Вершина

Огромная птица плавно поднималась к самой вершине Тангородрима, где был прибит древний пленник. Он висел здесь давно, когда подлый властелин крепости направил его прямо на смерть, на медленную и кошмарную смерть — он был обязан вечно бдить и смотреть на поле, где отвратительные рогатые крыланы убили его отца, который перед смертью смог перебить половину из них, и как теперь оставшиеся без главного военного гения силы нолдор, разбитые и осквернённые, бесцельно долбились в стены хорошо укреплённой цитадели. Его союз уничтожали на его глазах, и злобный Моргот явно всё хорошо продумал. Качественный тёмный властелин был жесток, но и хитрость в нём ещё пребывала, так что недостаточно ему было просто пытать Маитимо, он желал ещё и максимально его унизить. Чтобы эльф не пал от отсутствия еды, были приставлены орки и крылатые твари, особо отвратительные и никогда не мывшиеся, которые приносили эльфу низкокачественную похлебку из насекомых, которая уже начинала гнить, и запихивали в него. Моргот думал, что он всё предусмотрел — пленник был прикован к скале могучей чёрной цепью, которая не могла быть разрушена даже пламенем драконов. Она была сделана из особого сплава, который он узнал от своего слуги Саурона, знавшего про понятие сплавов. Но оседлавший птицу воин знал, что в своей слепоте Моргот кое-чего не предусмотрел. И вот птица приземлилась на вершине и обиженно посмотрела на эльфа, что прибыл на вершину, и немедленно направился в сторону пленника, показательно игнорируя пернатого помощника. Она уже даже хотела клюнуть с тылу, но сдержала себя. Тем временем эльф направился в сторону Маэдроса, который был в плохом состоянии и едва ли различал, что происходит. — Лорд Фингон, ты ли это? Неужто подлый Финголфин хочет истребить наследие Фэанаро? — Никак нет, Маитимо. Не знает он об этом полёте, да и планируя я посрамить его и восславить Фэанаро. Маитимо лишь смрадно замычал, не понимая что происходит. Неужто Фингон всё же был адекватен? Он часто вёл себя странно и не соглашался с претензиями коварного Финголфина, но с какой целью это происходило? Он предпочитал не думать. В то же время Фингон оперативно сбросил с себя всю броню, а затем стал избавляться и от одежды. Это был мощный и очень высокий мускулистый эльф, его прочные руки и качественные ноги были невероятно красивы, они были покрыты царственным мехом. Он был словно античный воин со старых статуй. Но взгляд Маитимо оказался прикован к предвечной змее, которая смиренно висела между врат ярости Фингона. О, как же велика была эта змея! Не верёвка, не просто даже жезл, а полноценная анаконда, с влиятельной чешуйчатой головой и прикрытым глазом. И вот Фингон активизировал змею, которая стала приподыматься, отвергая закон гравитации и показывая своё внутреннее могущество. Раздалось еле слышное шипение. Маитимо и в мощных мечтах не мог поверить в то, что происходит. Он часто засматривался на величественную корму Фингона, но он был последователем Финголфина, весьма подлого нолдораностяжателя и захватчика, а следовательно корма та не принимала кораблей. Но теперь словно загорелся большой маяк и властный свет приглашал, а точнее торопился войти. И вот Маитимо теперь с радостью смотрел, как змей приближается, а Фингон кажется стал лишь его продолжением. Чешуйчатый гигант стал постепенно вторгаться на его суверенную территорию, но Маитимо не был против и повелел послам объявить, что законы не нарушены. О, как хорош был этот толстый и влиятельный змей, который теперь инспектировал его внутренности своим единственным оком и приятно тёрся своей чешуёю о входной коридор, и устроил в этом коридоре, узком и предвечном, настоящую корриду. Вскоре рептилия нащупала внутри пленника особую точку, специальную железу, и стала в неё долбиться, вызывая мощное удовольствие у Маитимо. Его сознание полностью избавилось от морока Моргота и уныния, и даже тяжесть плена более не вводила его во скорбие. Ибо знал он, что только за счёт плена Фингон взлетел в вершины и смог добраться до него, только так можно было принять в себя змея… Железа тоже отреагировала и стала производить электричество, так что тело эльфа оказалось во власти сокращательных движений. Змей словно впал в боевую ярость, он долбился в стенки и наносил мощные удары с невероятной скоростью, но если обычно такие удары бы вызвали боль, то здесь они вызывали только радость и удовольствие. Его скорость нарастала и достигла несколько махов. Стенки сияющего тоннеля полировались чешуйчатым гостем, а электричества по телу Маитимо проходило всё больше и он уже открыто вопил от святой радости. — Лорд Фингон! Интронизируй своего кардинала! Введи своего экзарха в мою епархию! — он буквально верещал Фингон же ничего не отвечал и продолжал свой нелёгкий труд, его мускулы напряглись, посылая силы змее, которая должна была неустанно трудиться, чтобы исполнить изначальное предназначение. Моргот сам поднялся с трона и взошёл на стены, но понимал — и впал в ярость — что не в силах помешать происходящему, ибо происходит великое таинство, которое даже сам Моргот не может исказить, несмотря на все его попытки. Он видел этот момент, Кульминацию Творения, ещё в самом начале — но как не громыхал своими барабанами, изначальная печальная и угасающая песнь была именно про этот момент, что он отсрачивал так долго — но он пришёл так близко — и теперь Моргот испытывал боль. Змей Фингона перешёл на скорость в десять махов и как долото ходил туда и обратно, совершая каноническое путешествие за доли секунды. И в это время сознание Маитимо, в которое наконец-то то дошли токи, оказавшиеся достаточно мощными, чтобы пробить все защитные механизмы его организма, вошло осознание истины. Именно ради этого момента всё было сотворено. И теперь он понял, о какой процедуре говорили Владыки, когда упоминали, что в её ходе эльфы в состоянии увидеть будущее и понять, что всё было не напрасно, и укрепить свою эстель. Ни один эльф ещё не испытывал подобного, ибо Моргот посеял семена лжи и друг с другом эльфы таким не занимались. И вот зрение Маитимо исказилось и понял он, что видит священный момент. Уже перед ним было не бесконечное поле скорби перед крепостью злодея Моргота, но нечто совсем иное. Он был в большом здании, которое, как он с ужасом осознал, в самом Амане — но через десятки тысяч лет. Большой и мощный прямоугольный стол ил неизвестного дерева стоял прямо перед ним, за ним стояло кресло, а в нём кто-то сидел — но пока глаза Маитимо не могли его разглядеть из-за слепящего света и ощущения невероятной доброты и умиротворённости. За креслом находилось три окна, что выходили в сумрачные земли. Наконец глаза привыкли и он увидел Сидящего — массивного адана в необычных чёрных одеждах, которые не носили ни в современном Валиноре, ни в Арде. Он был стар — короткие волосы поседели — но при этом не было сомнений, что нет в мире никого добрее, никого могущественнее. Маитимо заплакал. Он вспомнил эльфийские легенды про то, что когда всякая эстель умрёт, в мир спустится сам Творец. Многие пытались объявить себя Им. Обычно они погибали, а их глупые слуги объявляли их таковыми — хотя помнил Маитимо, что подлинный Исправитель никогда не умрёт, хотя малая рана и коснётся его, и в момент тот станет понятна его сила. Это был Он — адан, светлое добро в теле человека, что придёт в Арду, чтобы вернуть в неё добро. И за спиной его стояла Тень — Сокрытый, самый добрый и умный, близкий к людям, что поможет Ему в тяжёлое время. Все эльфы должны были видеть это, но Моргот исказил песнь и очернил способ увидеть — так что только могучий Фингон, который решил, что отвергнет ложь Врага, исполнил ритуал — и теперь Маитимо больше всего хотел сражаться. Вскоре цепь на теле Маитимо стала сморщиваться и исчезла. Маитимо зарычал, вырвал собственного змея из штанов, резким движением развернул Фингона и ворвался в его престольный град. Его змей сразу же взял разгон, и стал двигаться властно и быстро, ибо торопился великий эльф, хотел показать он сыну Финголфина истину, для чего следовало провести несколько змееминут. А за спиной рушилась цитадель Моргота, из которой исходила тёмная сила. Рабы Моргота верещали, и умирали под грудой камней, а сам Тёмный Властелин лишился силы, ибо увидел он тоже истину, и обожгла она его, и не в силах он больше был продолжать своё восстание.