазах. Он не лгал! С чего бы ему искать столь наглого, беспринципного духа! — Если бы ты хотел, то давно бы проснулся. Но ты все еще здесь. Знаешь почему? Гуки отчаянно замотал головой. Он не знает и знать не желает! — Потому что тебя съедает непреодолимая тоска, и только рядом со мной она утихает. Ты сгораешь от желания слиться со мной воедино, вновь оказаться подо мной. Резкий толчок бедер и внушительный бугорок упирается прямо в дырочку, отчего трепетный олений хвостик слегка задирается вверх. — Мнг-х!.. — Гуки прикусывает пухлые губки, чтобы не издавать столь вульгарные звуки. Это не он! Это все Крампус! По румянным щекам потекли хрустальные бусинки слез. От страха, унижения, от этого порочного отклика. Олененок слабо потянулся, упираясь в жилистые предплечья, чтобы убрать с себя столь наглые руки, но у него ничего не вышло. Хватка стала более крепкой, проворные пальцы нашли его небольшую грудку и сжали скозь шелковую ткань рубашки. Чонгук жалобно всхлинул и запрокинул голову назад, затылком упираясь в чужое плечо. Влажные губки слегка приоткрылись, требуя поцелуя. Гуки не нравиться. Все слишком грубо, всего слишком много, он хочет больше ласки и любви, а не этих заявляющих прикосновений, хоть они и были приятны. Почему ему вообще что-то хочется от Тэхена? — Твое тело реагирует на меня, оно принимает то, что отвергает разум. — Н-не правда! Ах!.. — Посмотри вперед. Гуки, повинуясь, открыл глаза и встретился с пронзительными глазами в ответ. Тяжелыми, жадными, пугающими до дрожи в коленях и манящими до безумства. Не выдержав, он отводит взгляд. В отражении черного мрамора был он — испуганный, возбужденный, с заплаканными глазами и пылающим румянцем на щеках, застывший в покорной позе — и его мучитель. Черные витые рога казались еще больше, еще ужаснее на фоне его собственных крошечных рожек. И, кажется, у Крампуса их было две пары. Что за бред? Такого не может быть. Наверное, всему виной его разыгравшееся воображение, отблеск темного мрамора и дистанция до стены. Но почему же тогда так ясно видны глаза, столь пристально смотрящие на него? — Видишь? Твое место здесь, со мной. Все остальное — иллюзия. Сказка, которую тебе рассказали, чтобы ты не задавал лишних вопросов. — Н-нет… — было все, что он смог выдавить из себя. С ним не могли так жестоко поступить на фабрике. С ним и Чимином, если быть точнее. — Да. Сокджин забрал наши дары. Крошечные знаки на фоне того, что я хочу отдать тебе. Хороший тюремщик всегда следит за тем, чтобы у узника не было утешения, чтобы он не цеплялся за утраченное. Он прячет вас, кормит сказками, растит в неведении и думает, что этого достаточно. Что любви палача хватит, чтобы заменить любовь мужа. Чонгук не мог пошевелиться, но даже если бы и хотел, то все равно бы не стал. Слезы, грозившие пролиться в лесу, теперь хлынули ручьем. Это было невыносимо. От щемящей тоски к невыносимому возбуждению, от невыносимого возбуждения к чувству утраты. У него словно украли не вещь, а целую жизнь. Целую вселенную, пропитанную общими воспоминаниями, прикосновениями и потаенными смыслами. Он не помнил ни значение статуэтки, ни самой этой вселенной, но пустота, которую она оставила после себя, разрывала его на части. — Ты плачешь, — бархатный голос смягчился, стал почти ласковым. Шершавая ладонь опустилась на его щеку, смахивая крупные бисеринки слез, и приподняла голову. — Плачешь, потому что твоя душа помнит то, что разум отверг. Помнит наш дом. Помнит тепло нашей постели. Помнит, как мы принадлежали друг другу в каждом вздохе. Гуки прикрыл глаза, поджав губки. Он пытался сдержать поток новых рыданий. Слишком много противоречивых чувств, слишком много Тэхена. — Я не могу забрать тебя сейчас. Проклятые цепи договора, бдительность твоего тюремщика… Но это временно. Я приду за тобой, обещаю, а пока ты должен помнить. Хотя бы только это. Поцелуй был катастрофой. Самой сладкой, самой желанной катастрофой в его жизни. Губы Тэхена — холодные, но такие живые, такие настойчивые — впились в его с голодом, копившимся тысячелетия. Гуки не успел ни вздохнуть, ни отшатнуться. Влажный язык прошелся по сомкнутым губам, требуя, умоляя, приказывая открыться. И он послушно приоткрыл рот. Гуки всегда думал, что знает, что такое поцелуй. В их мире — среди эльфов, оленей и звонких колокольчиков — это казалось чем-то нежным: быстрое касание губ, трепет ресниц, застенчивый румянец. Чимин как-то чмокнул его в щеку после удачной репетиции, и тогда сердце забилось часто, но приятно. Это не имело ничего общего с тем, что делал Тэхен. Вторгшийся язык был огромен для его маленького рта. Он насильно ворвался внутрь, касался неба и внутренней стороны щек. Чонгук поперхнулся, издав сдавленный звук. Слюна собралась в уголке губ и потекла по подбородку тонкой дорожкой. Это было унизительно. Это было неприлично. Это было возбуждающе. А еще это было невыносимо. — М-ммх!.. — перед глазами одна за одной вспыхивали белые искры. Гуки уперся в руку, сжимающую его талию, и заколотил по ней маленьким кулачком. Духи, почему он такой крошечный по сравнению с ним? Тэхен не отпустил его, лишь еще больше углубил поцелуй, пройдясь в мимолетной ласке по кромке верхних, а затем и нижних зубов. Гуки задыхался. Он не знал как правильно двигаться, что ему следует делать или как лучше реагировать. — Тш-ш-ш, — выдохнули ему прямо в губы, когда все же позволили на мгновение отстраниться. — Дыши. Не бойся. — Я… я не… — Гуки всхлипнул, хватая ртом воздух. Слюна все еще текла по подбородку, и он чувствовал себя разбитым, грязным и абсолютно беспомощным. — Зачем вы… — Ты всегда был смышленным, олененок. Ну так подумай. Начни видеть потаенные смыслы, а не только то, что тебе показывают. Тэхен снова накрыл его губы, пройдясь по ним и собирая остатки влаги. Затем он проник внутрь, но не грубо, а почти нежно, переплетая их языки в медленном танце. Гуки трепетал, хоть и не должен был. Колени подогнулись, и если бы не рука на его талии, что крепко удерживала тело на месте, то он бы осел на мраморный пол. Он же темный дух! Враг! Оттолкни его! Пушистый хвостик задрался вверх, а потом его тело двинулось само. Он не хотел этого. Он клялся себе, что не хочет. Но бедра его качнулись назад, вжимаясь ягодицами в твердый бугор. Мелко, неуверенно, но недвусмысленно. Это все колдовство. Да, точно, во всем виновата темная магия Крампуса. Потому что он, Чонгук, любимый олененок с фабрики Санты, не мог сам, по своей воле тереться попой о член мужчины, которого должен бояться больше всего на свете. Но он терся. И член, прижатый сзади к его ягодицам, ощущался так правильно. Так желанно. Так знакомо, словно его тело всю свою короткую жизнь ждало именно этой тяжести, этого давления, этой принадлежности. О, великие духи, почему он такой большой? У самого Гуки член был намного меньше, аккуратный и розовый, он стыдливо упирался в ткань штанов, выделяя прозрачную липкую влагу. У Чимина так и вовсе была киска, так что он никогда особо не задумывался о различиях их тел, принимая это как данность. Но сейчас, чувствуя, как в него упирается нечто, отчего у него перехватывало дыхание и подкашивались колени, он остро осознал: Тэхен — мужчина. Настоящий, взрослый мужчина, который хочет использовать эту свою мужскую часть на нем. — П-пожалуйста… — выдохнул он, не зная, о чем просит. Остановиться? Продолжить? Освободить его от этой пытки? Или… или сделать то, на что намекало его предательское тело. — Что, милый? — Тэхен слегка прикусил мочку покрасневшего ушка. — Чего ты хочешь? Скажи мне. — Я… я не знаю… — Чонгук зажмурился, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. — Это неправильно. Вы… вы злой дух. Вы пугаете всех, можете убить или проклясть… — А ты? — его перебили, не дослушав, не дав закончить мысль. — Я пугаю тебя? Чонгук открыл рот, чтобы сказать «да». Чтобы выкрикнуть это, убедить себя в этом, но слова застряли в горле. Потому что это была ложь. Тэхен не пугал его. Тэхен завораживал. Тэхен был тем самым ураганом, в центре которого было безопасно до определенного момента. И Чонгук, маленький олененок Санты, стоял в его эпицентре в ожидании неизвестности. — Нет, — прошептал он, и это признание обожгло губы. — Вы не пугаете меня. Это… это пугает больше всего. — Мой храбрый олененок, — холодные губы прижались к влажной щеке, сцеловывая дорожки слез. — Моя драгоценная лань. Всегда такая правильная, такая честная прелесть. Давление сзади ослабло. Крупный член, только что упиравшийся ему в попу, отодвинулся, лишая Гуки такой мучительной, такой сладкой стимуляции. И он — о, позор! — протестующе хныкнул. Звук вырвался сам, непроизвольный и жалобный. Бедра качнулись назад, слепо ища утраченное тепло. Его тело требовало продолжения, требовало, чтобы эту пустоту заполнили чем-то. Сейчас же. — Тише, тише. Я знаю. Я тоже хочу. Ты даже не представляешь, как сильно, — Тэхен, очевидно, не собирался ничего ему давать. — Но не сейчас. Не так. — П-почему? — выдохнул Гуки. Он был растерян, возбужден, расстроен и чувствовал облегчение одновременно. — Потому что ты спишь, — губы коснулись виска, задержались там, словно хотели впитать в себя тепло его кожи. — Потому что ты можешь проснуться и решить, что это был лишь кошмар. Приятное наваждение, от которого можно отмахнуться наутро, запивая горячим шоколадом. Крупная ладонь легла на его грудь, туда, где бешено колотилось сердце. — Я хочу, чтобы ты помнил. Не разумом — он у тебя упрямый, забитый их сказками. Я хочу, чтобы твое тело помнило. Хочу, чтобы в следующий раз, когда я приду за тобой — а я приду, обязательно приду, — ты уже знал, чего хочешь на самом деле. Тэхен говорил тихо, почти ласково, и Гуки утопал в этом сладком мареве. Ему было так хорошо в этот момент. Он уже и не помнил, чего так боялся или почему хотел сбежать от него. Ах, кажется он забыл нечто важное… Но что? — Не во сне, — Тэхен прижался щекой к его волосам. — Не в иллюзии. А наяву, в моей постели, под моим телом и с моим именем на этих сладких губах. Чонгук прикрыл глаза. Вьюга за стеклянным куполом все продолжала завывать, бросалась пригоршнями снега, но в кольце холодных рук было до странного тепло и безопасно. Впервые за всю свою короткую жизнь он чувствовал, что находится именно там, где должен быть: его место здесь, в этом пустом и страшном замке, в объятиях темного духа, которого все боятся и проклинают. Сон начал расползаться по краям. Реальность постепенно просачивалась в мраморный зал золотистыми нитями утреннего света. Холодные руки, обнимающие его, теряли свою плотность. — Не уходи, — отчаянно прошептал он. Пальцы впились в чужое предплечье, пытаясь удержать, остановить неизбежное. — Пожалуйста, еще немного. — Я всегда здесь, — ответили ему. Голос казался глухим, будто доносился из-под толщи льда. — В твоей крови. В твоих снах. В той тоске, что приходит к тебе, когда ты смотришь на заснеженный лес. Я никогда не уходил, моя душа. Пальцы таяли под его хваткой, превращались в призрачный туман. — Я ждал. Черный мрамор поблек, стеклянный купол затрещал, рассыпаясь миллионами снежинок. Бархатный голос затих, растворяясь в нарастающем шуме ветра. Мир сжался в точку и взорвался белым светом. Чонгук резко сел, жадно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце билось так, словно он пробежал марафон. Простыня под ним была мокрой, а между бедер — непривычно липко. Рядом мирно посапывал Чимин, подложив ладошку под щеку. Вот уж кому точно не снились ледяные замки и темные духи с витыми рогами… А еще не снились руки, которые обнимают так, будто хотят никогда не отпускать. Гуки прикоснулся к своим губам — они были чуть припухшими и побаливали, словно кто-то прикусывал их неоднократно в порыве страсти. Затем он посмотрел на свою руку: на кончике указательного пальца алел небольшой прокол. Сон? Или явь? Гуки перевел взгляд на небольшое окно у противоположной стене — за ним теперь безмятежно кружил пушистый снег. Он не видел, не мог утверждать этого, но снаружи их определенно никто не ждал. Тихий всхлип сорвался с покрасневших губ. Чонгук уткнулся лицом в пухлую подушку, чтобы Чимин не услышал его рыданий. Чтобы никто не узнал о том, что он почти попросил Крампуса взять его. Что это вообще было?