Станет легче.

Опавшие листья как в веретене кружатся в потоке ветра, заставляя любоваться любого неравнодушного натуралиста. Лавируют, кружатся, привлекают внимание как девицы в пышных юбках. Стрекозы, что с них взять? Сумасшествие, легкомыслие и беспечность. Как наверное хорошо быть листочком. Кружишься себе на ветру после жизни на ветке,падаешь на землю уже без подпитки собственной жизни. Настолько хорошо выглядит, что похоже на утопию. Но в действительности всё не так радужно. Пока ты живёшь припеваючи твоя жизнь похожа на этот листик: яркая и красочная, почти без изъянов и сладка как сахар. Это действенно пока ты безбожный оптимист. Но стоит снять розовые очки, как ты лишаешься подпитки. Падаешь в эту грязь, барахтаешься в ней, зовёшь на помощь и понимаешь, что во всём этом ты один. Те, кто обещал помочь предпочитают не приходить или делать такой вид, будто делают это далеко не из собственного желания помочь, а только потому, что общественность их загрызёт и осудит. Предпочитаешь замолчать, не высовываться, остаться в этой тени надолго, может даже, навсегда. В голове только и крутится вопрос «Почему я? Почему именно я?», а ты и сам не в силах дать ответ. Да и нужен ли ответ, когда ты знаешь, что он тебя далеко не обрадует. Пока ты делаешь правильно – ты делаешь хорошо. Когда ты сбиваешься с пути –листок срывается с ветки и угасает. Собственное лицо зудит: они узнали старого знакомого и хотят, чтобы он узнал их тоже. Дворец Шеньу никогда не был настолько странным местом, каким казался сейчас. Добивало то, что они пытались говорить. Кричать, причитать, что угодно, но только не молчать. Лишь бы их увидели, заметили, дали право голоса и свободу. Вот только Цзюнь У не даст им первого, тем более не позволит второго. Раньше бы он мечтал освободиться, но сейчас утекло слишком много воды. Сейчас он тварь на грани безумия, что хватается за здравый смысл пока может. И «совершенно чужой» человек помеха такая же явная, как надзор за психбольным. До странности бесит. Мэй Няньцин, его бывший советник и хороший товарищ ранее сейчас был под личным надзором владыки. Почему же он вообще тратит время на этого предателя? Что ему стоит прибить его как назойливую муху? Он понимает, но сам знать не хочет. Он мог прибить его к полу, истязать как его драгоценного Сяньлэ, уничтожить разум,а затем медленно раздирать плоть на мелкие кусочки. Но советник сейчас нужен живым. Остальные жители небесной столицы знают о его присутствии, знают, что здесь он живой. Им ничего не мешает позже подметить его отсутствие, узнать, что вообще случилось и куда делся и пальцем не тронутый на их глазах советник. Цзюнь У посмотрел в сторону старого друга: тот был под рукой, ведь иначе ему бы ничего не помешало провернуть какой-нибудь трюк, чтобы освободиться. Нет, он не считал его подлецом. Просто знал слишком долго, чтобы не предусмотреть. Бывший советник сидел понурив голову, словно его честь унизили настолько, чтобы было стыдно смотреть на других. Но выражение лица.. Оно было таким спокойным, мирным. Так и лучилось покоем, хотя он должен был понимать что его ждёт. Вероятно он переживал не настолько, чтобы сходить с ума и просить о пощаде. Или так же знал, что «его» принц его не тронет. По существу принцев у него было два, но этого он запомнит на всю жизнь. Такой величественный, с знакомым ему внутренним стержнем, который не позволил опустить руки даже после падения целого государства: он вознёсся и доказал, что способен поднять с колен всё, за что возьмётся. Просто тогда.. Что-то не получилось. Маленькая оплошность, они оба знали. Продолжали верить,закрыв глаза на то, что было предначертано судьбой. Империям рано или поздно приходит конец, великим империям – намного раньше. Это неизбежно, это правдиво до скрежета в зубах. Ни единого слово не упало с губ Мэй Няньцина за всё время: он не имел права говорить или просто считал, что не имеет. Кем бы он был, сказав хоть что-то? Тишину прервал владыка. — Ты знаешь, почему сидишь здесь. — сказал он будто с лёгкой руки. — Не делай вид каторжника. Выглядит мягко говоря плачевно. Ему не ответили. Он и не ожидал. Этот зал тюрьма для них обоих, они быстрее покончат с собой прямо здесь, нежели перестанут чувствовать эту скованность. — У нас слишком много времени сейчас. Не хочешь рассказать о своём предательстве со стороны злодея? — с уколом, будто им недостаточно всего что происходит владыка воззрился на того, кто постоянно вызывал в нём смешанные чувства. И видимо это сработало, ведь «его» советник наконец взглянул на него. Но без злости, без раздражения. Только немой вопрос «Ну зачем?» отражался на лице. — Не предавал. — наконец сказал советник, прекрасно понимая, что с ним сделают при желании. Цзюнь У не хотел верить этим словам, для него ранее хороший человек был предателем. Этого не отнять, тем более когда прошло столько времени и слепая ненависть укоренилась, занимая большее пространство, чем какие-либо эмоции. Это тяжёлое молчание говорило красноречивее слов, вынуждало думать о ситуации больше. Владыка думал, почему его предали, а советник — почему его считают предателем. — Я не предавал. — будто для самого себя, тихо, склонив голову в прежнее положение сказал Мэй Няньцин. — Ты знаешь это не хуже меня, не называй предателем, не правильно ты думаешь. — Не правильно? — удивился мужчина. — Не по твоим правилам, ты хотел сказать. Ты мерзок, советник, абсолютная пакость которая прилипла к моей подошве. Не вынуждай меня хотеть убить тебя. ­ — А ты и не хочешь убить. — со странной уверенностью, не свойственной его положению сказал советник, даже не смотря на того, к кому обращается. — Ты вбил себе в голову эту чушь и веришь в это. Забыл всё о чём я говорил тебе когда-то. Ты меня видеть не хочешь, а сам чем лучше? Поступил бы так же, если не хуже и ещё раз повторяю: «я тебя не предавал». Руки владыки сжались в кулаки, сдерживающие чары усилились, на секунду-другую перекрывая доступ к кислороду для советника. Это был безмолвный приказ не болтать лишнего, но видимо, Мэй Няньцин был из тех, кто подавится своей гордостью и сумеет сказать что-то вдогонку. — Мразь тут не я. — в порыве гнева, будто забыв про благоразумие сказал он, лишь мельком глянув на своего истязателя. — А ты. Мерзкая улыбочка на лице советника подлила масла в огонь, Цзюнь У встал, подошёл к нему и присел рядом. Его умиротворённое лицо пугало,мягкость в глазах не сулила ничего хорошего. По спине советника прошлись табуны мурашек, когда крепкие пальцы сдавили его подбородок. — Ты крыса. — с нездоровым блеском в глазах полушёпотом сказал он. — Стоило оставлять меня? Подумай дважды прежде чем ответить. Ты прибежал к Сяньлэ. В его голосе звучал укор, он остановился, будто смакуя горечь этих слов. Мгновение и советнику прилетела пощёчина. Звонкая, разлетевшаяся эхо по всему залу. Он не хотел понимать, что советник этого не заслуживает, он хотел возмездия. Глаза загорелись нездоровым огоньком, ему захотелось больше. Поведя пальцем он почти полностью ослабил чары, лишь не позволяя советнику убежать. Ему доставляло несказанное удовольствие видеть в его глазах недоумение. Владыка не хотел ничего говорить, но терял самообладание. Пальцы проскользили до шеи, блаженная улыбка не сходила с его лица. Он осторожно, бережно водил пальцами по тонкой шее, чувствуя под ними сбитое и частое дыхание. Птичка угодила в клетку и теперь трепыхается, желая сбежать. Рука обвила шею, сжимаясь на ней, уже душа не чарами. Он хотел убить советника и ещё немного, ещё чуть-чуть.. Его не останавливали выступившие слёзы, хрипотца в чужом голосе, взгляд полный ужаса от увиденного. Это всё только манило, заставляло сжимать пальцы сильнее. — Нет.. — едва способный на что-то, старался сказать советник. — Я не.. За секунду всё оборвалось: пальцы на чужой шее разжались, безумный взгляд был стёрт, стоило провести рукой по закрытым глазам. — Владыка, юго-восточные земли подвержены нападению нечести. Мне нужно подкрепление, но я не могу связаться ни с кем по сети духовного общения. Отправьте подкрепление, я прошу вас. — Генерал Наньян. — с притворным спокойствием и искренним уважением поприветствовал Цзюнь У. Не теряя ни минуты он зашёл в сеть духовного общения. Обычно владыка связывался через Линвэнь, но здесь ситуация не терпит отлагательств. — Генерал Тайхуа, генерал Сюаньчжэнь. — тишина в сети, что воцарилась столь внезапно означала, что его слушают очень внимательно. — Отправляйтесь на юго-восток, генерал Наньян нуждается в вашей помощи. — Скоро будем. — воодушевлённо и обеспокоено ответил Лан Цяньцю. — Уже в пути. — констатировал факт Му Цин. Получив ответ Цзюнь У покинул сеть духовного общения. — Спасибо владыка, отчёт предоставлю как только разберёмся. — сказал наконец Фэн Синь менее встревожено и удалился прочь. Вздохнув наконец полной грудью владыка Шеньу посмотрел на советника. С того были сняты не все сковывающие чары и он не мог уйти, поэтому просто с ужасом смотрел на владыку, не понимая, чего ещё ожидать. Цзюнь У не удостоил его и каплей своего внимания: прошёл к своему месту и сел в прежнее положение, подперев голову рукой. Его не волновало положение советника, «Пусть хоть кони отбросит» пронеслось в голове фальшиво, наиграно. — Попробуешь сбежать и я сделаю из тебя живую статую. Уяснил? — спросил вдруг он советника, посмотрев на него краем глаза. Мэй Няньцин лишь кивнул, боясь шевелиться лишний раз. Он почувствовал как легкость расходится по телу, окутывая и ноги. Преодолевая страх он всё же поднялся на ноги, стараясь не обращать внимание на кратковременную парестизию от недостатка кровообращения. — Я вроде предупредил, это будет на твоей совести. Но предупреждение как будто не сработало, советник на едва пришедших в норму ногах подошёл к владыке, встав напротив и смотря на него сверху-вниз. — Что нужно? — Ты освободил меня сейчас, потому что хочешь, чтобы я сбежал? — с долей грусти сказал Мэй Няньцин. — Я же сказал.. — Ты соврал мне. — резко оборвал его советник. — Я знаю когда ты врёшь. Зачем мне сбегать по твоему? У меня нет дома, нет сейчас принца, за которым нужно приглядывать. Сяньлэ вырос, ты – нет. Вы этим отличаетесь. Он как будто потерял рассудок перед лицом опасности. Стоя перед Цзюнь У сейчас он не чувствовал пробирающего насквозь страха, не чувствовал той опасности, которую следовало бы увидеть достаточно четко. — Если всё понял, то уходи. — Боишься что я выдам тебя сразу? Я мог сделать это при Наньяне. — рука потянулась, опустившись на прохладную щёку владыки. — Пока ты не представляешь опасности я никому не скажу. Веришь? — Верить тебе – моя самая главная ошибка. — Ты так не считаешь. Он сказал это с поразительной лёгкостью, будто только что вычитал научный факт из учебника. Но ещё хуже то, что его слова были правдой. Врать себе ради правильности действий, закрывать глаза на собственные мысли, думая что так будет лучше. Делать всё, чтобы не упасть вновь в грязь лицом, не утонуть в этом. Отчаяние ему запомнилось хорошо, ещё со времён падения собственного государства. Это мерзкое, липкое и приставучее, заставляющее замкнуться, заедать как сломанная пластинка, стопориться на месте. Он не может себе это позволить, только не сейчас, когда небесная столица является его гордостью и настоящим достоянием. Падёт столица – он захочет опустить руки и лечь костями где-нибудь далеко, там, где никто не найдёт его. Пошло всё к чёрту: правда, чувства и собственные желания. Он себе не позволит этого, пока не сможет выдохнуть и передать свои полномочия. — Ты совсем меня не знаешь. — в попытке осадить сказал Цзюнь У,скидывая чужую руку со своего лица. — А ты сильно изменился? — спросил советник, убирая руку владыки и садясь на подлокотник. — Подвинься. Разве ты не тот же что и раньше? Ты повзрослел внешне, стал более угрюмым, больше я не вижу той улыбки похожей на детскую наивность, но разве поменялся ты не только внешне? Выпьешь молоко перед сном если тебе скажут? Ответа не требовалось, но Цзюнь У всё равно ответил. — Я не люблю молоко. — И раньше не любил, особенно перед сном. Я не твоя нянька, но помню это. — Как по молоку можно сказать, что я не изменился? — А ты не знал? Молоко предсказывает судьбу. Те, кто в детстве не пил его перед сном навсегда остаются детьми, пока не начнут пить по три чашки каждый день. — с лёгкой улыбкой, такой спокойной и мирной сказал он,наблюдая за реакцией. — Ты это на ходу придумал? — прищурившись спросил Цзюнь У. — Всё то ты видишь. — наконец с губ слетел смешок, живее чем его слова несколько минут назад. — Но ты действительно не поменялся. Говоришь что я предатель, но сам в это не веришь. Убираешь мою руку, но неохотно, чтобы я мог настоять на своём. Делаешь то, что тебе скажут, но всем видом показываешь что тебе это удовольствия не доставляет. Скажешь что я не прав и соврёшь прямо сейчас или позволишь мне обратить время вспять? — Что задумал? — успел только спросить владыка, но ещё секунда и он пожалел. Ему было понятно без слов: Мэй Няньцин приглашал его, отодвинув руку в сторону. То, что он отвергал столько лет сейчас могло догнать его, разбить, растоптать, заставить снова стать принцем Уюном на мгновение. Было страшно, ком встал поперёк горла, не давая дышать полной грудью. Что бы Мэй.. Советник Няньцин не говорил, это не должно сломать его. Что бы он не делал, это не должно позволить забыть обиду. Но чужая рука снова оказывается на лице, пальцами проводя по скуле. Когда-то эти руки были ему слишком близкими, родными. Это был храм, где он был единственным последователем. Он берёг этот храм как зеницу ока, он любил то, что был одинок в своей вере, был тем кто схоронит это место вместе с собой. Но как на зло о его сокровище узнали, оно было утеряно им по неосторожности без возможности вернуть. И теперь кто-то другой любовался и пользовался им. — Ничего не болит? — спросил он так же внезапно, как в глазах цвета светлого мха появилась эта безграничная грусть. Он не знал куда убежать от этого, где спрятаться и как укрыться от этой всепоглощающей тоски. Совсем молодой Уюн выдерживал абсолютно все невзгоды, но этот взгляд был его слабым местом. Он зажмурился, отгоняя это от себя, стараясь уничтожить это тянущее сожаление в собственном сердце, но его убивала одна память. В конце концов он постарался сфокусироваться на вопросе.Не знал, зачем говорит с тем, кого считал предателем и кого не хотел видеть подле себя, но наверное нужно списать это на скуку. Прислушался к ощущениям и,наверное, ещё надолго запомнит этот момент. В полном недоумении посмотрел на советника, глаза застекленели, он не смел и двинуться. Будто сейчас он не небесный владыка а маленький принц,чьи мечты рушатся как хрупкий хрусталь, чья жизнь как листик падает в грязь и топчется чужими ногами. Ему больно осознавать, что лицо не жжёт. — Как ты это сделал? — но советник только пожал плечами. — Что ты сделал со мной? Я убью тебя если не скажешь. — Он говорил это ровным голосом, но был похож на напуганную косулю. В свете чужих глаз, при виде своего храма в целости он обомлел: тот готов был оставаться рядом. — Я ничего не делал. Ты знаешь, я слишком стар для того, чтобы тягаться с тобой. — Тогда почему не болит? — А ты не знаешь? Им больше не нужно слов. Это странное чувство окутывало, не давало сказать. Точнее все слова закончились, вместо них красноречивее говорили только глаза. Серебристая радужка когда-то была ярче, сейчас она будто выстиранная, умытая горем до неузнаваемости. Его взгляд – серая сталь, стала мягкой фольгой, а напротив любящий тихий лес. В нём он когда-то заблудился, его он когда-то возненавидел и его он не может забыть. Именно Мэй Няньцин был его слабостью везде и всегда, был тем, что он хотел убрать подальше, лишь бы не оплошать. Ещё мгновение и он понял, что плачет. В носу закололо с осознанием и Цзюнь У испугался – неужели опять назойливые твари, но нет. Советник вытер потёкшие слёзы подушечками пальцев двух рук, он держал лицо владыки в ладонях, а жалость не пропала. — Пожалуйста.— наконец пролепетал Мэй Няньцин. Голова владыки потяжелела. Всё тело молило о пощаде, об отступлении гордости, о чертовой утопии на некоторое время. К чему ненависть? К чему обида? Она ему не нужна, если невозможно хоть немного отдохнуть. — Уходи. — Цзюнь У был непреклонен, даже выглядя так, словно невыносимо нуждался в этом. — Ты упёртый баран. — Уходи. — Послушай! — наконец вскипел советник. Цзюнь У заткнулся по команде, хотя хотел погнать его ещё раз. — Ты меня не понимаешь, ну и черт с ним. — сказал Мэй Няньцин,будто действительно на что-то надеялся.— Но когда я делал тебе плохо помимо этого? Я душой и сердцем болею за тебя, я распинаюсь, хотя мог сбежать – ты мне позволил. Я мог оставить тебя, мог забыть о твоём существовании, а ты упираешься, смотря на меня так. Самого ничего не смущает? Не закрадывается мысль о том, что это не логично? Эти слова возымели эффект: Цзюнь У сдался. Его голова прильнула к чужой груди, руки зацепились за одежду советника, а слёзы так быстро пропитали верхние одежды что стало не по себе. — Не ругай меня. — дрожащим голосом сказал владыка. — Помню, что не любишь, больше не буду. — Руки советника накрыли широкую спину, поглаживая и успокаивая давно уставшего ребёнка. Он не говорил ничего больше, только сел удобнее на подлокотник и обнял того, по кому скучал так долго и не мог сделать ничего, кроме как смотреть. Жажда прикосновений поглотила, убила его стойкость и теперь слёзы покапывали из уголков глаз советника. Он когда-то любил слишком горячо,обжёгся и теперь залечивал раны самым действенным способом, который знал. Это и не могло быть его мечтой, только заветным желанием, которое наконец исполнилось.