Please

~~~

      Телефон в его руке продолжает светиться в темноте. Экран размыто отражается в зрачках, холодное сияние врезается в сетчатку, но Омар не отводит взгляда. Сообщение все еще не прочитано. «Ты не спишь?»       Два простых слова, которые не должны бы так резать по живому. Он смотрит на них, как на старый порез на коже, который уже должен был зажить, но стоит его задеть — и вот снова саднит. В груди что-то сжимается, выворачивается, ломается медленно, почти нежно.       Он мог бы не отвечать. Просто положить телефон на тумбочку, закрыть глаза, вдохнуть темноту и притвориться, что все это — неважно. Что их истории можно дать умереть.       Но он уже двигает пальцем по экрану. Уже печатает ответ, потому что знает: если не сейчас — то потом. Если не он — то Эдвин. Они всегда находят друг друга, даже когда должны бы потеряться.

Оми (02:53):      

«Не сплю.»      

      Ответ улетает, а в голове уже звучит этот звук — тихий, почти неслышный выдох, который наверняка сорвался у Эдвина, когда он увидел сообщение. Три точки. Он печатает.       Омар держит телефон в руках, но пальцы странно ослабли, как будто не его. Ждет.       Эдвин) (02:55):       «Можно?»       Всего одно слово. Голое, без контекста, но он его понимает. Они оба понимают.       Омар не отвечает. Просто встает, натягивает на плечи футболку, которая, в принципе, не нужна, и бесшумно выходит в прихожую. Его тянет вперед, как по инерции, как если бы за все это время он научился ходить в этом направлении с закрытыми глазами.       Он уже знает, чем все закончится. Так заканчивалась каждая ночь, которая начиналась с такого сообщения.

~~~

      Эдвин стоит на пороге, ссутулившись, руки в карманах, капюшон низко опущен на глаза. Свет из подъезда выхватывает лишь часть его лица — пересеченные тенями скулы, полуоткрытые губы.       Омар медлит, прежде чем открыть дверь шире. Разглядывает его так, как разглядывал бы человека, который вот-вот исчезнет. Как будто хочет запомнить.       Глаза Эдвина чуть темнеют, когда их взгляды встречаются, и Омар знает: он это чувствует.       Он хочет что-то сказать, но не успевает — Омар уже делает шаг назад. Приглашает.       Эдвин проходит внутрь.       Дверь захлопывается.       Куртка шуршит о пол.       Воздух меняет плотность.       А потом — горячее дыхание, пальцы, цепляющиеся за ткань, губы, находящие друг друга с той жадностью, что бывает только перед неизбежной потерей.       Как будто они оба знают, что это — последний раз.       Но никто не произносит этих слов вслух.       Эдвин прижимает Омара к холодной стене, его мышцы напрягаются, словно пружина, готовая в любой момент выстрелить. Губы их встречаются, и в поцелуе, наполненном безудержной жаждой, в котором сквозит нечто грубое и подавляющее. Он словно пытается вырвать из тела Омара все, что может его спасти, оставляя только пустоту, как в конце веселья остается лишь опустошающая тишина.       — Ты не сможешь уйти от меня, — шепчет Эдвин, его голос низкий и жесткий, как металл. Этот шепот порой пробирается сквозь усталость и истомление Омара, напоминая ему о неизбежности их судьбы, которая их связывает. Омар чувствует, как в его груди сжимается холодный страх, но осуждающий ответ застревает в горле, пока Эдвин наклоняется и кусает его шею так сильно, что оставляет след, будто марку, чтобы напоминать о том, что они все еще живы. Или о том, что он его.       — Зачем ты пришел? — вырывается у Омара, в его голосе звучит горечь, губы дрожат от отчаянного желания как можно скорее избавиться от этого состояния. Он не хочет хотеть, не хочет чувствовать, но каждый мускул его тела реагирует на Эдвина, как будто это — единственный способ остаться в мире. Словно Эдвин единственное, что имеет смысл.       — Потому что не могу без тебя, — резкий ответ, словно удар ножа. Сам Эдвин ощущается как удар ножа.       Когда Эдвин отстраняется, глаза его сверкают, они полны беспокойства и опасности. Он снова прижимается к Омару, их тела сталкиваются с такой силой, будто хотят слиться в одно целое. Ощущения становятся реальностью, каждое касание — это вызов, это борьба. Каждый вздох грозит тем, что останется только пепел. Омар сжимает кулаки, его ногти врезаются в кожу Эдвина, и тот затаивает дыхание, подавляя стон. Боль и удовольствие переплетаются, обжигая воздух вокруг них.       — Ты не имеешь права так говорить, — хрипит Омар, его голос становится настолько хрупким, что в нем появляется отчаяние. Он знал, что эту игру не получится выиграть, но теперь всё так сложно, так страшно. Эдвин отвечает поцелуем — его губы давят на Омар, заставляя его замереть. В этот момент между ними нет ничего, кроме жажды, готовой поглотить их целиком.       Эдвин захватывает руки Омара, прижимая их к стене так сильно, что мир вокруг теряет свои краски, а кисти начинают неметь и покалывать, словно Эдвин пытается убедиться, что он здесь, что это реально. В его движениях проскальзывает что-то отчаянное, необратимое. Их тела сплетаются, как корни деревьев, стремящиеся к земле, готовые вырваться из себя. Каждое его движение — дерзкий вызов, вызывающий в Омаре жгучий стон, и он сам не понимает, где заканчивается боль и начинается наслаждение.       — Мы не можем продолжать так, — говорит Эдвин, и в его голосе звучит гром, пронизывающий их пространство. Умоляющий или угрожающий — неясно. Он начинает сбрасывать с себя верхнюю одежду, будто хочет освободиться от груза, что давит на него, и Омар чувствует, как его сердце замирает. Судьба свела их вместе, и теперь они оба падают в бездну.       — Почему ты приходишь, если знаешь, что это убивает нас? — вырывается у Омара, его голос полон отчаянной тоски, нетерпения, и он вдруг понимает, что не знает слова, которые могли бы объяснить его состояние. Его отчаяние и боль.       — Потому что сейчас ты мне нужен больше, чем когда-либо, — прорывается сквозь ненависть к себе Эдвин, его глаза полны духа мятежа и желаний, что их связывает. Он вновь прижимается к нему, как будто пытается запомнить каждую деталь, каждый изгиб тела Омара.       И когда Эдвин начинает трогать его с той грубой жадностью, к которой они оба стремятся, Омар отвечает тем же, насилует губами его шею, оставляя следы, словно рисуя собственный паттерн. Словно он заявляет свои права на него, пока имеет их, пока может. Они оба понимают, что это — смертельный номер со спасением и крахом одновременно.       Сердца бьются в неистовом ритме, пот делает их кожу липкой, и вместе с жаром страсти идет шлейф отчаяния, который висит над ними, как угроза. Омар сжимает руками плечи Эдвина, его пальцы вгрызаются в плоть, оставляя огненные следы, показывая, как сильно он нуждается в нем. Он не может прекратить, не может остановиться, даже если понимает, что это может закончиться катастрофой. А это обязательно закончится катастрофой и она обязательно будет сокрушительна. Она разрушит его до основания, он это знает.       Эдвин сжимает затылок Омара, заставляя его поднять лицо, их взгляды встречаются, и на мгновение между ними возникает молчаливая догадка: они оба страдают, и всё, что остается — это предать друг друга в этой борьбе.       Губы их снова встречаются — с силой, с яростью, словно они пытаются отобрать последние кусочки нежности, прежде чем разлучится навсегда.       — Ты — мое проклятие, — шепчет Эдвин, когда его губы покидают рот Омара и срываются на шею, оставляя поцелуи, полные боли. Каждый укус — это не просто физическое ощущение, это мольба о воссоединении, о том, чтобы они не теряли друг друга в этом жестоком мире. Но они потеряются, неизбежно и стремительно. Они уже потерялись и потеряли друг друга.       — И ты мое, — отвечает Омар, но его слова звучат так, будто это уже не имеет значения. Он хватает Эдвина за руки, ведет их на себя, словно пытается соединить их воедино, словно в этом соединении они смогут найти смысл всему, что происходит.       — Я не оставлю тебя, — обещает Эдвин, его голос полон решимости, но в нем проскальзывает нечто еще — страх потерять ту часть себя, что осталась с Омаром. Каждая его частичка осталась с Омаром. Он слишком жалок.       Они снова наклоняются друг к другу, губы жадно встречаются, а руки исследуют тела, лишенные грубого обмана. В итоге Эдвин оказывается зажатым между телом Омара и холодной стеной — это притяжение глубже, чем просто физическая связь, это — ритуал, взрыв, отчаяние, обессиливающее их обоих до предела.       — Да, прямо так… — Омар стонет, когда Эдвин начинает глубже исследовать его языком, каждая его ласка становится приятно желанной и болезненной одновременно. Их движения становятся резкими, импульсивными, полными той грубой страсти, что сменяется страданием, и Омар уже не знает, где заканчивается наслаждение и начинается боль.       В этой игре они теряют себя, каждый звук их дыхания становится хриплым криком, а каждая точка соприкосновения — орудием их страстной борьбы. Они врываются в этот момент, как в последний шанс, разрывая эти путы, которые так долго удерживали их вместе и разъединяли, и каждый их взгляд остается запечатленным в памяти.       Эдвин обнажает тело Омара и касается его груди, сосков, ребер и той дорожки ниже пупка, которую называют священной, но у Омара она, как и всегда, гладка и нежна. Его пальцы кажутся огненными, жгут, вводя в эйфорию, но при этом держат в страхе, как будто один неверный шаг может разрушить всё, что они знали и пытались строить. Они находятся на грани, там, где заканчивается страсть и начинается ненависть.       — Ты не уйдешь! — кричит Омар, когда его истерика, отчаяние и осознание конца достигает предела в этом рвении, но внутри он понимает: даже если они и мечтают об утрате, что-то гораздо большее связывает их, и разорвать эту связь невозможно.       И когда Эдвин снова находит его губы, они оба словно забывают обо всем: о времени, о страхах, о том, что ждет их впереди. Этот момент — только их. Этот кусочек жестокой любви, убивающей их изнутри, становится их единственной истиной. С каждым ударом сердца они понимают: несмотря на всю грубость и всю боль, они все еще живы, и есть только тут и сейчас.        У них никогда не было будущего и его никогда не могло быть. Они были лишь во мгновении.       — Не думай ни о чём, — произнес Эдвин, сжимая его крепче, как будто он хотел всего лишь запутать и поглотить. Этот момент был заключён в искреннем желании, и Омар, ощущая давление, почувствовал, как его внутренности сжимаются от страсти и осознания, что ему нужно подавить свои чувства.       — В спальню, — шепчет Омар, срывая голос на стон, когда горячий язык и дыхание обжигают его ушную раковину.       Если ему нужно заткнуть свои чувства, чтобы заполучить Эдвина на еще одну ночь, то он это сделает. Лишь бы быть рядом с ним на час дольше, чем следовало бы. Даже если потом будет больно.       Когда Эдвин и Омар оказались в спальне, дверь захлопнулась за ними с таким глухим стуком, будто закрылась и сама временная реальность. Омар ощущал, как поток эмоций захлестывает его, оставляя лишь неистовую жажду. Взгляды их пересеклись с такой силой, что напряжение в воздухе можно было резать ножом. Это был не просто момент — это был предвестник конца, и оба это знали.       Эдвин шагнул вперед, не дожидаясь приглашения, и его губы сразу же охватили Омара — грубо, словно желая затянуть его в водоворот страсти. Поцелуй был таким жадным, какой можно ожидать только в момент, когда осознаешь, что теряешь всё. Омар ответил на поцелуй с такой же яростью, его руки начали блуждать по телу Эдвина, оставляя на его коже следы отчаяния. Они оба жадно искали друг друга, впитывая в себя последние капли тепла, как если бы это было топливо для их душ.       Эдвин отстранился от его губ и отошел подальше, чтобы рассмотреть полуобнаженного Омара и его работу: засосы, укусы, а где-то кровоподтеки. С его пронзительным взглядом он казался одновременно притягательным и пугающим. Он снова шагнул ближе, и Омар сразу же почувствовал, как его охватывает волна эмоций. Этот взгляд, полный решимости и страсти, говорил больше, чем любые слова.       — Ты не уйдёшь, — произнес Эдвин в который раз и его голос был низким и хриплым, как будто он уже знал, что это мгновение изменит их жизни. Омар покачнулся, поддаваясь этому зову, его внутренний голос уговаривал его не сопротивляться.       Их губы встретились с такой силой, что время, казалось, остановилось. Это был не просто поцелуй — это было столкновение, где встречались их желания и страхи. Омар застонал, чувствуя, как Эдвин прижимает его к стене. Это прикосновение было одновременно нежным и жестоким, как будто Эдвин не хотел оставить ни одного шанса для отхода.       — Ты мой, — прошептал Эдвин, его губы, словно жадные, искали каждый дюйм Омара, пока тот ощутимо сжимался от каждого прикосновения. Омар ответил ему, его руки скользили по плечам Эдвина, наслаждаясь его теплом, но в то же время боясь потерять его.       — Эдвин, я не… — попытался сказать Омар, но Эдвин прервал его, наклонившись и резко прижав его губы к своим. Невозможно было сдержаться; силы были не на его стороне. Омар чувствовал, как его разум начинает плавиться в этом поцелуе. Каждое движение Эдвина было наполнено дикой жаждой, вызывая в Омаре внутренний отклик, который он не мог игнорировать.       — Не нужно — это слишком сильно, — выдохнул Омар, его голос дрожал от эмоций, когда он искал взгляд Эдвина. — Я не могу… всё это слишком…       Он понимал, что нет, он не хочет, он не может. Им нужно остановиться, им нужно закончить.       Эдвин прервал его, снова прижав губы к его губам, заставляя забыть всё вокруг. Их тела встретились с такой силой, что Омар застонал, позволяя своему телу прогнуться под давлением. К черту. Он сдался. Он сдался этому горячему блондину еще три года назад когда увидел его на кастинге и решился позвать на кофе.       Эдвин крепко схватил Омара за запястья, в его взгляде читалась решительность. Омар ощутил, как его сердце замирает от волнения. Он был полностью его, и эта мысль пугала и притягивала одновременно.       Эдвин наклонился, оставляя поцелуи на шее Омара, и каждый его нежный, но настойчивый метод пробуждал в нем дремлющие ощущения. Это было как огонь, который разгорался внутри, расчистив путь для чего-то более глубокого, более эмоционального. Омар поймал себя на мысли, что он хочет этого, что это его спасение от одиночества, от страха.       Эдвин сжимал запястья Омара и прижимал их к стене так плотно, что у того на коже остались белые следы от его пальцев. Снова. Он пытался забрать контроль лишь бы почувствовать, что он может хоть что-то решить для них. Слишком отчаянно и жалко.       Он прижимал его к стене так, что Омар едва мог мог дышать. В ответ Омар изогнулся, пытаясь освободиться, но вместо этого он чувствовал лишь, как пламя Эдвина съедает его изнутри. У него захватило дух от этой неподдельной силы и ярости смешанной с отчаянием.       Эдвин, будто одержимый, начал исследовать его тело, оставляя поцелуи на шее, на груди, пробуждая каждый нерв — бережно и одновременно неистово. Он чувствовал перемены в Омаре и пытался заставить его почувствовать, что думать сейчас — не лучшее время. Пора наслаждаться, а не беспокоиться.       — Ты мой, — грубо прошептал Эдвин, как будто это было заклинание. Он продолжал свои поцелуи, оставляя за собой горящие следы. Омар, ощущая его тепло, отвечал в том же духе, его руки с трудом смогли выбраться из его хватки и теперь блуждали по спине Эдвина, исследуя каждое изгиб, родинку, шрам и ямку, словно пытаясь запомнить это навсегда.       Эдвин по-прежнему чувствовал отчаянность Омара и из-за этого ему было еще хуже, чем тогда, когда он ехал сюда с одной лишь целью: закончить. Но как только он увидел эти губы, черты лица, глаза и преданность в них, он просто был не в силах остановиться, он хотел быть с этим кудрявым ангелом. Он хотел владеть им.       — Ты не сможешь меня забыть, — шептал он и его слова звучали для Омара как лакомый обман, и эта фраза оставила весомый след в его памяти. Каждое прикосновение, каждая ласка — это не просто плоть, это их кровные узы, и с каждым новым движением их страсть только разгорала.       Эдвин, словно дикарский вожак, силой толкнул их к кровати, где они продолжили свою игру. Омар чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение Эдвина, и становилось более податливым каждый раз, когда Эдвин прижимал его, словно его тело отзывалось на зов природы. Их дыхания смешивалось, и в это мгновение они стали частью чего-то большего.       Частью их краха.       — Я хочу чувствовать тебя, — произнес Омар, и в его голосе звучала настойчивость, решимость быть услышанным. Эдвин вновь наклонился, его губы снова находили кожу Омара, оставляя следы, полные жажды, страсти и нежности. Омар стонал от наслаждения, и каждый новый поцелуй казался как искра в бушующем пламени их желаний. Он чувствовал, как его тело реагирует на каждое прикосновение Эдвина, как будто они были связаны невидимой нитью, проходящей через каждую клетку их существ.       Когда Эдвин поднял его и посадил к себе на бедра, Омар понял, что они оба на грани. Он не хотел этого момента, этой жажды и боли терять. Чувства охватили его с головой; с каждой секундой они оба растворялись в этом безумии, находясь в состоянии полной зависимоти друг от друга.       — Ты мой, — снова повторил Эдвин, как заклинание, и Рудберг чувствовал отчаяние Эдвина, чувствовал то, как блондин боролся со своими чувствами и принципами. Омар хотел возразить, но остановился. Он был готов отдать себя, и это было волнующе и страшно одновременно.       Он действительно был готов полностью отдаться тому, кто не был готов отдать ему и частички себя, даже на время.       В следующее мгновение его тело снова столкнулось с кроватью и он будто бы вбивался в неё, словно именно в этот момент он хотел оставить все свои страхи и тревоги за бортом. Эдвин прижался к нему, насмехаясь над потерянной невинностью, и начал исследовать его тело с жестокими ласками, которые оставляли горькие следы. Он шептал слова, полные страсти и гнева, пробуждая в Омаре нежные, но одновременно мучительные ощущения.       — Эдвин, я…       — Нет, замолчи, — прорычал он, прижав Омара к кровати с такой силой, что тот едва мог сопротивляться. — Мне не нужны слова. Мне нужно это. Твое тело.       Омар скорчился под этим натиском, его тело ненавидело и в то же время тянулось к этому. Он рвался вперед, вбивая ещё больше жадности в поцелуи, разрывая границы между ними. Они продвигались глубже в эти объятия, словно пытались найти утешение в боли. Омар чувствовал, как два сердца стучат в унисон, и это было одновременно прекрасно и ужасно.       Эдвин, не выдерживая, дернул Омара за волосы, заставив его закончить с сопротивлением.       — Скажи, что ты мой, — прорычал он, сжимая его тело своим истощенным, но полным желания, как будто хотел хотя бы на мгновение заявить на него права и сделать его своей собственностью. Омар задыхался от жажды и боли, его голос стал низким и хриплым, когда он ответил:       — Я твой.       Эта простая фраза пронзила пространство между ними, и они запутались друг в друге, как звери в период гона. Эдвин вновь начал нагревать их тела, заставляя их сталкиваться и сжиматься, как будто только это может спасти их от неизбежности. Он пришёл в ярость, направляя свою агонию в каждое прикосновение, каждый поцелуй становился все более глубоким, жгучим и болезненным. Это было свирепо и по-нарушительски, эти тела решили, что мир за пределами их постели просто не существует.       Он ощущал тяжесть тела Эдвина, его дыхание — всё это давило на него. Омар схватился за волосы Эдвина, притягивая к себе, и в этот момент их губы снова встретились. Это было больше, чем просто поцелуй — это была борьба двух душ, которые жаждали друг друга, не желая отпускать.       — Не отпускай меня, — прохрипел Омар, его голос был полон эмоций. Это вызвало у Эдвина еще большее желание. Он начал исследовать все уголки тела Омара, оставляя поцелуи и укусы, которые, словно знаки собственности, напоминали, что они принадлежали друг другу.       С каждым новым движением Эдвин давил на Омара всё сильнее, заставляя его стонать от ощущения, которое сводило с ума. Омар закрыл глаза и позволил себе потеряться в этом вихре эмоций, не думая о последствиях. В этот момент всё, что имело значение, это были они двое.       Какой раз он пытается потеряться в ощущениях и моменте, но каждый раз возвращается к мысли, что это конец?       — Да, именно так, — шептал Эдвин, когда его руки ласкали теплую кожу Омара, гладя по бедрам, заставляя каждую клеточку дрожать от ожидания. (Когда он успел стянуть с него джинсы? Когда он успел стянуть с себя джинсы?) Омар почувствовал, как кости в его теле становятся мягкими, и единственное, что оставалось — это желание, разжигаемое в его груди.       — Я хочу тебя, — произнес он, его слова были громким воплем в тишине, как последний зов о помощи. Эдвин отозвался, его движения становились всё более уверенными, и Омар начал терять связь с реальностью, погружаясь в бездну их страсти.       — Я дам тебе всё, — тихо произнес Эдвин, его голос звучал как шёпот пламени, готового вспыхнуть в любой момент. Омар знал, что каждое его движение, каждое дыхание — это обещание, которое Эдвин отдавал, и в этом заключалась вся глубина их связи.       Но в этот раз никто не дает обещания. Это лишь иллюзия безопасности и часть их уважения к их чувствам.       И они снова просто смеялись, их тела движутся в унисон, сталкиваясь, создавая ощущения, которых они не могли бы испытать в другом месте. В этом взаимодействии не было границ, и те чувства, что кипели внутри них, заставляли их обоих терять над собой контроль.       Эдвин потянулся к знакомой полке в тумбочки и вытянул оттуда флакон смазки. Ему казалось важным сделать все нежно, даже несмотря на желание причить Омару боль, чтобы он знал, как больно ему.       Он снял с Омара белье и теперь он был полностью открыт и обнажен перед ним, но не только телом, но и душой. Его чистая и невинная латиноамериканская душа полностью принадлежела ему и как же ему не хотелось ломать ее. Ему хотелось беречь ее и хранить вечность.       Его палец проник в его проход и вот оно, стон наслаждения из этих прекрасных пухлых и алых губ. Понимая, что если он еще раз услышит хотя бы один стон из этих губ, то он сорвется, поэтому он приник к его губам, но совсем не грубо, а нежно, передавая всю свою любовь, нежность и отчаяние. Он хотел, чтобы Омар знал, как сильно он его любит и как он ему предан. Всей своей душой.       К первому пальцу подключилось сразу два, и приятные стоны звучали в его губы. Нежность начинала сменяться на грубость, поэтому поцелуи снова стали интенсивными, а движения в анусе Омара — резче и быстрее. Стоны становились все громче, а руки Омара находили опору в простынях и на плечах Эдвина, которые уже и так были покрыты царапинами от коротких ногтей.       Не желая медлить, Эдвин сразу вошел в него и по комнате разошелся оглушительный крик боли. Эдвину стало жалко его, но лишь на секунду. Омар подмахивал бедрами. О, да, конечно. Сучка, желающая боли. Как он мог забыть? Он схватил бедра Омара и прижал их к кровати, чтобы не давать Омару контролировать толчки и начал вбиваться в него особенно резко и грубо. Он знал, что это нужно было им обоим. Вот так, резко, грубо, быстро и глубоко, без чувств, эмоций и нежности.       Когда они двигались вместе, время теряло смысл. Они были в своем собственном мире, где каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое дыхание вбивалось куда-то глубже, чем что-то физическое. Куда-то под кожу, в кровь, в каждую их часть тела и души. Это была их последняя надежда и шанс быть соединившимися; быть целым в этом эмоциональном шторме.       Они обрушивались друг на друга, параллельно исследуя, прямо жаля каждую клеточку, присваивая её себе, отторгая и притягивая снова, словно противостояние стихий. Когда акт становился всё более интенсивным, каждый их стон становился криком, полным искренности и отчаяния, как если бы этот момент был их единственным шансом на облегчение.       Казалось, что время остановилось, пока они продолжали прокладывать свои пути через эту бурю. Вздохи губы в губы смешивались, создавая неконтролируемую симфонию страсти и боли. И когда они достигли предела, когда их толчки стали еще глубже, грубее и отчаяние, а их вопли слились в единый звук желания и утонули в поцелуи, в этом мгновении было так много любви, страсти и боли. Омар понимал, что они не просто тела, а больше — это была их смерть, их возрождение и всё, что было между ними. Их тела, переплетаясь в этом сокровенном слиянии, словно сошлись звёзды, и с каждым стоном их сердца разрывались вместе со страхами и надеждами. Они были захвачены в водовороте, где желание переплеталось с болью, где были выданы наперекор всем внешним запретам.       Когда Эдвин, наконец, достиг своего конца, его крики были полны как ярости, так и священной нежности. Они разобрали друг друга на части, пытаясь запомнить каждую деталь, каждый изгиб, каждое дыхание, как будто собираясь навсегда удалить друг друга из своей жизни. Омар чувствовал, как его душа разрывается, высокие ноты их страсти смешивались с глубокими низами отчаяния. Каждый встречный взгляд был полон осознания — они не оставили друг другу шансов уйти, как будто каждый момент был их последним.       — Я не отпущу тебя, — произнес Омар, его голос дрожал от эмоций, в то время как их сердца, как будто, объединялись в один ритм. Эдвин лишь сжал его талию крепче, их связь была окончательной, и даже в этом безумии они искали друг друга, как единую сущность. Они и являлись единым существом, душой и телом.       И когда они, наконец, успокоились и снова вернулись в реальность, мир за пределами этой спальни, казался пустым и лишенным смысла. Они понимали, что даже если это был последний раз, они навсегда останутся в памяти друг друга, связывая свои жизни в этом горько-сладком моменте, который невозможно было стереть.

~~~

      Омар просыпается оттого, что рядом кто-то дышит слишком ровно.       Искусственно и слишком притворно.       Не сразу понимает, где находится — комната будто сдвинулась, потолок давит, свет за окном кажется неправильным. Время остановилось, замерло в этом утре, которое он не хочет встречать.       В конечном итоге, воспоминания ночи ударяют в голову и становится слишком тревожно. Омар надеется, что ему не кажется это дыхание и Эдвин на самом деле лежит там, возле него, а не ушел рано утром на рассвете к себе домой, как это чаще всего происходило.       Он поворачивает голову в сторону дыхания и с облегчением выдыхает: Эдвин лежит рядом, на спине, смотрит в потолок. Он рядом. Он не ушел. Но... Его руки сцеплены на груди, губы сжаты в тонкую линию. Он спокоен. Слишком спокоен. Но Омар знает, что это ложь. Знает, что если бы сейчас протянул руку и провел пальцами по его щеке, то почувствовал бы напряжение под кожей.       Он знает его слишком хорошо.       — Не спится? — шепчет он, голос глухой, почти хриплый.       Эдвин поворачивает голову. Их взгляды встречаются, и в этот момент Омар чувствует, как внутри что-то ломается.       — Нет.       Простая, обрывистая честность, от которой хочется зажмуриться.       Тишина.       Омар боится её.       Потому что знает — в ней прячется что-то, что изменит всё.       Эдвин чуть подается вперед, пальцы медленно скользят по его ключице где находится татуировка. Движение наполнено чем-то тихим, почти болезненным, словно он запоминает.       — Мы хорошо играем роль, да?       Омар моргает.       — Что?       — Роль друзей. Никто ведь ничего не подозревает.       Вот оно.       Холодная, невыносимая догадка проносится по телу ледяной волной.       — Ты хочешь сказать, что мы… продолжим?       Глупый вопрос. Он знает ответ. Но он тянет время, оттягивает неизбежное, как человек, который хочет оставить рану открытой, чтобы хоть немного чувствовать.       Эдвин коротко усмехается, но в его глазах нет веселья.       — Нет. Я хочу сказать, что мы перестанем.       Омар моргает, но не двигается. Не дышит.       Ощущение, будто что-то выдернули у него из груди, и теперь там пустота.       — Что?       Эдвин приподнимается на локте, смотрит на него сверху вниз. Его глаза темнеют, становятся слишком серьезными.       — Мы ведь всегда делали вид, что ничего не происходит. Давай теперь сделаем это по-настоящему. Для всех. И для себя тоже.       Нет.       Нет, нет, нет.       Омар не сразу понимает, что сжал простыню так сильно, что костяшки побелели.       Он хочет закричать. Сказать, что это ошибка. Что Эдвин может забрать все, но не это.       Что он не хочет быть ничем.       Что он не хочет быть никем.       Но слова застревают в горле, липнут к нёбу, растворяются в воздухе.       Ведь он знал.       Знал всегда, что это закончится именно так.       Знал, что он всегда хотел большего.       Что хотел, чтобы Эдвин выбрал его.       Чтоб не боялся, чтоб не прятался, чтоб сказал правду.       Хотел, чтобы он сделал так же, как Вильгельм — чтобы посмотрел на него, увидел его, услышал его, понял, что не может иначе.       Чтобы черт с ним, со всей этой ложью, со всей этой игрой.       Чтобы Эдвин бросил все.       Ради него.       Но он не бросит.       Никогда.       Потому что Омар — это ночь, которой суждено закончиться.       А Эдвин всегда выбирает утро.       — Ты уверен? — его голос дрожит. Он ненавидит себя за это.       Эдвин смотрит на него долго. В темно-зеленых глазах столько грусти, что на мгновение кажется — может быть.       Может быть, если он сейчас скажет нет, может быть, если он остановится…       Но нет.       Короткий кивок.       — Да.       И Омар понимает, что это действительно конец.

~~~

      На следующий день они приходят на съемки вместе.       Смеются, поддразнивают друг друга, ведут себя так, как будто между ними никогда ничего не было.       Как будто прошлой ночи не существовало.       Никто ничего не замечает.       Они ведь всегда умели играть.       Только Омар впервые не может вспомнить, зачем.