Там, где добро нуждается в зле, а зло одержимо добром

Он где-то там… Там, где под ледяными прикосновениями разгорается пламя. Там, где от ядовитого укуса образуются, но тут же зарастают раны и нарывы. Там, где добро нуждается в зле, а зло одержимо добром. Вот она, граница. Габриэль может ее себе представить, хоть и не видит так же четко, как и чарующую синеву вампирских глаз, внимательно за ним следящих. То, с каким выражением на него смотрит Влад, трудно объяснить. Будто насыщается им. Он прижимается к его шее, жадно вдыхая воздух и касаясь кончиком носа пульсирующей жилки, плавно вдавливает бедрами в обивку дивана. С каждой секундой его жажда только становится сильнее, чище, первобытнее. Старинное красное дерево жалобно трещит под пальцами Влада, когда он, опираясь на спинку дивана, нависает над Габриэлем. И тому не хватает воли, чтобы отвести глаза. Как объяснить эту одержимость? Ему хочется посадить Влада, словно пса, на цепь и держать, держать подле себя целую вечность. Это ненормально. Это ненормально — позволять Владу скользить языком по своей шее, тереться о него нетерпеливо, слышать чересчур громкий стук собственного сердца. Дракула тоже слышит этот звук — даром, что лукаво улыбается, глядя сверху вниз. — Доволен? — интересуется Габриэль, но ответом ему служит ироничное молчание. Ван Хельсинг недовольно тсыкает, ощущая, что его гордость задета, но не совсем понимая как именно. Он хватает вампира за ворот черной рубашки и притягивает к себе для грубого поцелуя. Мгновение — и граница пересечена. И лучше бы Владу не отвечать, лучше бы ему исчезнуть хотя бы на час, чтобы дать Габриэлю время прийти в себя, охладиться и начать думать головой, а не тем, что пониже. Но Влад никуда не исчезает, более того, он с тем же напором целует его в ответ, проводит языком по сухим теплым губам и тут же проникает внутрь. — Всецело и полностью. Габриэль почти сдается, почти отдается своим ощущениям, почти прощается с голосом разума — и в тот момент, когда он действительно это делает, Влад отстраняется, оставляя только пустоту и чувство неудовлетворения. Габриэль хмурится. Глупо было ожидать, что дьявол будет играть по правилам. Он протягивает руки к Владу, но тот ловко выныривает из-под хватки и делает несколько шагов назад, пока не оказывается напротив гротескного камина, добротно растопленного, источающего приятный жар. Граф грациозно поправляет выбившуюся прядь черных волос и смотрит на Ван Хельсинга выжидающе. Последний подрывается с места и тут же приближается к нему. Камин ярко полыхает, блики играют в глазах и волосах вампира, бросают вытянутые тени позади их тел, но на лице Влада нет ни испарины — даже щеки не порозовели. Мраморная холодная кожа обжигает пальцы Габриэля, когда он касается его подбородка, затем шеи, затем, развязав узлы рубашки, груди. — Такой очаровательный… — шепчет, усмехаясь, Влад, — испорченный. Пугающе красивый. Единственный оборотень, что мне не подчиняется. — Я рад, что пугаю тебя. — Единственный оборотень, которому позволено касаться меня, — невозмутимо продолжает Влад, проводя большим пальцем по полуоткрытым губам Габриэля, — единственный человек, которого я подпускаю к себе так близко. Он выглядит так, будто читает заклинание на латыни — такой воодушевленный, пафосный и таинственный. Габриэль впускает его изящные пальцы в рот, облизывает и играючи прикусывает. Граф не отводит взгляд ни на мгновение, и постепенно его глаза вместо сверхъестественного ярко-голубого становятся абсолютно черными, словно безлунная румынская ночь. Кажется, что зрачки расширены настолько сильно, что заполонили всю радужку до самых краев. То, что они тут делают — это извращение в чистом виде, нарушение всех религиозных и моральных устоев, неуважение к самой природе. И Габриэль не уверен, кто из них более аморален, но гореть в аду теперь им обоим — если повезет, то даже в одном котле. Мук совести, как и сомнений, Габриэль совершенно не испытывает. Они помогают друг другу избавиться от одежды и отбрасывают ее куда-то в сторону, стоя на шкуре огромного бурого медведя, постеленной напротив камина. На стройном бледном теле графа остаются только драгоценности: золотые серьги да перстни; а покрытое глубокими шрамами тело Габриэля украшает цепочка с серебряным крестом. Вопреки ожиданиям этот религиозный реликт не производит на Дракулу абсолютно никакого эффекта, хотя он и избегает случайных прикосновений к нему — как, скажите на милость, бороться со злом, если Дьявол не боится ни святого распятия, ни самого охотника? Влад с силой припечатывает Габриэля к камину и выбивает из легких весь воздух. Для человека такой напор мог бы оказаться травмирующим, но охотник лишь рычит, словно загнанный зверь, и прокусывает вампиру губу — а рана странным образом не спешит затягиваться, словно Владу нравится, что Габриэль оставляет на нем свои следы. Помечает его. Оскверняет. Границ больше нет. Нет уже вообще ничего, только два льнущих друг к другу тела, только треск камина, только вой ветра за витражными окнами. Влад разворачивает Габриэля спиной к себе, вжимается всем телом, будто для него оскорбителен каждый сантиметр расстояния между ними. Очевидно, он нужен Владу точно так же, как и Влад нужен ему, точно так же, как добру необходимо зло, дню — ночь, а жизни — смерть. Это кажется естественным, словно дыхание, словно инстинкт самосохранения, словно их тела, их души были созданы друг для друга. Габриэль не романтизирует и не прощает ужасные поступки Влада, но кажется, что без него он будто не целый, незавершенный, будто чего-то не хватает, одного-единственного, чересчур важного винтика в сложно устроенном механизме. Рядом с ним Габриэль наконец-то ощущает себя полноценным, сформировавшимся, законченным. Проступившим цветным пятном там, где раньше была слепота, финальным мазком на портрете. Еще немного — и Габриэль позволит ему взять себя, он позволит делать с собой все, что угодно. С телом, с душой — значения не имеет. Но над камином старинное зеркало. И в нем отражается мужчина с длинными темными волосами, поплывшим взглядом и приоткрытым ртом. Это он сам. Боже, это он. Такой распаленный, такой… проклятый. Он отталкивает Влада, но тот не поддается, тянет за собой. Они вместе опускаются на пол. Шкура медведя под спиной кажется мягкой — пожалуй, даже слишком мягкой для огрубевшего тела охотника, закаленного во многочисленных смертельных боях. Почему-то оно само отзывается на прикосновения Влада, послушно прогибается, покрывается приятной дрожью. Почему-то в этот момент Габриэлю оно не кажется таким огрубевшим, каменным и угловатым, как раньше. В руках Цепеша он словно драгоценность, бережно и ревностно оберегаемая владельцем — может, потому что Влад именно так с ним и обращается, будто что-то переключилось в его голове, сменило полярность, и руки, которые мгновение назад отшвырнули к камину, теперь одержимо ласкают каждый участок кожи. Время теряется в этой комнате. Может, проходит всего несколько секунд, но ощущаются они как минуты или даже часы. Сложно сказать наверняка. Сложно вернуться в реальность. А вот увязнуть в завораживающей глубине вампирских глаз слишком легко. В какой-то момент — и Габриэль не знает в какой именно, он правда увяз и потерялся — вампир оказывается на нем. Его прохладная ладонь скользит по груди Габриэля, неспешно тянется вниз, к животу, к паху. А потом Влад медленно, аккуратно опускается на него, впускает внутрь себя. Замирает, привыкая к новым ощущениям, закатывая глаза. И все, что слышит Габриэль, это стук собственного бешено колотящегося сердца. И кажется, что все это — сон. Потому что настолько хорошо, настолько правильно просто не может быть в реальности. Габриэль хватает руку Влада, сжимает запястье до боли, но тот никак не реагирует. Брови вампира слегка изгибаются, он запрокидывает голову и начинает медленно двигаться на нем. Пальцы Габриэля врезаются в бедра Влада — будь тот человеком, наверняка остались бы лиловые следы. Спустя какое-то время Габриэль сам начинает подмахивать в такт движениям вампира, вгоняясь в него до самого основания. Искры пляшут в глазах, будто это чертов фейерверк. Они смотрят друг на друга. Влад облизывает губы, в нем уже нет ничего человеческого, только оголенные инстинкты. Кажется, еще немного — и он просто вгрызется Габриэлю в горло. Габриэль, похоже, окончательно сходит с ума. То, что охотник делает дальше, не вписывается ни в какие каноны, противоречит самому здравому смыслу. Габриэль протягивает Владу руку, запястьем прижимается к его губам. Я разрешаю. Бери. Габриэль почти не ощущает боли, когда чужие клыки вспарывают кожу. Это уже не кажется безумием. Это восхитительно. Пустота и умиротворение утягивают его в свои объятия. Приятная, легкая, абсолютная нега, которая делает его свободным. Тогда он, наконец, отпускает себя. И, кажется, произносит имя — нет, не произносит — выстанывает, много, слишком много раз, и он уверен, что Влад слушает, что он этого не забудет. Влад поднимается и опускается в последний раз, сводит изящные брови к переносице, скалит окровавленные клыки в блаженной улыбке. Замирает, запрокинув голову, не удосужившись даже слезть с Габриэля. Тот видит перед собой мраморную статую, холодную и статную, без единого изъяна. Настолько прекрасную, что хочется преклонить колени. Влад медленно облизывает губы, смакуя, не пытаясь скрыть удовольствие. Из уголка к подбородку стекает тонкая красная капля. — Нет крови вкуснее, чем кровь своего естественного врага, — на выдохе произносит вампир. Он выглядит измотанным, высушенным, но в то же время расслабленным и довольным. — Советую не привыкать, — предупреждает Ван Хелсинг, стараясь казаться угрожающим, но голос, уставший, охрипший и такой же довольный, выдает его с головой. Влад лишь усмехается, прижимается к его щеке и трется о нее собственной. — Я обращу тебя, Ван Хелсинг. С твоего согласия или нет. И ты будешь моим вечно. Вечно, слышишь? Габриэль хватает его за горло, сжимает пальцы у челюсти, и хочет, наконец, услышать хруст. Как хрустят кости врагов, недооценивших его силы. И в то же время он понимает — он ничего не сделает, он уже проиграл вампирскому отродью с треском. И пальцы слегка расслабляются, позволяя Цепешу судорожно вдохнуть. Спустя мгновение Габриэль накрывает его рот своим, вновь прерывая доступ воздуха. И поцелуй этот на вкус как падение. Падение в самые глубины ада, ведь именно там ему и место. Ведь все больше происходящее между ними напоминает безумие. Общее помешательство. Какая разница, кто победитель и кто побежденный, если они оба нашли свою слабость друг в друге. Это чувство ненасытности, жадности. Это голод. Кажется, теперь это чувство у них общее, одно на двоих. Как если бы они представляли собой нечто целое.