Хорошие мальчики не кусаются

— Это хорошо, Джейс, — Виктор заходит в комнату, шлёпая босыми ступнями. Звук растекается по стенам тягучим дурманом; по полу тянется ледяное, царапает голую кожу, щекотит спину и кусает за рёбра. У Джейса сводит колени от длительной неподвижности: они вгрызаются в пол, ноют и — он чувствует, как Виктор приглядывается — совсем немного дрожат. Джейсу нет дела до ноющей ломоты — команда «ждать», приглушённо слетевшая с губ Виктора, действует лучше любого лекарства. Будоражит. Он опускает взгляд, утыкается в собственный истекающий смазкой член и скулит, не разжимая губ. Джейс, ненасытный, щеночек, хороший мальчик, так долго ждёт, что задавленная мольба просится наружу гортанным хрипом. Виктор обводит его плечи мёрзлыми пальцами, вцепляется в кожу ногтями и хмыкает где-то над ухом — так близко, что Джейс, опьянённый, изнеженный, истосковавшийся, ластится к руке и хнычет, прося внимания. — Хороший мальчик, — Виктор царапает спину, оставляет рваные розовеющие полосы, трогает пальцами выступившие алые бусины и — Джейс слышит прикосновения влажного языка — слизывает их с шершавых подушечек. Виктор стоит за спиной, давит на лопатки — едва ощутимо, тонко, так, что легко не заметить, но Джейс замечает и падает грудью в пол, бесстыдно выпячивая задницу. Он грязный и похотливый — такой развратный, что должно стать стыдно, но от мысли о том, что Виктор сейчас смотрит между его разведённых ног, облизывается и твердеет, становится только хорошо до колик в онемевших ногах. Раскалённую кожу обжигает звонким шлепком: кажется, горячее некуда, кажется, что он плавится, кажется, воет в пол, влажный от стекающей на него вязкой слюны, кажется, тает, рассыпается и — Виктор до хруста наступает на позвоночник — собирается вновь, становясь для него самым хорошим мальчиком. Джейс прогибается в пояснице и виляет задом из стороны в сторону — он знает, что Виктора пьянит, что Виктор готов нырнуть лицом между его ягодиц, зарыться в них носом и жадно вылизать податливый анус. Он знает, что Виктор любит его до дрожи. Джейс знает и — бессовестный, наглый щенок — пользуется этим самым похабным образом. — Служить, — отделяет Виктор, и Джейс поворачивается к нему лицом. На Викторе — ничего, кроме морозящего кожу каркаса ортеза; на Викторе — ничего, кроме влажных следов его губ, покрывающих стопы и тонкие, выверенные до миллиметра самим создателем, лодыжки. Джейсу кажется, что, будь у него на самом деле хвост, он завилял бы им, как безумный, и разбил бы в кровь, стуча о мебель и острые дверные косяки. Джейсу кажется, что он умер бы за возможность почитать Виктора и играть на его единственной слабости. Он поднимает на Виктора взгляд — мокрый, затуманенный, жалобный и молящий. Он поднимает свои бесстыжие глаза, сглатывает густую слюну и льнёт ближе, потираясь о сухие бёдра щетинистыми щеками. Джейс просит большего, он умоляет, клянчит — он подставляется и мычит, когда Виктор опускает руку и треплет его по голове: так жарко, что тело ломит, суставы выкручивает, а сам Джейс ёрзает на месте, сгибается, толкаясь в своё бедро, и жмурится от стыда. — Бессовестный, — роняет Виктор. Роняет так аккуратно, что Джейс судорожно выцеловывает на его запястьях узоры, мечется губами от пальца к пальцу и заглатывает три, когда Виктор подносит руку к его рту. — Оближи. Джейс чувствует на губах солоноватый привкус — его собственная смазка, сочащаяся на пол как у последней заунской шлюхи, обволакивает язык и оседает на нём едким напоминанием о собственном положении. Виктор смотрит на него с ледяным вожделением — и Джейс не знает, кто из них победит. Виктор приказывает завести руки за спину — и Джейс подчиняется, выгибаясь дугой от прикосновений шершавой верёвки. Виктор связывает неизменно умело: каждый узел ложится так, чтобы не доставлять боли, но напоминать о себе тянущим дискомфортом. Виктор мучается, сублимирует чувства в тугую стяжку — Джейс знает его по последовательным движениям рук — и ухмыляется сквозь открытую рану. Джейсу дискомфортно везде: от пульсирующего члена, от головокружения, от блуждающих по телу рук Виктора, от самого Виктора, от его помутившихся глаз, от собственного отражения в ростовом зеркале и от невозможности прикоснуться. Он обездвижен — член вздрагивает от проскользнувшей в голове мысли. Джейс шипит, чувствуя трение в лопатках. Он шипит под испепеляющим взглядом. Он всхлипывает от того, как это хорошо, как хорошо быть связанным, как хорошо быть хорошим, как сладко Виктор обхватывает его у основания, как ведёт вверх безжизненно холодной ладонью и как грубо касается головки — сухая кожа трёт почти невыносимо, и Джейс сторонится прикосновения, получая жгучую пощёчину. Виктор бьёт тыльной стороной кисти — паучьи пальцы изгибаются в воздухе, касаются подбородка и приподнимают раскрасневшееся влажное лицо к свету. Джейс чувствует себя нашкодившим щенком, сидящим в собственной остывающей луже, — и он готов сидеть, если Виктор прикажет, если наступит на горло и сожмёт трахею в своих — от неожиданности Джейс захлёбывается в слюне и рвано хватает спёртый воздух — невозможных пальцах. Он готов, если Виктор будет его обожать. — Драгоценный, — шепчет Виктор, оказываясь над ухом, и Джейс взрывается россыпью крупных мурашек. Он скулит, подаётся навстречу и подставляет шею под нежный — от ласки свербит в груди и поджимаются пальцы ног — укус. Джейс чувствует упершиеся в кожу клыки, чувствует прикосновение тёплой слюны и остающийся после неё холодок. — Такой хороший для меня, — Виктор выдыхает, и дыхание искрами проходит по оголённым нервам — Виктор сам оголил их, оголил собой, оголил существованием невозможного, чего-то настолько трепетного и живого, что Джейсу оставалось только принять бегущую по набухшим венам правду. — Открой рот, — Виктор не просит — приказывает, и Джейс, сжимая за спиной обездвиженные кулаки, разжимает влажные губы, вытягивая язык. Виктор кладёт руку ему на голову, гладит нежно-нежно, — так, что сердце заходится в торопливом ритме — а после — сжимает волосы у корней, заставляя Джейса прижаться лицом к давно вставшему члену. Головка проходится по губам, Джейс слизывает с неё вязкую капельку смазки и сглатывает, пробуя Виктора на вкус — более терпкий, чем собственный, солоноватый, давно знакомый, невероятный. Виктор шлёпает его по лицу — член больно ударяет о щёки, и Джейс жмурится, чтобы не отстраниться и не расстроить. Сегодня он хороший, он будет хорошим, будет послушным, будет — Виктор толкается между губ, и Джейс чувствует, как туго он заполняет горячий рот — самым лучшим мальчиком. И Виктор будет боготворить его за то, как он подчиняется. Виктор тянет за волосы на себя, заставляя взять глубже, и Джейсу не нужно повторять дважды: он заглатывает член до основания, утыкаясь носом в редкую поросль волосков, и вздрагивает всем телом, когда тот касается корня языка — желудок у Джейса пуст, он подготовился, он знал, что нужно делать, чтобы оставаться хорошим. — Умница, — сдавленно шепчет Виктор, — подержи его так. и Джейс чувствует, как ему приятно — чувствует по горячей пульсации у себя в горле, по сбившемуся дыханию и по спешно вздымающемуся животу. Он знает, что Виктор от него без ума, что Виктор в восторге от того, как он его принимает, как самозабвенно заглатывает его член и как умело держит его в глотке, не давясь и не задыхаясь. Слюна с подбородка мёрзлыми каплями падает на колени, и Виктор медленно, чуть покачиваясь и мелкими движениями трахая его горло, накручивает прозрачную ниточку себе на палец. Он отстраняется, позволяя Джейсу вздохнуть, и тот жадно хватает нагретый воздух. Глаза слезятся, и Джейс смаргивает выступившие в уголках слёзы — влажные ресницы слипаются, и он видит их, глядя на Виктора снизу вверх. Виктор приставляет головку к губам — и Джейс расслабляет рот, позволяя члену протиснуться внутрь. Он успевает схватить воздух, которого становится так чертовски мало, что горят лёгкие — всё тело Джейса пылает, потому что ему мало Виктора. Потому что ему мало Виктора, которому мало. Виктор прижимает ладонь к шее Джейса и чувствует, как под пальцами в тугой глотке скользит его член — Джейс знает, он ощущает это гораздо острее, и он бы покраснел, если бы мог покраснеть сильнее. — Ты так стараешься, — Виктор гладит его за ухом, опускается ниже и сжимает напряженный сосок — под рёбрами вспыхивает: Джейс всхлипывает, ему не хватает воздуха, он хочет отстраниться и вдохнуть, но Виктор тянет его волосы и подаётся навстречу, погружаясь на полную глубину. — Тшшш, — приказывает он, скользя между втянутых щёк, — хороший мальчик умеет терпеть. Джейс видит плывущие перед глазами цветные искры, его сердце безжалостно клокочет в груди, а связанные конечности слабеют, растворяясь в мучительном онемении — тем больше и тем быстрее возбуждение стягивается в тугой узел внизу живота. Джейс любит, когда Виктор его придушивает. Джейс сходит с ума, когда член Виктора в собственной глотке заставляет его задыхаться. Ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание, но Джейс хороший мальчик и умеет терпеть, поэтому он примыкает лбом к поджавшемуся животу и терпит, терпит, терпит, пока Виктор не отстраняется и не тыкается головкой в щёку. Джейс открывает рот шире — хорошие мальчики не кусаются. — Твой рот так хорош для меня, Джейс, — волосы на затылке Джейса спутываются, тянутся и рвутся, когда Виктор сжимает их в кулаке, стонет сквозь сомкнутые зубы и напрягается всем телом, жадно подаваясь вперёд. Джейс сам вытягивается натянутой струной и подавляет рвущийся наружу кашель — он послушно глотает солоно-горькие капли и вялым языком слизывает остатки с головки. Виктор под прикосновением вздрагивает. Джейс вздрагивает тоже, когда Виктор в несколько рваных движений руки доводит его до пика. — Хороший мальчик. Верёвка спускается с плеч, стекает по рукам и падает в затёкшие ноги — подчиняется. Джейс вытирает белёсые капли с подрагивающих пальцев и целует липкие следы — подчиняется тоже. Джейс знает, что он хороший. Большего Джейс знать не хочет.