Любимая мигрень господина Дубея

      Красный.       Цвет ее гребаного сари. Единственное, к чему приковано всеобщее внимание, и он — точно не исключение из правил. Скорее наоборот, яркое подтверждение их существования.       Она кружится, а его голова вместе с ней кругом идет, пульсирует с каждым громким ритмичным ударом. Реальность сужается до навязчивой мелодии, под которую танцует хозяйка дома. Знает ли она, что делает с ним? Догадывается ли, что под маской человека, которому, казалось, безразлично все и вся, щеки предательски пылают алым. В цвет ее сари.       Его взгляд, прежде хитрый и надменный, сейчас из-за выпитого алкоголя расплывается. Он не может сосредоточиться даже на членах дюжины, яркими пятнами выделяющихся из толпы. Что уж говорить о его главной задаче — сохранять самообладание и спокойствие, подвластное только ему одному, на случай если английская знать решит перебить их всех до единого. Снова. Ровно как пять лет тому назад. Безжалостно. Жестоко. Кровопролитно.       Лишь самый младший из Дубеев способен предвидеть нападение, полагаясь на скрытое под плотной повязкой всевидящее око — то самое, о котором ходит так много нечестивых слухов. О котором девицы перешептываются на каждом шагу, ради которого задерживаются на службе в храме, наивно пытаясь подобраться ближе к обладателю столь могущественной силы.       Это в каком-то смысле даже стало его любимым занятием на службе, помимо его прямых обязанностей. Рам испытывает женское терпение, игнорируя намеки и отвергая все попытки соблазнения, чтобы в конце концов увидеть выражение лица, помятое горьким разочарованием. Их страдания о потраченном впустую времени обычно вызывают в нём лишь скучающее любопытство, не более.       Мысль о девушках ему противна априори.       Ни разу не хотелось поддаться искушению, нырнуть в обволакивающий омут женского тела с головой. Одно даже представление женщины в его покоях вызывает у Рама только кривую усмешку, нежели зуд похоти под тканью повседневного костюма.       Ему скучно. Сейчас, на светском приеме, как и прежде, скука владеет им всецело, пропитывая каждый вдох и выдох. Рам не борется с ней, напротив, принимает ее с благодарностью. Скука — это привычный уклад жизни, его нерушимый канон.       В конце концов, в этом безопасном болоте хоть что-то остается стабильным.       Но стоит его взгляду, как бы нечаянно, коснуться ее глаз, подобных изумрудам, что добывают в шахтах Индии — как во все тело отдается булькающий глухой звук, прямиком из грудной клетки. Щемящее в ребрах чувство, которому он не может дать точного названия. Словно младший Дубей и правда способен на душевные переживания. Смешно.       Он сам смешон до ужаса всякий раз, появись она рядом.       То, с каким неизменным негодованием девушка реагирует на его взгляд, если Рам хоть на мгновение позволяет себе чуть более надменную манеру, забавляет. А скука в ее присутствии ощущается не так остро, отступая на второй план.       И сейчас Дубей борется лишь с одним дотошным желанием –продолжать эту пытку, смотреть на такую манящую красную ткань. То, единственное, за что смог уцепиться его взгляд в смазанном пространстве.       Хотя было бы ужасной глупостью называть это простой материей, когда оно так прекрасно, в прямом смысле до головной боли изумительно смотрелось на Дивии Шарма — госпоже сегодняшнего вечера, причине его азарта и бессонных ночей. Наглой девице, в конце концов.       Яркий цвет пылает, приковывая чересчур много внимания гостей всех социальных слоев и положений. В особенности мужчин, которые без даже намека на смущение разглядывают Деви со всех сторон, облизываясь и потирая потные от возбуждения ладони о ткань брюк. Смотрят, как на мясо. Как на лакомый кусок — положи в рот, и вызовет жуткую боль в зубе, а приторная сладость сведет скулы. Желанная добыча, притягательная и манящая, в красном одеянии все больше напоминает распустившуюся розу. И только одному Раму известно о шипах, скрытых в лепестках.       Дубею хочется одновременно двух вещей, противоречащих друг другу: остановить эти дразнящие движения Дивии, оборвать поток звучащей на периферии музыки и вместе с тем — продолжать истязать себя мыслями о недоступном и закрытом. Мазохист, что тут скажешь. От этого наверняка скривилась бы сама Махадеви Кали.       А он так и стоит, плененный и зачарованный, опираясь для надежности лишь на стену позади него. Расстояние между ними в пять шагов. Ничтожно маленькое. Ему понадобится лишь секунда, чтоб оказаться рядом.       Вопрос лишь в том, станет ли он что-нибудь делать?       Увы и ах, это не резонирует с самой природой Дубея. Он отдает предпочтение темным углам и дальним расстояниям. Оттуда, из своего наблюдательного пункта, Рам мог изучать людей, оставаясь неприкасаемым, огражденным от пустых разговоров, забивающих голову раздражающим шумом. Оттуда лимит не вызывающих подозрения взглядов не исчерпывается — смотри, пока глаза не выпадут. Как удобно.       Алое сари струится по телу госпожи, обтекает силуэт, будто это и не платье вовсе, а вторая кожа.       Вдох. Каждый изгиб тела выставлен напоказ, на бурное обсуждение собравшихся в покоях Дивии гостей. А они и рады перемыть да обглодать все косточки, ни разу не подавившись при этом.       Выдох.       Хрупкие ключицы, линия руки, утонченно бегущая от плеча до запястья, и плоский живот в кайме тугого пояса, — все это, не скрытое тканью, оставляет не слишком много простора для фантазии.       Рам сжимает кулаки на очередном вдохе, оказавшийся громче и резче остальных, впиваясь давно не стриженными ногтями в багровеющую ладонь. Терпит. Он терпит.       Терпит и погружается в очередной бокал вина. Деви же тем временем упивается до дна мужским вниманием.       Под громкие звуки аплодисментов танец госпожи Шарма приближается к логическому финалу, невольно срывая с его губ облегченный выдох. Голова трещит, раскалывается на части, словно грецкий орех, и всему виной она.       Последний взмах руки, поклон, и… лишь на секунду Рам улавливает растерянное лицо Деви, так усердно всматривающееся в толпу, прежде чем ей наконец удается найти адресата — того, которому дарит незначительный, едва уловимый жест. Лукавый взгляд, скользнувший в его сторону. Подмигивает, дразнится. Блять.       «Что же вы творите, госпожа Шарма?»       Немой вопрос во взгляде, адресованный ей в ответ на изощренный способ убийства флиртом. Она явно осознает, что делает. И это выводит его из себя.       Ему приходится проглотить так некстати вставший поперек горла ком, смазать слюнями пересохшую глотку, а уже потом в знак сопротивления прикрыться легкой усмешкой на устах.       Вывести из равновесия младшего сына Дубеев еще постараться надо, а она это делает раз за разом без особых усилий. И это пиздецки задевает его раздутое самолюбие, непомерное эго. Он обязательно помолится Махадеве Кали, поблагодарит ее еще за один дар — сохранять лицо, не показывая истинных эмоций. Иначе ему не удалось бы заметить прелестное личико Деви, омраченное раздражением — ее провокация не достигла цели. Будто он весь танец знал, до самой последней детали. Будто получать знаки внимания входит в его ежедневное расписание. Как прописанное доктором лекарство: принимать нужно утром, днем и вечером.       Теперь он непритворно усмехается, наслаждаясь сладкой победой: крутит ее на языке, пробует на вкус. Убедить Деви, что он не впечатлен, оказалось легче, чем предполагалось. В очередной раз спасибо Махадеве Кали — отсюда госпожа Шарма не смогла рассмотреть его короткую заминку. И правда, повезло.       Танец прошел великолепно.       Однако, к его сожалению, Рам не один, кто так думает.       Когда он вновь обретает способность двигаться и думать трезво, — насколько это возможно после нескольких бокалов — Рам бесшумно уходит, медленно ступая онемевшими от ранней неподвижности ногами, с намерением прогуляться по дому.       Не унимающаяся боль в висках лишь затрудняет его передвижения, клокочет внутри, не давая и шагу ступить. Хочется за стены хвататься, превратить их в пыль одним лишь прикосновением, что для Дубея, конечно же, не составило бы особого труда. Вот только дом не его — Дивии. Он потерпит. Ему не впервой. Надо просто где-нибудь переждать трахающую мозг мигрень.       И все-таки как же тут шумно. Рам, за много лет привыкший к уединению, чуть не сносит, на грани балансирует среди ловко скользящих между гостями слугами. Он привык ограничиваться редкими встречами и скупыми фразами. Хотя, ему надо отдать слугам должное, работают они со знаком плюс: предлагают прохладительные напитки в кувшинах или ароматные сладости на расписных тарелках. Тихие, серые, словно мыши, они неплохо справляются со своей задачей — поддерживать убранство дома Шарма. Рам даже завидует им. Дела Дюжины, политические проблемы, служения и обряды — все это так далеко от них. Тошно. Вечереет. Ни одного намека на нападение, лишь головная коробка тихо постанывает. Рам не придает этому значения, списав всё на излишнее количество вина, приправленное внезапным ударом под дых в виде заворожившего танца. Солнце тянет последние лучи, окрашивая просторное помещение багрецовым отливом.       Взгляд Рама задерживается на английской знати, которую он безошибочно выделяет по отблескам золотых запонок и дорогих колец, плотно обхватывающих их пальцы. Забрав бокал вина из трясущихся рук служанки, он перестает спешить, облокотившись о стену с нарочитой небрежностью. Его движения полны ленивой грации: он неспешно подносит бокал к губам, слегка наклоняя, и делает едва заметный глоток.       Держится на безопасном расстоянии — оказаться обнаруженным явно не входило в его планы. Это лишь очередная, почти вынужденная мера предосторожности, раз по-другому разузнать о возможной опасности не получится. Так и быть, постоит в тени. Лёгкость добычи ценной информации вызывает мимолётную усмешку на лице Дубея, бесстрастную и тут же подавленную сосредоточенностью.       — Видел, как девица выплясывала? — слова одного из них прозвучали приглушенно, почти неразборчиво, то ли смазанные горячительным, то ли заглушенные густой, напомаженной бородой — Клянусь, сначала было подумал, она одна из танцовщиц…       Тело Рама, стоявшего позади англичан, напружинилось. Разговор явно идет не в то русло. Ему должно было тут же наскучить, какой толк от двух пьяных мужчин? Ноги, медленно обретающие знакомую, прежнюю сталь в мышцах, подчистую отказываются двигаться с мертвой точки.       Второй с фамильярной грубостью подталкивает друга локтем, как бы подстрекая его на дальнейшие безрассудные речи. Его мерзкая улыбка расплывается от щеки до щеки, усеивая и так уже постаревшее лицо морщинистыми складками.       — Ты про госпожу Шарма, так? Ай-ай, небось себе уже надумывал продолжение банкета, а, Джон? — он взрывается ядовитым, циничным с хрипотцой смехом, еще более отвратительным, чем его слова. — Теперь хотя бы понятно, почему Лорд Де Клер себе ее прибрать хочет.       Рам втягивает воздух со свистом, взгляд единственного открытого глаза, под натиском сдвинутых бровей обретает свинцовую тягучесть. Либо он по своей глупости границ не знает, — предполагает Дубей, нервно потирая переносицу, — либо этот человек не дорожит своей жизнью. Осознай они, что всего лишь в трех шагах от них стоит смертный, чтимый и возлюбленный самой Темной Матерью, — их колени согнулись бы в поклоне, а губы зашептали молитвы.       Рам молчит, и молчит так, словно чьи-то руки сжимают горло, не позволяя произнести ни слова. Противно. Его пожирает собственное гадкое бессилие.              И тем не менее, англичане, беспечно погруженные, затянутые в беседу, не чувствуют его незримого присутствия. Продолжают. Будто назло.       — Лучше бы помолчал лишний раз, не убудет. Я к тому, что где это видано, чтобы сама госпожа для гостей танцевала? Да еще и так… — он обрывает предложение, промачивая сухое горло слюнями. Мужчине незачем говорить, его глаза красноречиво свидетельствуют о пережитом впечатлении.       Рам осушает бокал одним залпом. Чувство насыщения не наступает, однако это дает господину Дубею кратковременную передышку от звенящих в голове мыслей о расправе. И в самом деле, какая польза от силы, если она не подчиняется его настроению, если он не может обернуть её в дело, когда пожелает. Он ведь только сослужит своей богине таким щедрым подношением — две головы жалких англичан.       Тем не менее, он замирает, привычно лишь внимающий тишине. Хранит молчание, словно по кусочкам собирает свой рассудок воедино. Делает так каждый раз, когда эмоции, так тщательно спрятанные им под налетом безразличия, умудряются взять над ним вверх. Уж кому-кому, а ему — непозволительно.       Они поплатятся. От лап судьбы не убегут: она поймает, притянет за уши и медленно, мучительно снимет скальп с бесполезной черепушки, как трофей, отрежет по пальцу за каждое грязное слово в адрес Дивии.       — А сари ты это видел? Нам в Англии таких распущенных девиц как раз и не хватает.       Слушать дальше не может. Это стало бы сознательной провокацией, на которую он не вправе пойти. Их положение было бы сравнимо с участью двух крошечных кроликов, что невольно оказались в клетке с хищным и голодным зверем.       Отталкивается от стены одним быстрым движением, намеренно выдав свое присутствие. Проходит мимо них, лишь вскользь буравит глазом цвета серебра — казалось и этого вполне хватает, чтобы заставить прикусить язык, а лица побагроветь. Присутствие Рама ощущается, как резкая смена температуры. Взгляд холодный, безразличный. Смотрит так, словно видит будущее вплоть до момента смерти. Лопатки англичан взмокают, вязкий комок жидкости, повинуясь нервному импульсу, с опаской следует прямиком в глотку. Рам осознает — урок усвоен.       Что уж говорить, собою он, как и всегда, доволен. Такому самоконтролю и правда стоит позавидовать. Даже в голове меньше жужжит. Победа.       Рам вливается в толпу, вымачивается в случайных прикосновениях чужой кожи и его тут же коробит. Будь то английская знать, или кто-то из бенгальцев, мысленно для себя он уже отмечает — не забыть помыться в срочном порядке, выскрести с кожным покровом касания, впитавшиеся в тело. После пребывания в таком скоплении людей, от моральных сил почти не остается и следа, лишь апатия.       Впрочем, — лукавая усмешка скользит по губам Рама, — как бы там ни было, желание подразнить госпожу Шарму наверняка даст ему нужный импульс. Едкое «Ракшас» прозвучит мягким перекатом букв на языке, и ревущая пустота точно наполнится до самых краев, не оставив ни единой трещины. Словно это и есть важнейшая составляющая его потребностей, самая сердцевина, начало и конец его желаний.       Ищет ее в толпе, скользит взглядом невооруженного глаза. Найти девушку особого труда не составляет: росчерк ярко-красного с позолотой сари все еще свеж в памяти. Вновь представшая перед взглядом картина заставляет невольно облизнуть засушенные губы, смочить трещины, заполняя их вязкой консистенцией. Он внимательно изучает пейзаж ее спины: линия позвоночника речным потоком струится до противоположного края, лопатки напоминают два выступающих холма, а узкая талия и вовсе походит на тонкий ствол дерева. Чуть выше, на самом затылке волосы стягиваются в тугую косу, вызывая в нем почти неконтролируемое желание — схватить, намотать пряди на кулак. Опасная грань между алкогольным забвением и трезвостью ума.       Пара шагов — и он настигнет Деви. Воспользовавшись разницей в росте, нависнет над ней и с неприкрытой наглостью шепнет на ушко гадости, лишь бы застать румянец, обжигающий ее кожу. Получится ли не рассмеяться? Казалось, в таком состоянии его может рассмешить и весь такой галантный Де Клер, протянувший Дивии руку в немом предложении станцевать.       Секунду.       Действительность доходит до него смазанными фрагментами.       «Кристиан-сукин-ты-Де-Клеровский-сын», — проносится на периферии его сознания. На лице же — молчаливое безразличие. Ни один мускул не дрожит. Каждый нерв вытягивается стрункой в шеренгу под негласную команду. Так он и застывает: парализованное выражение и бокал в руке. Его опередили.       И Господину Дубею всего на две секунды кажется, что девушка в замешательстве отмахнется от танца, так и оставив его руку повисшей в воздухе. Быть может возмутится, взорвется на пустом месте, оскорбленная. И Рам, несомненно, поступил бы в своем стиле: первым примчался бы, чтобы с показной иронией отругать. Обвинить в излишней эмоциональности и бесконтрольном гневе. Продемонстрировать ей, что он — пример того, кто сумел задушить свои эмоции, лишив их права голоса.       Но она молчит. Молчит и кротко вкладывает свою горячую руку в Лордовскую холодную, закаменелую. И, если бы Дубей был человеком, отличавшийся излишней вспыльчивостью, его рот наверняка непроизвольно исказился бы в беззвучной «О». Но он другой. А значит — и виду не подает.       Ничего, Рам подождет. Подождет, как ждал целый день. Подождет, словно его это не колышет. Подождет, как верный пес. Подождет смиренно, кропотливо, молча.       Он подождет.       Подождет с единственным на его сегодняшний день аккомпаниатором — еще одним бокалом вина. Алкоголь согревает лучше любой женщины, даже лучше Дивии — убеждает он себя, пусть женщину на вкус ни разу не попробовав. Вино пробежится по голодному желудку, обдаст жаром внутренние органы, уляжется на дно. Внизу разольется приятной истомой, в голове — пьяной пустотой.       А Деви — не алкоголь. И эта мысль, смешная и несуразная, его раздражает.       Деви не очистит разум, как вино, она засядет мигренью в голове, притаится — не вытравишь. От Деви внизу отнюдь не приятно, а тесно, пиздецки тесно и тянет.       Деви — не алкоголь. Ее нельзя до дна выпить одним залпом. Ею не насытиться на голодный желудок, ее всегда мало. До протяжного воя желудка мало.       Стань она вином, он, без сомнения, сделался бы самым отъявленным пьяницей.       Он был бы привязан к ней, отдавая последние деньги, плату за краткий миг госпожи Шарма, обволакивающей его желудок. Тянулся бы, как тянутся сейчас пальцы Кристиана, затягиваются поясом на миниатюрной, неприкрытой тканью талии Дивии.       И не только Рам один — все гости смотрят на танец, будто завороженные. К ушам медленно потягиваются уголки губ, в их глазах — пытливый блеск. А про себя, наверное, отмечают удачную совместимость такой партии. И правда, удачно.       Последняя представительница бенгальского рода Шарма и завидный молодой Лорд Англии Де Клер — лучше союза и правда не найти. Но какая разница? Деви была лишь частью великого замысла, где сама Темная Мать легким движением руки Рама утвердила ее участь.       У нее свои мотивы нуждаться в этом союзе, значит, Дубей, ее приближенный, не в праве задавать вопросы. Так нужно — значит, надо смириться.       Смириться и погибать, глядя на танцевальную, бурлящую кровь Рама, прелюдию. Лорд нежно обвивает стан девушки, кружа ее по выделенной для них площади, смотрит не по сторонам — прямо на нее. И Рам не может его осудить. Кристиана тоже можно считать без вести пропавшим в этом болоте — официальное название которого колеблется от «Ракшаси» до «Маленькой Госпожи».       Знает — проходил. Сам плененный пятый год. Потому Дубей ему и сочувствует. Наверное?       Нет.       Не сочувствует. Понимает его.       И вместе с тем завидует. Отравленная зависть проникает под кожу, течет в крови, обмачивая ядом самую душу. Все сильнее обосновывается внутри с каждым движением Де Клера, которому позволено вот так просто провести кончиком пальца вдоль позвоночника Деви, не вызвав подозрения гостей и Дюжины. Лорд в открытую, без намека на стеснение впивается в нее взглядом, всасывает ее легкое смущение, довольствуется непозволительной близостью.       При одном лишь взгляде на них внутренности Дубея словно скручивает в тугой узел, взбалтывает и прокручивает до мелких, рваных кусочков. Тошно. Даже не сглотнуть. Но каменная маска держится, не желая давать слабину. Пока что.       Алая ткань сари вплотную прилипает к расшитому камзолу Лорда, смешиваясь. Оба — запыхавшиеся, уставшие, однако продолжают перебирать ногами под мелодию. Мелодию, до конца которой Дубею приходится молча отсчитывать про себя. Сорок, тридцать девять, тридцать… Деви смеется.       Сбился.       В висках звенит, неприятно и шумно. Хочет проморгаться, будто это поможет избавиться от соринок в виде гостей и танцующей парочки в центре зала. Он жмурится до красноты — не помогает.       Она действительно посмеялась Де Клеру?       До конца — считанные секунды, бокал терпения почти на сходе: пустой, исчерпанный.       И все-таки он мазохист. Самый настоящий. Узник, обреченный на страдания, а Дивия — приговор, который он с удовольствием позволяет подписать.       Рам сжимает губы в прямую, тонкую нить. Пальцы, все еще держащие бокал, находятся в диком, непривычном для Дубея напряжении — еще немного и он привлечет внимание громким треском и разлетающимися ко всем асурам осколками, чем обязательно выдаст себя с потрохами.       А Дюжина не поймет. Никто не поймет. Сама мысль об этом противно щекочет под ребрами. Выдержка, которую он выковывал годами, сейчас дрожит, словно натянутая струна. Вот-вот порвется.       Он надолго закрывает глаза, впадает в свой поток мыслей. Ему хочется заглушить музыку. На сегодня Раму хватит.       Секунда-вторая.       Музыка исчезает, словно по негласному приказу свыше. Удивляться, казалось бы, нечему — семья Дубеев отмечена божественной печатью, что само по себе объясняет многое.       Рам шумно втягивает воздух, заполняя легкие кислородом. Из-под полуопущенных густых ресниц проглядывается фигура девушки напротив — госпожи Шарма. Стоит, румяная и довольная, капли пота сверкают у висков, так и заманивая попробовать себя на вкус. Пар валит из приоткрытого рта, пухлые губы сводят с ума.       Красивая. Красивая. Красивая.       Его знобит.       Что происходит? Зачем подошла? Настолько ей все равно, что Дюжина заметит? Вот так, после прилюдного танца с Лордом, взять и подойти к нему — высшая степень не смелости даже. Наглости. Но и она не из робкого десятка.       «Чего же ты хочешь, Деви?»       Каскад вопросов чередуется в окутанной дурманом голове.       Его тяжелый взгляд сдавливает ее со всех сторон, словно невидимые стены, лишая Деви воздуха, который и так находится в убытке. Буравит ее глазом, в зрачке — потемки, отголоски глухого желания.       А Рам продолжает гадать. Неужели хочет подразнить? Неужели заметила, как он смотрел? Словно спроси она что-то в стиле: «Пали от моих чар, Господин Дубей?», и краска обязательно зальет его вечно холодные щеки.       Как там говорят? Лучшая атака — нападение.       — Я поднимусь на второй этаж, буду ждать у твоей комнаты, — он смотрит на ее медленно сводящиеся у центра брови, и продолжает чуть увереннее. — Ты подойдешь через пять минут, все понятно?       Риск — это хорошо только в том случае, когда он не безрассудный. Не дав ей и шанса заговорить, лениво разворачивается и не спеша двигается в прохладную тень остальной части дома. И слыша это растерянное, пробитое дрожью неловкости «Ты в своем уме?», он точно знает — она придет.       В темноте коридора Рам слышит глухой камертон собственного сердца. Каждый сантиметр его кожи пульсирует в удушливой агонии, обдает жаром, хотя он и не танцевал, в отличие от Деви. Оказалось, смотрящим быть в разы тяжелее. Смотреть на то, к чему не можешь даже прикоснуться — пытка.       Спустя пять томительных минут, тишину нарушает звук ее шагов. Ее поступь донельзя осторожна, хотя, казалось бы, стесняться Деви нечего — все же, полноправная хозяйка дома. Тем не менее, скрытая в тенях темных коридоров женская фигура постоянно оборачивается, нервничает, впивается в худые плечи острием ногтей. Во мраке ее сари горит пожаром — странно, что никто не заметил ушедшую со своего же приема Госпожу. Он хмыкает в ответ на свои мысли. Ему же лучше. Сейчас она его Госпожа.       Внешне он спокоен как удав. На деле же дух захватывает.       Дивия почти тут. Расстояние вытянутой руки. Не дождавшись новых вопросов, он лениво отталкивается от стены, прошмыгивая в ее комнату, как в свою, без тени смущения. Вино сделало свое дело — растворило скованность. Далее дело за малым.       Сосредоточить внимание на убранстве ее личных покоев он даже не пытается. Ни дорогая темная мебель, ни легкая ткань балдахина над кроватью не могут отвлечь его. Каждая клеточка его тела сейчас внимает лишь ощущению присутствия госпожи Шарма совсем близко.       Дубей стоит к ней спиной, отгораживаясь, как щитом — боится выдать совершенно внезапно окутавший его тело мандраж. Заодно неплохая защита от неуправляемых всплесков агрессии маленькой Госпожи — уж он то знает, она покажет когти.       Деви входит, осматривается так, будто просит разрешения зайти в свою же комнату. Взгляд блуждает по мужской фигуре, пригвожденной к полу, а руки скрещиваются под грудью с явным раздражением. Их молчание — сжатая пружина, тугая и прочная, она готова вырваться наружу в любой момент. Тишина сдвигает рассудок, Деви не выдерживает.       Тук-Тук-Тук.       — Ну, — она первой прерывает таинственное затишье. Голос хрипит, горло совсем сухое от накатившего волнения, что хочется залить в себя целый кувшин. — Что ты здесь устроил? Ты хоть знаешь, как я рискую сейчас, просто разговаривая здесь с тобой?       Тук-Тук.       Резким разворотом он настигает ее в один шаг, быстро впечатывает в стену — сердце хищника бешено гремит. От страха то ли спугнуть жертву, то ли самому этой жертвой стать и отдать главенствующую роль. Темнота приглушает черты ее лица, не дает Дубею насытится тенью смущения и отблеском похоти в глубине глаз. Его руки, испещренные тонкими нитями вен, держат стену, вкладывая в незамысловатое действие всю силу, будто каменная кладка вот-вот упадет на Деви, обрушится шквалом на хрупкие плечи. Раму приходится согнуться в три погибели, чтобы по максимуму сократить расстояние между их лицами. Ее — во всю залитое краской. Дыхание сбитое, неровное.       Или, быть может, это его собственное?       Его приближение заставляет все внутри нее напрячься: каждая мышца, каждый нерв взят под строгий контроль. Дивия замирает, натягивается, как струна, в будоражащем тело волнении. Таком, которое она чувствует только рядом с ним. Их близость будоражит Деви, вызывая разом и притяжение, и необъяснимую тревогу. Она, преодолевая себя, поднимает взгляд, стремясь столкнуться в честном поединке с единственным, не скрытым за тканью глазом Дубея. В темноте его радужка будто сверкает опасным огоньком.       Всегда он так с ней. Лишь издевается да изводит. А ей на поводу пойти проще простого. Рам Дубей знает, где и как потянуть за рычаги Деви, и ее это по-настоящему злит. Злит он, злит тишина, вся ситуация злит жутко, заставляя мысленно перебирать вопросы — один за другим, в поисках того, который в кои-то веки выбьет его из колеи.       Дивия прикусывает щеки изнутри, пытаясь хоть как-то привести бесконтрольный поток мыслей в порядок. Может, даже будет звучать уверенно.       — Ракшас! Да что с тобой? Хватит ребячиться… — Провал. Дрожь в голосе выдает волнение девушки, заставляя перейти на заговорщический шепот. — Если нас кто-то застанет вот так, будет не до шуток.       От пристального взгляда Дубея не уходит и то, как госпожа Шарма сжимает края красного сари — того самого, что изводило его целый вечер, намертво запечатавшись в подкорке, — небрежно мнёт его перекатами костяшек, не замечая, как портит дорогую шёлковую ткань.       — Значит не шуми.       Рам нависает, еще больше сокращая опьяняющее расстояние. Прижавшись своим лбом к ее, опускает томный, туманный взор на губы — алкоголь медленно побеждает здравый рассудок.       — Нельзя. Ты же знаешь, — ее умоляющее мычание меркнет на фоне ее же взгляда, который просит — требует — продолжения. Она облизывает пересохшие губы: это действие, бесконтрольное и неосознанное, заставляет его кожу гореть.       Он сходит с ума, медленно погибает. Ей об этом знать не обязательно.       — Правда, госпожа Шарма? — издевательски тянет он, смерив ее снизу доверху почти осязаемым взглядом. — А зачем же вы тогда пошли за мной? — провокационный шепот, лишенный всякой маскировки, обжигает её ухо, оставляя след жгучего дыхания. Кожу Деви накрывает волна мурашек.       Он ни на секунду не позволяет ей расслабиться: одна рука тянется к теплу ее тела, проводит тонкими пальцами по ключицам, бархатной гладкой коже вдоль оголенного плеча. Другая все еще находится над головой Дивии, ограничивая ее пространство. Телесный контакт отключает его голову; в мыслях только она. Словно не замечая ее прерывистый вдох, Рам продолжает говорить, заглушая возможный ответ.       — Ты же не глупа. Во время приема молодой и привлекательный брахман предлагает Госпоже частную аудиенцию в ее спальне. Думаешь, светской беседы ради? — он ведет носом вдоль ее шеи, упиваясь каждым содроганием тела. Вдыхает Деви, в надежде, что она навсегда осядет в легких.       — Рам… Не нужно. Меня ждут, — отвечает она, и в тот же миг опускает глаза, прячет их под шторой опущенных черных ресниц. Боится его проницательного взгляда, ведь знает — он увидит ее истинные мысли. — Дюжина будет искать, и…       — Иди, — он отстраняется слишком быстро, аккуратно проверяет реакцию. — Тебя никто силой держать не будет, Деви.       Слова неприятно саднили на языке. Хотелось сплюнуть их, притянуть девушку к себе и просить остаться, умолять. Даже если для этого придется встать на колени. Но разве он может позволить себе такую роскошь?             Ее саму словно током ударяет. Она поднимает отяжелевшие веки в недоумении. Как? Вот так просто? Дивия сглатывает неприятный комок обиды в горле от того, как он быстро сдается. Его прикосновений хочется до ломоты в костях. Неужели не видит ее томления, не слышит сбитое дыхание сквозь приоткрытые алые губы? Сказать об этом в открытую было бы глупостью, выше ее сил.       Впрочем, ничего нового. Он вновь ее изводит в попытке приручить. Но гордость Деви дороже, чем признание в его нужде.       Нахмуренные домиком брови, отведенный в сторону взгляд — Дубей заворожен этим видом, губы искривляются в победной ухмылке. Ее злость — награда, действительно достойная победителя.       — Язык проглотила? Скажи «да» или «нет», Деви. Для Госпожи Шарма это так сложно?       Делает особое ударение на ее статусе, распаляя гордость.       — Не сложно.       «Врет»       — Так скажи.       Воздух спертый, удушливый. Как ей дать ему четкий ответ, когда она чувствует себя как мешок с костями? Выжатый лимон, истощенная и уставшая — Рам испил из неё все эмоции до последней капли. Дивия лишь виновато смотрит в пол. В глаза — не смеет.       Склонившись, он нежно заключает ее шею в кольцо одной ладони, а другой — с трепетной заботой убирает пряди волос за уши, отчего в груди Деви разливается щемящая нежность.       — Сдаетесь, госпожа Шарма? Какая она упрямая. Настоящая Ракшаси. Его.       Жгучий стыд пронизывает ее до костей. Злая и побежденная, она лишь кивает, скрипя зубами. Он же томно, не скрывая довольства в голосе, выдыхает ей в лицо предсказуемое «так и знал».       Усмешка на его губах заметно меркнет, уступая место жаждущему, почти животному взгляду. Руки развязаны.       В эту же секунду стираются все границы. Были ли они вообще, или оставались лишь условностью? Впрочем, теперь это уже неважно. Дубей сминает ее губы в желанном, настойчивом поцелуе. Его пальцы с жадностью блуждают по её телу, стремятся поглотить каждый изгиб и линию. Всю Деви поглотить, не подавившись. Томный полушепот-полустон срывается с пухлых губ Дивии в одобрении, словно подсказывая, что он все делает правильно.       С нетерпением подхватив Госпожу Шарма за бедра, Рам, не в силах противиться притяжению, несет ее к кровати, и боги, как же долго он ждал этого момента. Весь вечер, как безумный, хотел содрать с ее податливого тела это красное сари, словно обертку с конфеты. Ощутить сладость, что находится под ней. Провести языком и легонько надкусить, почувствовав обволакивающую начинку. Голова кружится от возможности вариантов.       Идиллию идеально заправленной кровати приходится нарушить: Рам аккуратно, насколько это возможно, сажает девушку на постель, возвышается над ней, удерживая свой вес на локтях. От тяжести их тел одеяло идет крупными складками, словно корчится в гримасе брезгливости. Деви и правда становится до нелепости стыдно от мысли, что видят сейчас стены ее комнаты.       Обжигающий ее кожу перегар выдает состояние Дубея лишь теперь — до того волнение управляло Деви, словно отнимая способность видеть ясно. Не верится, что все это происходит сейчас. С ней. С ним. С ними.       Как же они рискуют. Ставят на кон все, и ради чего?       Его рот, как раскаленный металл, прижигает ее губы. Она сильно жмурится, протестующе мычит в мокрый рот. Чувство, будто кипятка хлебнула. Рам оставляет на ее губах печать собственного опьянения.       Она трясет головой в попытке скинуть его разгоряченные уста. На ее лице застывает беспокойство, смывающее всякое вожделение, на его — ступор. Он делает что-то не так? Увы, других гениальных идей его пьяное сознание не выдает.       — Подожди, — она слегка отталкивает его, накрывая широкую грудь ладонями. — Сколько же ты выпил?       Он не сразу расслышал вопрос.       Смотрит на нее секунды три, будто решая, как ответить. Подразнить или отнестись серьезно? Деви, вероятно, и так перенасыщена его колкостями — стоит ей появиться хоть на секунду в его поле зрения, он обязательно ухватится за шанс сказать что-то гадкое. Оба знают это, как никто другой. И все-таки… совести совсем он не лишен. Рам отдает предпочтение второму варианту, уступив желанию лишний раз ее раззадорить.       — Почему беспокоишься? — брови вопросительно преломляются, пытаясь найти ответ в складках лица. — Не переживай, я себя контролирую и буду аккуратен.       Он наобум предполагает, что она боится его грубоватых, насквозь промокших в горячительном напитке движений. Да, он мог бы сказать наверняка, что пьян — комната туманно плывет, доставляя жуткий дискомфорт. Не приглушающе стонет мигрень. Однако Деви он видит с болезненной четкостью: может назвать ей точное количество ресничек, посчитать выступы вен на шее и даже с погрешностью до миллиметра измерить расстояние между родинкой над губой и краем ее носа. И ладно это, достаточно лишь ее желания, и он убедительно докажет свою осознанность, пересказав ей всю историю Бенгалии, от первых упоминаний до наших дней. Стоит ей только захотеть. Только сказать.       — Нет, Рам… я не про это, — она вздыхает, раздраженная тем, что впервые Дубей не понимает очевидного. — Ты пьян и скорее всего пожалеешь после того, как мы сделаем… это.       «Это?»       Его искренне забавляет, что она не может назвать вещи своими именами — слово секс настолько пугающее?       Он смотрит на нее долго. До неприличного долго, вынуждая в смятении отвести взгляд. Деви мнется под ним, извивается. Пальцами сжимает ткань его одежды на самой груди, в попытке то ли притянуть, то ли оттолкнуть — не определилась.       Сдавленный смех прерывает тишину.       «Такую глупость с таким серьезным лицом сказать — надо постараться»       Не теряя ни мгновения, Дубей возвращается к прерванному — склоняется, осыпая медленными поцелуями бархат её шеи. Вибрация его голоса отдает дрожью по телу.       — Я не совершаю необдуманных поступков, Госпожа Шарма. Такой ответ устраивает?       Деви не может выдать ни слова, ей под силу только кивать и издавать звуки. Ей нравится все, что он делает, что говорит. С томительной медлительностью Рам освобождает её худые плечи от вырвиглазного сари, проходится по коже мокрым языком, переходя дальше — к ключицам. Ей приходится закусить губу до крови в попытке сдержать стон. Словно бродячий кот, изголодавшийся по ласке, он вылижет всю миску молока до блеска, от края до края, в знак своей признательности. Погладь она его — точно бы замурчал.       Но гладить ей не хочется. Хочется отругать, сорваться на крик от его медлительных действий.       Слишком медленно. Слишком.       Казалось, он перестает дышать, когда ткань — теперь он мог назвать ее такой по праву — уже не прикрывает грудь девушки. Совсем.       Инстинкт побуждает Дивию прикрыться, ее руки тянутся к груди — не хочется оставаться настолько уязвимой, настолько беспомощной перед ним. Однако прежде, чем она успевает это сделать, стремительное движение одной руки Дубея лишает ее свободы, припаивая запястья к кровати, прямо над головой. Поза сейчас даже более открытая, чем раньше — можно разглядывать без стыда. Чем он и занят. Своего желания Рам особо не скрывает — бесстыдно рассматривает бархат смуглой кожи, рельеф живота, грудь с набухшими розоватыми сосками. Переводит взгляд на лицо, на щеки, тронутые нежным румянцем.       Какая она красивая.       Припадает ртом к одной груди и слышит стон — значит, делает все правильно. Горячий язык скользит по ореолу с причмокивающим звуком, пока Дубей другой рукой тянется к основанию живота, чем заслуживает еще одно жалобное мурлыканье.       — Нетерпеливая, — заключает он, встретившись взглядом с жадным блеском глаз.       Это не она ждала его весь день. Не она глушила глупые мысли в алкоголе, стремясь хоть ненадолго притупить головную боль вперемешку с желанием.       Все он. И Дубей, по своему скромному мнению, заслуживает награды. Ему дозволено испытывать ее терпение, распаляя голод, который чувствует под мокрой тканью белья. Сладкая пульсация между ее ног подстегивает его любопытство. Рам неспешно оттягивает в сторону липкую материю, поглядывая за ее реакцией одним глазом — округленные глаза, по лбу бежит капля пота, замедляя свой бег у виска. Красиво.       Красиво так, что хочется облизать эту солоноватую кожу, почувствовать каково на вкус ее волнение на кончике языка. Вместо этого он слегка давит кончиками пальцев под лобком, начиная легонько тереть. Деви выгибает спину навстречу его движениям, извивается так, словно он не рукой ублажает, а раскаленным железом.       Рам даже удивлен, что делает ей настолько приятно: чувствует, как набухающий клитор под капюшоном тонкой кожи увеличивается в размере. От вида дух захватывает. Она такая блядски податливая, что он и сам плавится, теряя голову от малейшего прикосновения.       Пальцы Дубея работают в тандеме — большой ускоряет темп по нарастающей, в то время как два других скользят внутрь. Деви катастрофически мало воздуха, ей приходится ловить его ртом. Он движется медленно, размеренно, с каждым разом погружаясь все глубже.       — Все хорошо? — Рам щурит глаз, пытаясь сфокусироваться на ее лице, которое не так просто рассмотреть в темноте комнаты, особенно с поплывшим вокруг окружением. Однако, все, что он видит — чистое наслаждение.       — Продолжайте, Господин Дубей… — с ее уст срывается тихий стон, и для него это звучит, как откровенное признание в своих грехах, произнесенное лишь для одного слушателя, лишь для него. Иронично. Деви в последнее время изощрялась в уклонении от службы, опробовав все возможные и невозможные предлоги. Сейчас же она выглядела, как самая ярая верующая. И Рам готов хоть каждый день проводить такие службы — разве мог он отказаться от столь приятной обязанности?       Каждое прикосновение его пальцев — и бедра Деви вторят ему, берут на себя инициативу, то поднимаясь, то опускаясь в едином ритме. Она близко. Непозволительно близко. На грани.       Деви чуть ли не хнычет, когда разбухшие от влаги подушечки пальцев отнимаются от нее с хлюпающим звуком. Выглядит она, словно ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Дивия сводит брови, приподнимается на локтях, лежит нагая, обнаженная не только физически, но и морально — казалось, стыд исчез совсем, оставив после себя лишь неудовлетворенность и жадность на лице. Она не видит его лица, только постепенно отдаляющуюся мужскую фигуру. Ничего не понимает. Мысль о том, что они заканчивают так рано — мучительна. Пребывание рядом с ним теперь кажется невыносимым: его излишняя самоуверенность совершенно сбивает с толку.       С другой стороны, что еще она могла ждать от вечно дразнящего ее Рама Дубея? Неужели всерьез рассчитывала, что он закончит начатое? Что ему не наскучит?       И все же, прокашлявшись достаточно, чтобы горло не першило от сухости и адекватно выполняло свою функцию, она дрожащим голосом объявляет:       — Ну… Действуем по старому плану? Сначала выхожу я, через пять минут ты…       Господин Дубей, казалось, даже не слушает ее: сосредотачивает внимание на шервани, затягивающее его горло тугим узлом, нащупывает пуговицы и в конце концов скидывает груз с плеч, неприятно липнувший на лопатках. Тонкие пальцы путаются в ткани его брюк — все-таки, соображает он сейчас слабо, благодаря вину и, пожалуй, Деви. Он снова хищной поступью подходит к кровати, на которой она так и сидит недоумевающая.       Ее чувства словно притупились — глухое, требовательное «повернись» доносится до нее с опозданием, словно под толщей воды. Она и сообразить ничего не успевает: ловкие руки в одно движение разворачивают ее на месте, слегка подталкивая на кровати. Деви растеряна, обескуражена, но вместе с тем хочет продолжать в надежде унять сладкую боль между жду ног. Хочет утонуть в этом ощущении: залечь на самое дно и раствориться, навсегда позабыв о реальности, о Дюжине на первом этаже и даже глупой английской делегации. Забыть обо всем, кроме цепких пальцев на талии, притягивающих ее к теплу своего тела, прерывистого дыхания над самым ухом и еле заметной улыбки, которую Деви не может увидеть, но знает наверняка — она там есть.       У нее совсем голова не на месте. У Дубея так вообще крышу напрочь сносит. Оба нагие, запыхавшиеся и липкие от пота. Она, к тому же, еще и ластится, прижимаясь бедрами к члену. Невыносимо.       Рам удерживает ее на месте, лишая возможности дразнить и подпалять его собственные желания без единой спички. И так весь вечер изводит его, дергая за нужные ниточки, словно пытается оживить застывшую марионетку. Что самое смешное — это работает.       Он обхватывает член рукой, другой до появления красноты на коже сжимает женскую талию, впиваясь ногтями в плоть. Вдох-выдох.       Выражение его лица, столь сосредоточенное и взвинченное, кажется чуждым самому Дубею, лишь усиливая и без того ноющую мигрень. Невольно закусывает губу, подавляя в себе животный инстинкт — войти резко, одним движением.       Вместо этого его внимание привлек силуэт, проступающий сквозь темноту, — линия талии, бедра, совершенные в своей естественной форме. Тело, лишенное погрешностей.       Деви шумно втягивает воздух, стоит Раму слегка приставиться к ней: он неспешно ласкает ее, водит головкой вверх и вниз по мокрым складкам.       — Деви, это последний шанс передумать, — его шепот рассеивается в волосах девушки, как только он склоняется ближе, нависая прямо на ее спине.       Уверенным кивком головы она тут же отвечает — «не останавливайся».       Рам приподнимает ее, тянет за талию к себе — и Дивия, теряя опору, откидывается спиной на его грудь. Вкрадчивый, словно извиняющийся, поцелуй в мокрый от пота висок — и она, наконец, ощущает, как он заполняет ее собой. Отодвигая в сторону тугую косу, Дубей продолжает исследовать ее тело — губами жадно скользит по шее и плечам, местами слегка прикусывая. В нем разгорается собственнический азарт: а что, если он пометит Деви, поставит свою личную печать из укусов и багровых пятен? Осмелится ли тогда Лорд Де Клер посягнуть на чужую территорию?       Однако, даже под действием еще не выветренного из крови алкоголя, он не проявит такой эгоизм. Не позволит себе разрушить все первой мыслью, пришедшей в голову. Этим Дубей и отличается от многих: он продумывает ходы наперед, не вовлекая в дело ненужные эмоции. Даже если и находится на грани срыва.       Мышцы Деви плотно смыкаются вокруг него, преграждая путь. Тесно. Пиздецки. Ей приходится ущипнуть себя до красноты, смещая фокус боли, словно приводя в чувство. Несмотря на резь, пронзающую тело и грозившую вылиться слезами, она с удовольствием принимает его неспешные, ленивые толчки и постепенно нарастающий темп.       Громкий, болезненный стон пронзает тишину комнаты, Деви преломляется на уровне ниже лопаток, откидывается, словно от удара. Будто ей становится тесно в собственном теле — она стремится сбросить его, как надоевшее сари. Рам быстро находит ее губы и несмело толкается языком в мокрый рот, не давая ей возможности рассекретить их положение стонами. Не хватало только, чтобы их услышали.       Целует жадно, горячо, отвлекая от боли. Сквозь тяжелые веки Деви все-таки находит силы рассмотреть его профиль: брови стянуты в напряжении, едва подрагивающие губы, движения обтянутого кожей кадыка каждый раз, когда он сглатывает скопившуюся слюну. Завораживает. Подталкивает Деви все ближе к краю, в прямом и переносном смысле.       — Рам, я сейчас…       — Знаю, доверься мне       Он стремительно толкается в нее, пальцы находят ее центр между ног, значительно увеличивая ощущения. Оргазм достигает пика, тяжело прокатывает по телу волной, отдавая в голове болью.       Дубей закатывает глаза, а затем и вовсе закрывает их.       Беспощадная темнота. Ощущения и чувства будто разом пропали, оставляя ему возможность лишь прислушиваться к отдаленным звукам за пределами покоев.       Музыка, — та самая, под которую Деви кружил в танце Кристиан, — до того совсем неслышная, становится все громче. Все ближе.       Секунда.       Вторая.       Перемазанная, грязная пленка его сознания возвращается к нему, так и не позволив закончить начатое.       Он нехотя открывает глаза. В руках — бокал, в пальцах — рябь, а в центре зала все того же богато украшенного зала все та же Деви. Одарив Лорда учтивым кивком в знак благодарности за танец, она отходит к стене, растворяясь в полумраке дома.       Гости суетятся, по залу пролетают шепотки: «Красивая партия» или «А какие наследники будут…»       А Рам, застывший и ошарашенный такими яркими фантазиями, смотрит на виновника их появления — пустой бокал. Пятый или шестой. Одно чувство, цеплявшееся за разум, въедается в костный мозг ржавчиной и терзает, как рой опарышей в гнилой плоти. Мигрень. И Госпожа Шарма была его любимой.