Виток истязаний

— Что скажешь, сынок?   Артур ожидаемо зависает, по привычной отстраненности пропуская обращенный к себе вопрос. Кажется, тот был единственным за долгую поездку, которую они проделали вдвоем из лагеря. Черт.   — Мой мальчик, в последнее время ты сам не свой. Вечно витаешь в облаках. Я уже начинаю переживать, что такая жизнь тебе больше не по душе, — заключает Датч, когда Артур наконец, его нагоняет. — А, может, виной всему какая-нибудь неосторожная дама из сладостных грез, так безрассудно укравшая твое столь великолепное сердце... Лучше скажи мне, Артур, стоит ли опасаться, что однажды ты предпочтешь мне кого-нибудь другого?   Пытливая провокация застигает врасплох. Артур не замечает, как начинают играть желваки на лице. Злость ему не чужда. Когда слышишь давно знакомый свист свинца, пролетающий над головой, быть добрым попросту не выходит.  Моральный компас дремлет, стрелкой стянувшись в узел. Пальба без веры и правды — лотерея для тех, кто уповает на счастливый исход. Пуле плевать на чьей ты стороне и неважно скольких уже потерял. В такие моменты понимаешь, что нет ничего отвратительнее привязанности. Артур всегда был излишне верным тому, чего попросту не мог преодолеть. Своего рода приверженность, но ведь и она выходит, что во вред.   Пугает ли подобный изъян саморазрушения? Артур перестал вести счет саднящим ранам в его теле. Кровоточащие и гниющие. Вскрытые нарывы горят кипящим огнем, поэтому он не позволяет им зажить до конца. Непереносимая боль с примесью отчаяния и неразрешенных конфликтов. Морально Артур был сломлен еще в детстве. Момент прошлого, тянущийся за ним тенью товарного поезда. Ненависть… Вполне естественная реакция организма, однажды ставшего свидетелем предсмертной агонии отца, кренящегося бесчувственным пугалом под тяжестью ветра. Желание закона — есть само по себе закон. Что остается, кроме как слыть продолжением того, кем становишься по мере взросления. Грязным преступником, коих презираешь с самого начала. Ложная альтернатива, уготовленная ему судьбой, взамен отнявшей когда-то самое родное.   Оглядываясь назад, Артур всерьез сомневается, что хотел бы изменить жизненный план. Парадоксально, но он приобрел гораздо больше, чем смог потерять на деле. Нет причин для жалоб, как и прав осуждать простую заботу о себе. Артур тяжело вздыхает, потому как вынужден вновь себя подавить.   — Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, Датч. И нет у меня никого, — последнее он прибавляет от обиды, которую так и не может в себе потушить.   — Конечно, Артур, иначе я давно бы уже об этом знал.   Успокаивает ли Артура подтверждение веры своим словам? Ничуть. Кобыла, которую он ведет под уздцы, тычется носом в плечо, недовольно фырчит, выпрашивая к себе внимание. Артур не в настроении. Отдергивает, когда видит, что его пытаются куснуть, и откупается припрятанным заранее кусочком сахара.   — Пусть отдохнут, — предлагает Датч. — Мне бы тоже не помешало. Уж больно стар я стал для далеких прогулок.   Артур не перечит, отводит лошадь в сторону, чтобы привязать поводья к стволу крепкого дерева неподалеку. Поднявшийся ветер тяжелыми лапами ударяет в грудь, вынуждая едва заметно поежиться. Пора уже не летняя: погода обрастает шипами, пока солнце степенно ползет к горизонту. Вечер подкрадывается незаметным призраком. Липким маслом тянется по пищеводу. Перспектива остаться на ночь среди неизвестности не сильно впечатляет. Артур наивно полагал, что вольная жизнь дарует ему свободу, но почему-то сейчас он чувствует себя запертым в клетке. Напряжение зарождается, как по щелчку. Близость с тем, чего он так сильно избегает теснит ему разум. Неплохо бы навести порядок в собственных мыслях, но для Артура это непосильная задача.   Многое из того, в чем замешаны его истинные порывы являет собой настоящее безумие. Не то, чтобы он вообще угождал моральным принципам. Общечеловеческие ценности не заботят его настолько, чтобы жалеть об упущенной выгоде. Но является ли безрассудством назойливые фантазии о несбыточном? Хаотичные и уродливые. Столь низшие по отношению к человеку, ставшему для него опекуном в жестоком и несовершенном мире. Маленький сиротка Артур так нуждался в любви, что позволил себя приютить. Будучи не зрелым, он не мог оценить скрытого смысла, преподнесенного судьбой в дальнейшем. Взросление сменялось влечением. Иррациональным, неподвластным трезвому рассудку. Не таким ожидаешь увидеть себя. Не таким нужно быть, если хочешь выжить среди опасностей окружения.   —  Я всегда был открыт и честен с тобой, мой мальчик, — признается Датч, — но в последнее время ты избегаешь разговоров со мной. Сынок, ты вынуждаешь меня чувствовать себя бесполезным.   Артур чувствует себя обезоруженным. Он не готов к противодействию. Пустить на самотек… Ах, если бы. Неприятный разговор, основанный на подозрениях, усугубляет беспросветность его положения. Разве можно проявить халатность и обо всем рассказать? Беззаботно поведать об откровениях, которые грызут его уже не юношескую душу. Определенно не самый умный из его поступков. Обратить в хлам прежнее к себе доверие ничем не лучше.   — Датч, я.., — Артур заикается. Комок встает поперек горла, вынуждая пасть любому звуку. Один из страхов все-таки побеждает. Скверно.   — Присядь, мой мальчик, не будь палачом моей души, — Датч не торопит, отвечая лаской.   Артур всегда был предан, поэтому не может противиться воле авторитета сейчас. Неизменная вера среди слепого отчаяния. И, кажется, теперь она его погубит.   Поравнявшись с землей, Артур сознает насколько напряжены его мышцы, но он не концентрируется на ощущениях, отвыкнув совсем от воспоминаний, когда собственный покой интересовал его хотя бы наполовину. Он глядит перед собой, пользуясь небольшой заминкой, вызванной неловким молчанием. Насколько далеко они ушли? Артур не припомнит, чтобы был здесь или хотя бы проносился мимо, скача галопом по пыльным дорогам. Уединенное место, которое не приметить невооруженным глазом. Датч не соврал. Толпа охотников за головами вряд ли забредет сюда по чистой случайности. Хвоста за ними не было, чему Артур несказанно рад. Он устал от противостояний. Как никогда хотелось бы и вовсе залечь на дно, избегая встреч, и игнорируя любые коллизии. Но Датч требователен и не думает бездействовать. Артур едва ли может повлиять на результат. Он лишь уповает на то, что сможет отсрочить бурю. Если бы только он мог повелевать стихией!   —  Артур? — простое обращение накаляет и без того беспокойную атмосферу.   Неизбежность сулит разочарование. Артур не в состоянии плести уловки. Пробует оттянуть время, на вкус, что горький табак, но дымом не затянешься без разжигания огня.   —  Я хотел сказать, что тебе не стоит волноваться за меня, — на пробу пытается отмахнуться, но морщится от неубедительности собственных слов.  — Я могу сам позаботиться о себе, Датч, — полный провал.   — И между тем я все равно волнуюсь. — Датч непоколебим. Лишь легкое недовольство просачивается под кожу, но Артур проглатывает его без труда.  — Так было и будет всегда, я полагал, что ты способен это усвоить. Или ты считаешь себя достаточно взрослым, чтобы принимать решение о том, что будет лучше для тебя? Тогда почему бы тебе об этом не заявить напрямую, сынок, а не строить из себя избалованного ребенка. Ты ведь большой мальчик, не так ли?   До определенной поры Артур думал, что может сопротивляться вещам, которые способны смутить его, если он не будет к ним достаточно готов. Он тщетно пытается удержать самообладание, но непоседливые пальцы впиваются в грунт. Страх еще никогда не овладевал им так бурно, противопоставить которому, попытайся он, не смог бы ничего, не проиграв при этом. Страх потерять. Лишиться всего, чего он достиг и оказаться вновь собой: беспризорником, проводящим ночи возле навозных куч.   Как разделить эти переживания с близким человеком, который ждет от него мужских поступков? Артур всегда считал себя слишком мягким и податливым. Он редко огрызался попусту и практически никогда не нападал первым, придерживаясь честного боя. В силах ли он постоять за себя, если уже побежден? Надежда гаснет последней, но Артур не верит в ее счастливый исход.   — Я не знаю, Датч, — ответ неисчерпывающий сути. Всеобъемлющее бессилие накатывает без всплеска мирно и неотступно. Он тяжко вздыхает, перед тем как склонить голову к своей груди.   — Ты всегда был мне ближе, чем самый родной сын, Артур...   Мозолистая ладонь опускается на поджатую кисть, настойчиво сжимает в попытке подбодрить. Артур теряется в разом нахлынувших ощущениях, он и не понимает, что вздрагивает от простого прикосновения. При всем желании он бы не смог прервать телесный контакт. С успехом удается лишь сохранить верность молчанию.   — ... но я не могу приглядывать за тобой постоянно, — Датч злится. Артур знает по себе, как может раздражать чья-та неуверенность. — Пора бы тебе самому определить для себя занятие. Ты так хорошо рисуешь... Я бы мог обеспечить тебе небольшую учебу. Только скажи: любой из здешних художников, уже завтра будет готов помочь тебе овладеть этим искусством. Ты же знаешь, я на все готов ради тебя, сынок, и, потому, мне будет больно, если однажды ты покинешь меня, но я приму твое решение. Но, Артур, никогда не предательство.   Манипуляция, об которую так больно обжечься, но он просто не может не повестись, особенно сейчас. Звучит, как спасение, но на деле не является таковым для утопающего. Датч ищет пробоину, дающую течь, но Артур отчаянно стремится ко дну. Будто бы в том, чтобы навлечь на себя гнев, есть своего рода ответ. Возненавидь, чтобы стало легче. Причини боль, чтобы заглушить привязанность. Что остается среди безбрежной равнины, пропитанной унынием и одиночеством?   — Я не собираюсь тебя бросать, — твердо заявляет Артур, чувствуя, как от правды начинает щипать глаза.   — Быть может, я тебя чем-то расстроил мой мальчик? Обошелся с тобой как-то не так? Ты же знаешь, я всего лишь пытаюсь тебя понять. Пытаюсь помочь.   —  Нет, никогда Датч. Конечно, нет, — категорично отрицает Артур и почти удивляется, когда Датч срывается на смех. Бархатный, низкий. Артура моментально пробирает, но расслабиться он не может. Лишь сильнее хмурится, чувствуя, насколько неестественно у него это получается. Лицевые мышцы тянет, кажется весь он — единый сведенный механизм. Больше всего на свете он жалеет о том, что не может быть таким же свободным, почти беззаботным, каким становится Датч в минуты душевного спокойствия. Артур хотел бы последовать его примеру, если бы не серьезность переживаемых им мук, которые не только скребут в груди, но и лишают обычных жизненных радостей. Артур верил, что он достаточно взрослый для такого и в то же время полагал, что по-прежнему юн, для человека способного наверняка оценить твердость своих намерений. Он знает лишь то, что чувства его настоящие, истинны по отношению к Датчу, которого безгранично уважает и ценит, как родного отца, потому и не может просить большего, заведомо принимая боль от невосполнимости потери, которую он без особого труда может получить в обмен на сердечную привязанность.   — Тогда в чем дело? — устало отзывается Датч после минутного всплеска веселости.   Артур хмыкает. Когда вес чужой поддержки внезапно пропадает без следа, он почти жалеет, как мало получил. Дышать все же становится проще, как только отпечаток от холодных колец остывает на тыльной стороне руки. Датч хочет услышать прямой ответ, но ясность — не такая уж панацея. Влипши однажды, вылезти без последствий не выйдет. Артур чувствует, что находится на периферии и любой его ответ послужит началом конца. Назад пути нет, как и нет шанса прятаться. Может быть, стоит по крайней мере попытаться освободить себя от лишнего груза, чтобы иметь возможность передвигаться, не сгибаясь пополам от давления в солнечном сплетении? Кажется, что сердце давно перекочевало в непригодную для нормальной работы область. Спазмы не оставляют его без покоя, даруя физический дискомфорт. Артур изможден от постоянной борьбы со своим началом. Возможно, все это перегибы сознания, и на деле не так уж и сложно просто взять и вывалить тайну на разделочный стол, как тушу некогда подстреленного им зверя, ведь чувства не могут умереть: они живы, пока жив человек, который может о них рассказать.   —  Я просто люблю тебя, Датч, — срывается с губ в следующий миг. Артур тут же холодеет. Тошнота подступает к горлу, а губы немеют. Так легко пущенная на волю фраза падает огромным грузом на и без того сведенное тело. Артур был бы рад задохнуться под этой тяжестью, дабы избавиться от ответственности, что порождают тотчас его слова. Или вовсе убежать, как последний трус, предатель, а может все вместе, но сердце, колотящееся в груди, лишает сил подняться. Пришедший на смену жар остывает в конечностях, очагом зародившись на лице. Бусина пота, проступившая мимолетом у виска, выжигает горячим свинцом, когда мечется вниз к щеке. Благо, ракурс не позволяет Датчу увидеть многого. Слабое облегчение, что не действует наверняка. Артур сознательно не смотрит в его сторону и стискивает зубы почти до скрипа. Он не даст волю эмоциям, как бы сильно не хотелось их отпустить. Нет. Он вцепится мертвой хваткой голодного койота в кусок, который собственноручно вырвал из себя, надеясь на мнимое снисхождение, столь легкомысленно и небрежно подставив себя под удар.   — Это то, о чем мне стоит беспокоиться мой мальчик? — тон Датча ровный, почти неизменный.   Артур бросает резкий взгляд, пропуская отдаленный хруст в районе шеи. Настороженность уступает место замешательству. Колкое чувство вины пробуждается сомнением в своих же словах. Артур ощущает себя потерянным, от того и жалость к себе срабатывает, как манок.   — Нет... В общем-то, да. Не знаю, это неправильно.., — язык заплетается. Он прекрасно понимает, что в надежде вырваться из западни, лишь глубже тонет в омуте стыда и нескончаемой боли.   Вздох сделать еще труднее. Артур не может унять возбужденного дыхания, что тупым лезвием просачивается сквозь ткани. Боль иная, незнакомая ему прежде. Не такая, как при свежих порезах. Давняя, пробудившаяся вновь от долгого покоя. Почти забытая, но воспрянувшая, точно от встречи с ненавистным врагом. Справедливо бы забраться в петлю по старому подобию, чтобы прервать бесконечный виток истязаний. Стечение обстоятельств впредь обернулось настоящим позором теперь. Безобразным и скользким.   — Тебя тревожат сомнения, сынок? — уточняет Датч, по воле случая предаваясь рассуждениям. — Механизмы нашего тела действительно несовершенны. Но имеем ли мы право обвинять себя в том, над чем, увы, не властны…   К чему Артур тотально не готов, так это к расспросам, подстегивающим к еще большим откровениям. От правды не сыщешь утешения. Артур и не пытается, делает вид, что не имеет отношение к тому, о чем он изъявил рассказать. Что-то вроде временного помешательства, подкрепленного беззаветной преданностью. Смесь долга и уважения, притягательного по отношению к человеку, не единожды спасшему жизнь. Но отчего же такая неуемная тоска преследует все его существо, когда он рядом с тем, кто оказывает на него столь безусловное влияние?   — Я не уверен, Датч, что хочу это обсуждать, — голос Артура надтреснутый, грозится вот-вот сорваться.   — Тогда чего же ты хочешь, мой мальчик? Артур шмыгает носом и ведет лопатками так, будто бы всерьез накосячил. Будто бы одних признаний недостаточно и все чего он достиг — сплошная растрата чужого внимания, так незрело и бессмысленно поддавшись мимолетному стимулу. Справедливо было бы вмазать самому себе, но он успевает лишь проклясть на века идею о любви, всплывшую в его больном рассудке, прежде чем Датч поддается вперед и заглядывает прямо в глаза. Так непозволительно близко, отчего Артур цепенеет, параллельно пытаясь разобрать степень опасности, которая сулит обрушиться на его голову. Боязнь, что его отвергнут? Скормят врагам в удовольствие? Утопят, как нежеланного младенца? Но Датч обрывает череду немых вопросов. Одна фраза, попавшая так точно в цель, звучит надежнее, чем предложение совместного счастья до самого гроба, выглядящее до того фальшивым обещанием, что нет никаких сомнений, что это стало бы для них тотальным поражением.   — Я бы помог тебе гораздо раньше, будь у тебя силы обратиться ко мне... Но разве я могу винить тебя, сынок? Всему свое время. Хотя я наивно полагал, что пора твоих бушующих гормонов давно прошла, — усмехается Датч, протягивая вперед унизанную кольцами руку, чтобы следом небрежно потрепать Артура по голове.   Нервозность едва ли успевает отойти на второй план, но Артур почти млеет под заботливой лаской. Он скучал гораздо сильнее чем мог бы подумать, хотя на деле их еще ничто не разлучало столь надолго. Может, потому что это Датч? И его всегда мало. Артур не терпит к себе излишнего внимания, но от Датча хочется всего по максимуму. Хочется его самого, почти до дрожи в каждом позвонке.   — Сколько мы пережили вместе.., — продолжает мечтательно ворковать Датч. — Я уже забываю, что ты не ребенок, хотя, с другой стороны, все тот же капризный мальчишка, каким я тебя помню.   Артур мог бы ощетиниться и сказать, что все это нелепая чушь, но решительный голос парализует настолько, что остается лишь приглушенно промычать в ответ, скрывая глаза за слабыми веками.  В мыслях всего лишь на мгновение, которое так легко спутать с настоящим, вспыхивает яркая картина: вот, он хватается за плечи и прижимается к теплоте, чтобы впитать ту, как можно глубже в себя... Как ничтожно мало ему нужно, но он не может так просто попросить. Гордость? — ... без сомнения: сильный, красивый, особенный и пока еще мой.   — Да-а-атч, — во рту пересыхает. Артур пытается позвать к себе. Нащупать реальность. Он облизывает губы и почти пугается, когда крепкие руки подталкивают вниз. Все происходит как во сне: стоит ему лечь на спину и ощутить сквозь ткань свободной рубашки холодную твердь земли. Гусиная кожа покрывает тело, от чего его заметно передергивает. Милость или наказание?   Когда рука Датча ложится на бедро, Артур перестает что-либо соображать. Тягучий комок, образовавшийся в груди, разом схлынивает вниз и оседает клубком из нервов где-то в районе брюк. Артур верил, что может стерпеть все, но это — край, мрачная и бездонная пропасть.   — Посмотри на меня, сынок, — властно требует Датч, уверенно ослабляя ковбойский ремень, за что Артур ему почти благодарен. Он всхлипывает, когда холод достигает оголенных мест, но не может прервать зрительного контакта. Датч не любит просить дважды, и под этим взглядом Артур чувствует себя таким беспомощным.   Ох!   — Тише мой, мальчик, все хорошо. Я рядом.   Он тонет в каком-то неизведанном прежде удовольствии. Слишком большой контраст ощущений, который только может испытать человек, долгое время воздерживающийся от приятного утешения. Все происходит далеко не так, как привык ласкать себя сам Артур, стыдливо прижимаясь к дереву и пряча глаза. Датч делает это осознанно и без тени далекого стеснения. И все, что остается Артуру сейчас — неуклюже поддаваться выверенному ритму, целиком и полностью предоставляя себя в распоряжение тому, кто в состоянии его вылечить.   — Артур! — восклицает Датч, в голосе, которого звучит праздное восхищение. — Я давно подозревал, что ты чрезмерно чувствителен, но здесь... О, сынок, не описать словами как я тобой горжусь…   Нутром Артур чувствует, как горит его лицо под градом проницательного воздействия. Он поворачивает голову и напрасно борется с собой. Тихие стоны все-таки вылетают из подсушенных уст. Он пытается что-то сказать, но мысли безвозвратно гаснут, едва зарождаясь в отсроченном сознании.   — ... и не описать словами, как меня умиляла твоя способность краснеть в самые напряженные моменты. Тебе так легко прочитать, мой мальчик. Черт. Артур определенно сгинул бы на месте, если бы уловил относительно призрачную долю насмешки в словах Датча, разглядывающего его сейчас так внимательно, словно самый ценный антиквариат. Без намека на двусмысленность.   — Вот так… выплесни все... Стоит Датчу обжечь горячим дыханием губы, он тут же сдается. В поджатых и напряженных мышцах живота будто взрывается динамит, распространяясь по телу приятной истомой. Слегка вздрогнув, Артур обмякает совсем, глубоко и тяжело дыша.   — Такой щедрый.., — хвалит Датч, прежде чем отпрянуть назад. Выудив платок из нагрудного кармана, он вытирает руку, а потом приводит в порядок разомлевшего Артура, — ..послушный. Как я люблю в тебе покорность, Артур.   — Я.., — прочистив горло, он пытается снова. — Ты же не расскажешь никому, Датч?..   — Свидетели нам ни к чему, Артур, — морщится Датч. — И что же я должен им рассказать? Не о том ли, что мое к тебе расположение нескольким отличается от привычного? Подумай, кем я стану после, если они прознают, что не со всеми я справедлив так, как мне бы того хотелось… Артур слабо улыбается, отпуская ненадолго ситуацию. Он бы желал и вовсе прервать время, чтобы вот так вот просто: дышать чужим присутствием и наслаждаться покоем, теплой волной, омывающей все его тело. И, если бы Датч только позволил… Как бы он постарался для него! Артур и без того отдал слишком много себя, но почему же, кажется, что за пятнадцать лет этого может быть недостаточно? Он позволяет себе откровенный вопрос, что мучил его наравне с нелепым признанием — последнее звено для ставшей явью разгадки.   — Ты не оставишь меня, Датч? — в глазах блестит надежда, и Артур позволяет ей уплыть за пределы. Пусть. Он не станет больше отворачиваться от того, что ему так дорого.   — Я люблю тебя больше жизни, сынок, — мягко подводит Датч. Подобный ответ Артура более чем удовлетворяет.