мороз и солнце, кнут и пряник

Сильные и жесткие пальцы уверенно, властно зарываются в волосы, тянут непослушные кудри, и стоящего на коленях Пушкина чуть качает в сторону Бенкендорфа. — Раз за разом вы так отчаянно, так упорно игнорируете все попытки помочь вам, что это, право слово, уже даже неловко. Вы, Пушкин, никогда и близко не приблизитесь к тому, чтобы стать... благонадежным. — Благодарю покорно, ваше превосходительство, но мне хорошо и так. — И снова — дерзость, — с сожалением тянет Бенкендорф, убирая руку. — Даже в такой ситуации вы позволяете себе неуважение. Вижу своим священным долгом не дать вам и дальше нести в массы эту непокорную свободолюбивую крамолу. Даже если мне придется ее из вас выбить. Пушкин заметно вздрагивает на последнем слове, но смотрит все равно упрямо. — Вы так серьезно настроены, Александр Христофорович, — почти мурлычет Николай, подносит к губам бокал. Ледяное шампанское приятно холодит — в противовес действительно жаркой картине, разворачивающейся на его глазах. — Вы сами поручили судьбу Пушкина мне, Николай Павлович, — холодные глаза Бенкендорфа сейчас пронзают, как острейшие клинки. — И я не планирую подводить ваше доверие. — Я от своих слов не отказываюсь, поступайте, как считаете нужным, — Николай поудобнее устраивается в кресле, держа бокал за ножку, чтобы напиток не нагревался. — У вас полный карт-бланш. А у него самого — желание как следует насладиться зрелищем. В руках у Бенкендорфа появляется длинный черный стек, его конец упирается Пушкину в горло, заставляя приподнять подбородок. — Вы совершенно не понимаете по-хорошему, правда? С самого детства, — чеканит Бенкендорф. — Наказания на вас тоже не особенно действуют, но я все-таки попробую. Тем более, что это наказание будет особенным. Гибкий кончик стека движется по груди, сильнее распахивая и так расстегнутую белую рубашку — сверху кроме нее на Пушкине ничего нет. Грудь начинает вздыматься чаще, и Николай прикипает взглядом к виднеющимся редким волоскам. Бенкендорф медленно обходит Пушкина, кружит, точно почувствовавшая кровь акула. Стек касается чужого тела в разных местах, но пока едва-едва, коротко, словно примечая, давая обещание. — Встаньте, — велит Бенкендорф наконец, и Пушкин неловко поднимается — должно быть, у него затекли ноги, он стоял на коленях достаточно долго. — И снимите штаны. Вместе с бельем. Низкий, уверенный голос посылает волну мурашек даже по телу Николая, которому отлично известно, как Бенкендорф умеет приказывать. Во рту пересыхает, так что приходится торопливо отхлебнуть шампанское. Пушкин подчиняется, в порывистых движениях его чудится нервозность, но он наконец-то не перечит, покорно опирается ладонями о столешницу, повинуясь молчаливым указаниям. Не снятая рубашка прикрывает обнаженные ягодицы, оставляя взгляду только стройные сильные ноги, расставленные на ширине плеч. Кончик стека прикасается к внутренней поверхности бедра, и Николай чуть подается вперед, чтобы лучше видеть, чтобы не пропустить ни секунды, ни единого движения. Стек гладит кожу почти нежно, медленно поднимаясь выше, приподнимает рубашку. Бенкендорф произносит что-то совсем тихо, Николай не разбирает, но Пушкин наконец избавляется и от рубашки, вновь принимает выжидательную позу, чуть прогибаясь в пояснице. — Считайте вслух. Если собьетесь — начнем с начала, — арктически холодно изрекает Бенкендорф. Николай отлично знает, что лед может обжигать точно так же, как и огонь. Стек рассекает воздух, уверенно впечатываясь в плоть. Пушкин резко и негромко выдыхает. — Один, — раздается его голос после крохотной паузы. «Два», — одними губами произносит Николай вместе с ним, завороженно наблюдая за вторым красным следом на коже. После пяти выдохи Пушкина становятся громче, после десяти брюки Николая ощущаются теснее. И только Бенкендорф остается внешне невозмутимым. Его неулыбчивое лицо выражает лишь разочарование и скуку, пальцы уверенно сжимают стек, и он внимательно, серьезно глядит на дело рук своих. Удары ложатся ровно, равномерно, образуя причудливый узор, и это... красиво. Николаю хочется коснуться кожи, почувствовать пульсирующий под ней жар, почувствовать мелкую дрожь в чужом теле. После ломкого «двенадцать» Бенкендорф роняет лаконичное: — Довольно. Николай вслепую отставляет опустевший бокал и сжимает себя сквозь брюки. Во время порки Пушкин не издает и звука, но с его губ срывается низкий, гортанный стон, когда Бенкендорф проводит ладонью по его спине, чуть нажимая на позвоночник. — Решили, что не повредит немного ласки, Александр Христофорович? — Николай знает, как сильно сейчас его выдает голос, но — плевать. — Наш воспитуемый вполне это заслужил, нужно как-то поощрять его послушание, иначе мы ничему его не обучим, — наконец-то и несгибаемый Бенкендорф дает слабину, не скрывает возбуждающую хрипотцу. — Ну тогда помогите ему... Как следует, — тянет Николай с откровенным намеком. — Как будет угодно, Ваше Императорское Величество, — чуть склоненная голова, тень улыбки в уголках губ. Пушкин, прежде молчаливый как никогда, демонстративно послушный и кроткий, столь же податливо позволяет Бенкендорфу развернуть себя, прижать спиной к груди. У Николая проскальзывает мысль, как ярко должно ощущаться прикосновение грубой ткани мундира к обнаженной коже... И вот здесь выдержка оставляет Пушкина. — О боже, — выстанывает он, зажмурившись, когда длинные, сильные, умелые пальцы обхватывают его твердый член. — Да, пожалуйста... — Обращайтесь как подобает, — шепчет Бенкендорф ему в самое ухо. — Пожалуйста, Ваше Сиятельство... Бенкендорф бросает вопросительный взгляд на Николая, и тот быстро кивает. Можно. Сейчас всем все можно. Можно смотреть, как красиво откидывает голову на чужое плечо Пушкин, как беспрестанно облизывает искусанные губы. Смотреть, как неумолимо и ритмично движется рука Бенкендорфа — он действует напоказ, устраивает шоу для одного-единственного зрителя. Можно еще раз погладить собственный отвердевший член, почти задыхаясь от острого удовольствия. Когда Пушкин, крупно вздрогнув, обмякает в объятиях Бенкендорфа, Николай сбивается с дыхания. — Поздравляю, Александр Христофорович, вы укротили настоящее пламя. Бенкендорф позволяет себе дерзко оставить это замечание без ответа — он аккуратно усаживает Пушкина в кресло, наливает воды из графина. Тот отпивает, капельки падают на вздымающуюся грудь, во взгляде — блаженная, довольная пустота. — Как думаете, когда он придет в себя и будет способен нам что-нибудь почитать? — Четверть часа, не меньше. Николай встает, делает шаг к кровати: — Не будем тратить это время попусту. Бенкендорф, кивнув, начинает медленно снимать мундир — и, наконец, действительно улыбается.