«Светит звезда»

Под покровом ночи сияла ярко серебряная луна, освещая вершину, как днём. Любимое место свободолюбивого поэта — сидеть на траве, свесив ноги, и любоваться морским пейзажем. Не раз он созерцал подобные виды в плаваниях, но никогда ещё это не надоедало. С ветром, ласкающим кленовые листы, душу озаряло вдохновение. Была сила, чтобы жить, чтобы этим, наконец, наслаждаться... Тихие, почти крадущиеся шорохи по траве дёрнули струнки необъятной тишины, позволяя самураю оклематься от чар прекрасной ночи. Тень от лунного блеска упала на него, то была точно кошачья тень. Кот, никогда не мурчащий,— тихий кот. Одинокий кот... Вот почему каждый раз, когда тот приходил, Кадзуха с любопытством в вишнёвых глазах наблюдал за статной фигурой в одеянии странника. Было в нём что-то притягательное, что-то загадочное... что-то, что было тяжело описать словами — да и кто бы поверил в то, что кошачья тень виновата в разгоревшемся интересе юного самурая? – Ты здесь... – Глупый Каэдехара, — ответил силуэт. – Будто я должен быть где-то ещё... Безликий, ибо глаза скрывали широкие поля шляпы. Но главное, что голос был чудесен как никогда. Дыхание... Ровное, еле различимое. Кадзуха пытался прислушаться, как слушал ласковые ветряные потоки, и ловил себя на мысли: телодвижения в груди казались механическими, не естественными. Но это же абсурд, да? И хотя простые слова не могли передать всю глубину чувств, что испытывал Кадзуха к своему новому знакомому, но стихи — да. Строчка за строчкой лились словно мелодичная песня... Как странно. Он ведь даже не знал имени своей музы. У вдохновения не было и лица. Зато были чувства, воспоминания, образы... – Читай свои глупые стишки, – нетерпеливо фыркнула фигура. — Я здесь не молодею. – Помню, в первый раз ты сказал, что больше не придёшь, – зазвучал голос, словно зажурчал тёплый ручей весной, – и сказал мне больше не браться за поэзию. Теперь я думаю: может быть, мне удалось поделиться толикой своей любви к искусству? – Ты называешь свои любительские стишки "искусством"? Как самонадеянно... – заключила кошачья тень, но в голосе не было слышно ни злобы, ни презрения. — Читай. Или я уйду. Творец ещё никогда не видал такой строгой музы. Вдохновение приходит в образе прекрасного ангела, может, даже бога. Но перед ним был не кто иной, как судья. Высший критик. И если бы этот чарующий силуэт приказал... что угодно. Да, что угодно. Кадзуха бы сделал это без сомнений — такими чувствами он был исполнен. Кадзуха улыбнулся, умолк и отвёл взгляд на волны, омывающие берег далеко внизу, и поблёскивающие ночным солнцем ракушки. Душа торопилась излить весь поток своего творчества на собеседника, как огромные водные гребни смывают корабли в самый сильный шторм. Но нить души колебалась нещадно, не давая ему решиться — нервно подёргивались кончики пальцев, хотя он и улыбался. Что за чувство? – Я могу спросить твоё имя? – неожиданно выдал Кадзуха, наконец осмелившись посмотреть в лицо загадочной тени. В глазах столь глубоко тёмных, как гладь пещерного озера, на секунду промелькнуло то ли удивление, то ли смятение, прежде чем силуэт нахмурился и с недовольным видом сдвинул легонько поля шляпы к своему лицу. – Это ни к чему, – холодно ответил силуэт немного погодя. Очаровательный свободный кот, гуляющий сам по себе, но каждый раз возвращающийся куда-то домой... Где его дом? Откуда он родом? Кто он такой? – Но ты знаешь меня, – с неизменно лёгкой, но такой грустной улыбкой отвечал Кадзуха. – А я тебя нет. – Ещё бы не знать, – уклонившись от ответа, высокомерно фыркнул блуждающий странник, выразительным жестом показав на красную прядь волос. И поэт, свободный от мирских забот, вдруг смущённо отвёл взгляд, чтобы не показывать поджатые губы от смеси волнения со стеснением. Он не знал, как настаивать на своём – боялся спугнуть того самого одинокого тёмного кота, который сам пришёл к нему греться. И тогда, чтобы скрыться от волнующих его чувств, от быстрого сердцебиения, от ветра, шепчущего идеи о чувствах, думать о которых было немыслимо, Кадзуха стал сочинять. То, что он придумывал заранее, считал недостойным своего критика, а потому отдавался судьбе: пусть атмосфера ведёт его душу и мысли. Пусть слова сами слагаются в стихи спонтанным потоком. – Ветер шепчет в кронах тиши... «...солнце прячется в облака, Но среди теней в час закатный Светит звезда.» Кошачья тень будто расслабилась и вместо настороженно-смирного положения ссутулилась. С плеч мягко и легко соскользнуло белое одеяние, обнажая нежную кожу прохладному ветру, гуляющему в ночи. Перебарывая страх отвлечься, сбиться и запутаться в словах, Кадзуха любовался глазами цвета неизведанной морской глубины, устремлёнными вдаль. Задумчиво и так тоскливо... «На холмах, где роса сходит с травы, Где разлука сладка, а память жива, Здесь сердце снова поёт, Светит звезда. Тихий вечер, звёздный покров, Сквозь мглу пробивается свет новых слов. И пусть летят листья, не страшно — Светит звезда.» Убаюкивающий голос Кадзухи не просто успокаивал, но почти умиротворял, да так, что даже самый строптивый зверь склонил бы голову. Настолько пленительными казались бархатные слова поэта, что и ветер затих, став слушать. И незнакомец в одеянии блуждающего отшельника, внимал каждому слову. Он ни разу не бросил взор на самурая, никаким жестом, никаким знаком не показал, что ему приятно общество творца. Но при этом критик, недавно остро отзывавшийся о поэте, никуда не уходил — сидел рядом, наслаждаясь пейзажами и стихами. И это, как ни удивительно, уже многое значило для Кадзухи. Подобное внимание от музы так же приятно, как выйти на палубу рано утром и с кормы корабля наблюдать освежающую зарю... «В блеске мирной луны Пляшут игривые тени. Там путник идет, устремясь в небосвод, Там светит звезда. С первым ярким лучом, осветившись, Оставит мир эта мгла. А на рассвете тот путник увидит: Скрылась звезда.» Тишина. Закончив, Кадзуха умолк, а его собеседник вновь напрягся и выпрямил спину, отчаянно пытаясь не встречаться глазами с вишнёвым выжидающим взглядом напротив. — Тебе нравится? — тихо спросил поэт, ожидая хоть какой-нибудь реакции от безымянного друга... Можно ли вообще назвать его другом? Или только Кадзухе хотелось верить, что их выходные встречи высоко на склоне не случайны? Тот не сразу ответил. Помолчал, выдохнул... Но, когда наконец посмотрел на поэта, Кадзуха увидел прищур глубоких, сине-фиолетовых глаз, будто изучающий кот глядел на маленьких рыбок за стеклом. То был нечитаемый взгляд, который невозможно было понять. Однако Кадзуха гадал недолго. — Недурно, – он сказал, пробуя это слово на вкус. — Для юнца, сочинившего эту чушь на ходу, совсем недурно. Кадзуха улыбнулся сдержанно — на деле ему хотелось рассмеяться. Он бы это сделал, если бы так не боялся спугнуть своего загадочного вдохновителя. Разве не смешно? Безымянный, с виду молодой странник, не раскрывающий ничего о себе, да ещё и с таким непростым характером общался, как старик... Хотя Кадзуха многое повидал. Если бы новый приятель вдруг открыл, что ему стукнула одна-другая тысяча лет, он бы не удивился. — Напоминает мне кое-кого... — неожиданно тихо, еле слышно почти добавил слушатель, задумчиво глядя в фальшиво звёздное небо. — Кого? Кадзуха немного пожалел, что спросил, потому что лицо отшельника скривилось словно в отвращении и он тут же поднялся со своего места, собираясь уходить. – Друга... — нехотя ответил тот, замешкавшись перед уходом. Но Кадзуха не стал его останавливать, даже если не хотел, чтобы тот уходил. – Приходи ещё, если как-нибудь ветер снова приведёт тебя ко мне, – улыбнулся начинающий поэт, посмотрев ему вслед через плечо. – Я знаю, что не очень хорош в стихосложении... Но мне не помешает критика кого-то вроде тебя. А, может быть, в следующий раз позволишь угостить тебя выпивкой? Я знаю хорошее место. — Тц, — загадочный вдохновитель отвернулся, пряча лицо за полями шляпы так, что Кадзухе был виден только её узор, лотос. «И не надейся, не приду больше.»