Падение Икара

***

И тогда он спросил:

— Ты любишь меня или саму мысль о любви ко мне?

***

      История о том — почему хорошие мальчики убегают, пряча от всех соленое море на внутренней стороне век, зачем падают в озеро чужие страшные тайны, что не осмелится произнести вслух и самый отважный, и как смиренно пасторы качают головами, наблюдая одно и то же, словно бы круговорот безысходности захватывает их разум, а с алых губ срываются проклятия, предназначенные всем и никому одновременно — начинается с одной глупой случайности.        Или же с шутки коварной судьбы, чья улыбка больше похожа на клоунский оскал, жестокий фатум, подстроивший череду неслучайных событий, прочерченных тонкой синей нитью, сплетающей намертво линии чужих судеб.

***

      Рассвет давно рассеивает ночной полумрак, выхватывая из темноты жалкую фигурку, одинокую и потерянную, отчаянно спешащую из ниоткуда в никуда. Борющуюся со стихией и с собой, и, определенно точно, проигрывающую по всем фронтам, на подкорке понимающую лишь одно:       Он опаздывает.       Безнадежно. Ужасно. Безответственно задерживается. Стрелки часов неумолимо несутся вперед, а он неспешно движется, словно скрюченный пожухлый осенний лист, гонимый ветром по нескончаемой серой дороге, еще мерзлой и сырой от недавнего дождя.       Строгий костюм-тройка сковывает движения, вызывая аморфное чувство клаустрофобии, наспех завязанная бабочка из шелка не дает свободно дышать, стягивая шею безжалостной удавкой, а новые лаковые ботинки натирают ноги, причиняя почти невыносимую боль, усиливающуюся с каждым движением.              И ему кажется, что все, словно бы, идет не так с самого начала.       Имбирный запах лака для волос кружит голову, вызывая у Юнхо неконтролируемые порывы покинуть душное пространство машины. И выпрыгнуть прямо на дорожное полотно, устланное пробивающимся сквозь густые лесные массивы светом.       А ведь это должен был быть лучший день в его жизни.        Должен был. Да уже не станет.       Где-то в сознании мигает красный предупредительный маячок, маленькая тревожная лампочка, что непрерывно сигналит: «Внимание! Внимание! Внимание!»              Но Юнхо гонит подальше липкое чувство настороженности и необъяснимого волнения, пронизывающего до самых кончиков пальцев, непреклонно сворачивая вглубь на очередном крутом повороте, отмечая про себя, что должен быть уже совсем не далеко от невысокого уютного здания. Более похожего на маленький атмосферный дворец, словно бы выпрыгнувший с красивой подарочной открытки или из книжки викторианской эпохи.       Где его давно ждут.

***

      Машина окончательно глохнет где-то в лесу, когда нарядные гости, еще не успевшие приподнять себе настроение игристыми винами, уже переходят из состояния легкого волнения в состояние настойчивой тревоги. Шепот перетекает в пронзительно-напряженную тишину, разбавленную лишь шелестом страниц старого молитвенника. Раз за разом кто-то нервно поглядывает на часы, а кто-то бросает недоуменные и вопросительные взгляды, поочередно: то на резные дубовые двери, то на абсолютно потерянного, подверженного всеобщему тревожному настроению Минги.       Хоть плачь, хоть кричи — но машина застряла намертво. И Юнхо еще не осознает, чего из вышеперечисленного ему сейчас хочется больше: сорвать с себя удушающий атлас на шее, падая на колени, прямо на серый асфальт, бросая все и впадая в агрессию, или же бежать без устали и промедлений, не осознавая, точно ли дорога выведет его к нужному месту.       Радиатор сдох, и новая покупка, выбранная, к слову, Минги, встряла окончательно, и все, и баста.       И теперь Ю в лесу, на свою удачу, совершенно один, в глуши, где рядом нет бензоколонок на ближайшие мили. Ни одной — чтобы можно было пешком дойти — чертовски удачное стечение обстоятельств.       Чон, думает, что ему впору в казино играть и крутить рулетку, ведь, судя по чудесам, что неустанно происходят в жизни, он — гребаный везунчик.       Вокруг — только беспросветный лес, зловеще подмигивающий слабо струящимся сквозь плотные ряды могучих деревьев холодным светом осеннего солнца, и ледяное озеро, манящее своими переливами в темной воде, притягивающее взгляд к чему-то, сильно похожему на старый помост у берега.       Ну что за бред!       Мужчина медленно выдыхает, ероша идеально уложенные волосы, уничтожая многочасовые труды стилистов, словно пытаясь сдержать агрессию и злость на себя и ситуацию, в целом.       Вспоминая, как в том холодном декабре, под омелой, в глупых парных свитерах с надписью «‎Merry Christmas!»‎, он сам клятву давал, смотря в глаза напротив. Стоя на коленях у ног самого дорогого в жизни человека. Отчаянно молил и просил и почти растекался в признаниях и обещаниях и убеждениях, поднося к губам ледяные пальцы, чтобы вот что?       Чтобы вот это вот все произошло с ним теперь?       — Вот черт! — Мужчина обреченно выругивается, безнадежно приложившись несколько раз руками о руль, в неудержимом порыве невозможной ярости. — Блядство!        Он встрял. И телефон предательски сообщает, что в этой точке пространства связь поддерживать не намерен. Правильно — зачем? Мало ему всех текущих проблем, зачем гостям, родителям, друзьям и, главное — ему знать, где Чон сейчас. И где будет, вероятнее всего, долгие заунывные часы, пока не выйдет к ближайшему магазину или заправке или пока не встретит уголок хоть какой-то цивилизации.       — Гадство!       Вокруг — ничего полезного. Беспросветный лесной массив — с одной стороны, с другой — озеро с маленьким причалом. Ни затерянных домов, ни заблудших проезжающих машин. Чудесный прохладный четверг, где-то в середине октября, час по полудню, и один потерянный мужчина, одетый с иголочки, который должен находиться абсолютно не здесь.        Юнхо прикрывает глаза, медленно делая вдох и выдох. 

***

      Запах лиловых цветов, вишневого дерева и сандала утопает в ладане, гул голосов нарушает священную тишину, где-то переливами слышно пение птиц, легкий звук постукивания падающих капель дождя и шелест осенних листьев.       Пастор, неосознанно, но бережно проводит кончиками пальцев по старенькой библии с обтрепанными страницами и загнутыми уголками. Он знает текст церемонии наизусть, каждое слово и каждый жест, но слово Господа никогда не оставляет его рук.       Может, он смог бы поделиться своей безграничной, всеобъемлющей верой со всеми присутствующими, что уже слабо ждут какой-то развязки событий, сочувственно бросая взгляды на красивого юношу, неосознанно прикусывающего свои идеальные губы до кровавых ранок, что сбивается с размеренного дыхания, задыхаясь через раз, и чья паника волнами штормового океана плещется на глубине карих глаз:       — Мы подождем так долго, сколько потребуется. — Голос пастора слишком оптимистичный и обнадеживающий, но Минги уже давно не ребенок, чтобы верить в чудеса. Они ждут более двух часов. Юнхо, что не опаздывал даже на самые глупые кофе-свидания более чем на пять минут, оправдывался и извинялся даже за малейшее промедление и задержку, явно уже не придет.       Не придет.       «‎Не придет...» — мысль скребет по живому, стуча набатом в висках. Ожидание далее — лишь бесполезная пытка для всех собравшихся, растяжение и так слишком затянутой кульминации сюжета, не ведущей к логическому завершению.       По крайней мере к тому, чего ожидал сам Минги.       — Это бессмысленно. И мне жаль. — Голос Сона хрипит, царапая гнетущую тишину обреченным осознанием, словно бы не обращенный ни к кому конкретно и, в то же время, адресованный всем одновременно.       Надтреснутый осознанием, что самый волшебный день, созданный для них двоих, отнял у Ги частицу сердца, вырвал живой трепещущий кусок плоти из груди и растоптал за ненадобностью. Легкие стягивает судорогой приближающейся панической атаки, дышать трудно и больно, и пальцы сами тянутся к пуговицам идеального светло-серого пиджака, расстегивая их.       Сан ободряюще кладет руку на поникшее плечо друга, пытаясь вложить в прикосновение всю степень поддержки и заботы, беззвучно заверяя, что он рядом, что не нужно быть сильным за всех, и печаль — не показатель слабости, но Минги сейчас свободно вздохнуть, не рассыпаясь от боли, помогла бы лишь клятва, произнесенная самыми родными губами на свете.       Сказанная тем, кто обещал любить до конца и даже больше.       Тем, кого сегодня в этой церкви нет.       «‎Мы будем счастливы до уничтожения этого мира, до последнего вздоха вселенной, до взрыва сверхновой, до распада нашего сознания на нейтрино и окончания всего, Минги, я обещаю.»

      

И обратятся обещания в прах.

      Двери храма тяжело закрывается, оставляя внутри умиротворенного помещения лишь пустоту, тонкий аромат лаванды и отблески потухших огней на глубине карих глаз.       Он не заламывает руки в театральном жесте, не роняет горячие слезы в припадке истерики, падая на холодный мрамор, не кричит надрывно и сломлено, хватаясь за голову, наблюдая, как уходит последний из приглашенных гостей.       Минги лишь судорожно хватает ртом воздух, стараясь не дать телу рассыпаться в пыль, и остается полностью один, не ожидая больше ничего.       Никого.       И отчаяние в непролитых слезах остается невысказанным.

***

      Юнхо выходит из машины, яростно хлопая тяжелой дверью, и подставляет разгоряченное лицо под прохладный ветер, ощущая на губах мелкие капли слабого моросящего осеннего дождя и обволакивающий разум запах озона и сырых листьев.       Он словно больше не борется, не сопротивляется судьбе, следуя за ее фигурой, что тянет его за собой в неизведанное, играючи, словно ребенок, кружит его в причудливом танце, не давая осуществить задуманное. Рисует новые двери там, куда Ю никогда не планировал заходить, направляя его взор туда, куда он никогда бы не взглянул, создает новую реальность, о существовании которой Чон никогда и не догадался бы, стараясь бороться со знаками вселенной, с красной тревожной лампочкой, сигнализирующей об опасности, об ошибке, о критически-неверном выборе.       Где-то вдали, у озера, слышится резкий всплеск воды, будто бы кто-то неловко кинул небольшой камешек прямо в темную гладь, в холодную пучину неизвестности, наблюдая, как тот стремительно погружается на неспокойное песчано-илистое дно.       Чон оглядывается на причал, улавливая расфокусированным взглядом, сквозь легкую морось дождя, движение далекой фигуры, ощутимое, словно мелькание теней в слабо освещенной комнате.       Разве там кто-то был, когда он заприметил деревянный помост в первый раз?       Мужчина не может вспомнить, охваченный лучами надежды и радости, что стремительно отбрасывая все доводы здравого смысла, неосознанно спешно движется к незнакомцу. Фигура вырисовывается все более отчетливо, по мере приближения по отсыревшим доскам старого мостка, представляя взору Хо молодого парня, сидящего на неустойчивого вида деревянных перилах.        Ю не задается вопросом, что тот делает совершенно один в таком месте, скорее всего, продрогший до костей и синевы на губах, до застывших капель влаги на длинных ресницах и потерянного взгляда.       Брюнет почему-то задерживает дыхание, идя по хлипкому дереву старых балок, словно боясь нарушить хрупкий покой незнакомца.        Сознание не кричит об опасности и глупости и абсурде ситуации, в голове кружит лишь одна мысль:       «‎Парень безнадежно красив.»        Легкий прибрежный ветер треплет блондинистые пряди, чуть темные у корней, открывая взору мужчины высокий лоб, аккуратный нос и потрясающие глубокие карие глаза, словно бы потерянно смотрящие в никуда.       Не алые, а синевато-лиловые губы незнакомца обветрены, и пальцы, сжимающие рассохшиеся доски перил, такие бледные, будто бы кто-то разлил на них алебастрово-белую краску, что заставляет Юнхо задуматься — сколько он так сидит здесь?        Такой прекрасный, отрешенный, заблудший в одиночестве мираж в глазах любого, кто стоит на перепутье принятия важных решений.       Как маяк, как знак. Как самая мистическая тайна.       Как свет, в темноте самой длинной ночи, разрезающий сумрак гнетущих мыслей и тяжесть ответственности на поникших плечах уставшего путника, что потерял надежду и рассыпал по дороге веру в то, что достижение поставленной кем-то свыше цели — есть единственно-верный путь.       Как озаряющий луч света, устилающий путь, почти упавшего на отсыревшее полотно дороги утопшего в летах бродяги, оставившего надежду на спасение души и идущего просто по инерции, продолжающего бессмысленное движение из ниоткуда в никуда.       Юнхо непреодолимо и неумолимо хочет подойти ближе, блокируя скребущие острым лезвием мысли — о неправильности всего, что происходит — накинуть на худые продрогшие плечи свой кашемировый, ослепительно-голубой, слишком вычурный для данной ситуации пиджак. Сжать в ладонях наверняка ледяные пальцы.       Октябрьское солнце обманчиво — его свет утопает в глубине темных вод, совершенно не способный согреть промерзлое тельце парня, что так безрассудно не надел ничего поверх синей шелковой рубашки с рукавами три-четверти.        Юнхо боится спугнуть незнакомца. Его лисьи глаза обрамляют длинные черные стрелки, словно нарисованные акварелью на бледном лице. Ресницы, трепещущие от непролитых слез, окрашены черным, самым глубоким черным, взметают в высь, подрагивая при каждом неаккуратном шаге Ю. Крылья носа вздымаются, втягивая прохладную сырость, забивая легкие ароматом петрикора и солью стоялой воды. Изящные пальцы, обрамленные кольцами, впиваются в ненадежного вида хлипкие перилла, сдерживая порыв какой-то важной дилеммы.       И будто бы весь вид парня кричит Юнхо — я смылся с вечеринки, в самом ее разгаре, бросил все, без раздумий и лишних сожалений, и сбежал, не видя конца и края, бежал, пока ноги не сбились с пути, уводя в лесную даль, в чащу, бежал, пока черные дорожки красиво не украсили бледные щеки, а дыхание не перестало срываться на хрипы.       Чон потерянно моргает, почти неосознанно протягивая руку, дабы убедиться, что парень — не плод его воображения, не галлюцинация воспаленного сознания. И мысль, далекая и тревожная, о том, что он сам должен быть сейчас в абсолютно ином месте — молнией вспыхивает в мозгу, разрывая реальность на миг, но так же мгновенно затухает.       И Ю ничего не может предпринять, когда слова сплетаются в предложения, а неугомонные ноги неуправляемо несут его ближе к этой холодной красоте, и шумно выдыхает:        — Ты же здесь не для того, чтобы трагично упасть в воду, как в дешевых романах о разбитых сердцах? — Голос охрип, и блондин даже не дергается, когда умиротворенная тишина между ними разрушается.       Какая ирония, шутка, произнесенная абсолютно несерьезно, сейчас оказывается горькой правдой для самого близкого и одновременно далекого для Ю человека.       Ведь где-то к западу от города, в месте, похожем на невероятный замок далекой эпохи, будто с картинки, с пожелтевших кадров старых кинолент, вышедших в далекие года, в данный момент разлетается вдребезги, рассыпаясь на крошечные частицы, чье-то горячее сломленное тлеющее сердце.       Но Ю думает не о нем.       Блондин сидит в пол-оборота к Юнхо, никак не реагируя на произнесенные мужчиной слова. Он смотрит вдаль, великолепный, как ослепительный блеск переливов драгоценных камней. Ю медленно подходит еще ближе, боясь закрыть глаза и потерять видение, он наконец протяжно выдыхает, задумываясь, как долго задерживал дыхание, смотря на эту красоту.       И тянется к незнакомцу, словно завороженный Икар, летящий ближе и ближе к своей гибели.       — А тебя бы это заинтересовало? — Видение имеет голос обворожительный, звенящий хрусталем колокольчиков на рассвете. И Юнхо только сейчас осознает, что тот повернулся к нему, пронзая взглядом, смотря словно бы вглубь самого Ю своими невозможными глазами.       Очаровывая, интригуя.       Дождь накрапывает сильнее, погружаясь в темную глубину, растворяясь в самой толще вод. По лицу незнакомца стрелки превращаются в линии, трансформируясь в причудливый макияж на гранж-вечеринку, он медленно, сонно, кукольными движениями, смаргивает дождевые капли с длинных ресниц, позволяя им стекать по бледным щекам.       Словно слезам.       Юнхо теряется, как завороженный, заколдованный и безвольный.       Лисьи глаза затягивают в карюю бездну, притягивая, тонкими чарами охватывая, оплетая все тело Ю, не готового и не способного сопротивляться. Легкая улыбка скользит в уголке синюшных губ, будто бы незнакомец что-то задумал, какую-то игру или шалость.       Юнхо заторможено моргает.       И все происходит так стремительно, что Чон буквально на миллиметр не успевает схватить красавца за ускользающее тонкое запястье. Время останавливается, когда выразительные глаза скрываются под темными веками, а утонченные пальцы резко, без лишних сомнений, разжимаются, отпуская деревянные балки.       Блондин падает в тёмную пучину.       И Чон забывает, как дышать. Как двигаться. Как думать о чем-то еще, кроме чего-то настолько прекрасного и непредсказуемого.       Забывает о милой маленькой церкви, потопленной в брызгах холодной воды, уносящей изящное тело, забывает о том, как невовремя заглохла абсолютно новая недавно приобретенная машина, обрекая его на пребывание в неизвестной глуши, смотрящего, как нечто прекрасное уходит из под пальцев, утекает. Обо всем забывает. Избавляется от ненужных размышлений, совсем выкидывая низменные мысли о стоимости своего блядского, адски-дорогого костюма, когда спешно скидывает идиотский кашемировый пиджак, и, без промедлений и необъяснимых сожалений, ныряет в ледяную воду октября.

***

             «Безумец. Он — безумец.» — Единственное, что крутится у Юнхо в голове, когда он держит тонкое, хрупкое, словно хрусталь, тело парня, прижимая к себе.       Песок на берегу холодный и рыхлый, проваливающийся под каждым шагом Ю, когда тот выносит парня на берег на руках и опускает на землю. Дождь барабанит лишь сильнее, не думая успокаиваться, пропитывая двоих насквозь, хотя, они и так оба абсолютно сырые, заледеневшие, и Ю чувствует, как горло начинает саднить, сигнализируя о том, что плавать под дождем в середине осени, в ледяной воде — было верхом глупости и наивысшей точкой безумия.       У парня ледяные, синюшные губы, бездвижная грудная клетка, и словно прозрачная кожа запястий, что постепенно теплеет под грубыми пальцами.       Юнхо панически долго вдыхает и выдыхает, касаясь без разрешения нежных губ, и почти мгновенно умирает, когда слышит, как кашель с водой раздирает горло незнакомца, тут же сменяемый звонким смехом, превращающим попытку искусственного дыхания в поцелуй.       Мужчина сдается без боя, поддаваясь легким движениям чужого языка, и бездумно оглаживая теплеющие щеки, крадет непреднамеренный, легкий, взбалмошный, противозаконный и абсолютно непредсказуемый в данной ситуации поцелуй.       Отбрасывая сомнения и излишние муки разума. Не чувствуя ничего, кроме эйфории, что рождает мириады тысяч взрывов, всплесков эндорфина в кровь. Не думая о том, что должен сейчас держать в ладонях другие, более грубые руки, и целовать абсолютно другие, не обветренные, пухлые губы.       Почему-то прямо сейчас Хо полностью очарован и взволнован данным моментом. И мысль звенит в голове, как набат:       «Безумец. Он — безумец.»       И это совсем Чона не отталкивает, а наоборот — тянет магнитом к странному, но такому обворожительному созданию, осознанно притягивая того ближе и касаясь губ еще хоть одну лишнюю секунду.        Сознание свербит череп миллионами вопросов, что неумолимым круговоротом проносятся в голове:       «Какого черта?»       «Почему?»              «Что происходит?»       «Как я допустил все это?»       Шаровая молния набирает обороты, формируя готовый пронзить все в любую секунду заряд тока.       Вдолбленные когда-то давно постулаты, слышимые от отца чаще, чем приветствия и прощания, начинают стремительно разрушаться, словно стены несокрушимой крепости под натиском времен.       Осознание, что он никому не обязан отдавать свою жизнь, во имя чужого блага, во имя чужого счастья, во имя высшей цели и жертвы во славу парада чужого тщедушного денежного благополучия, бьет в мозг, как пропущенный на ринге в порыве агонии апперкот, выбивая почву из под ног, стремительно разрушая все, что Ю считал своим существом долгие годы.       Он разбивает себя вдребезги, чтобы выстроить заново. Окутанный волнами чужого тепла, с каждой секундой становящегося ближе и ближе, пропитывающего его тело, проникающего до самых костей.       Юнхо разлетается в пространстве, как взрыв сверхновой, растворяясь в пустоте, и медленно, по крупицам, создавая из ничего огромную вселенную, ознаменованную риторическими вопросами:       «А правда ли он всегда любил Минги? И любил ли он его? А не саму мысль о любви к нему?»

***

      Маленький храм, почти на отшибе цивилизации, как последнее пристанище заблудших путников, встречает его зловещей тишиной и пустотой. Не предвещая ничего хорошего. Как гребаный оксюморон. Место, что должно было стать его убежищем, дать новое начало чему-то высшему в их отношениях, по шутке жестокой судьбы, становится последней станцией, забытой переправой для удаляющихся в бескрайнее путешествие обреченных на одинокие скитания путников.       Когда он заходит внутрь теплого помещения, там уже никого нет: ни гостей, ни друзей, ни родственников.       И Минги нет тоже.       Мокрая рубашка противно липнет к телу, сковывая движения и мешая идти так свободно и раскованно, как хотелось бы. В голове туман пережитых событий, и ни одной связной мысли. Руки держат бесполезную шелковую тряпочку, бывшую еще утром завершением идеального образа — синей в полоску бабочкой. Волосы полностью превратились в какую-то слипшуюся конструкцию — дождь и внеплановое купание не оставили от салонной укладки и следа.       Гости давно разошлись, медленно покинули священную обитель, созданную дарить счастье влюбленным сердцам. Ушли прочь, сквозь ряды деревянных скамей, в полном непонимании, обескураженные и запутавшиеся окончательно, залипшие в нескончаемую, густую паутину мыслей и вопросов о том, как же умница порядочный мальчик Ю мог так поступить с Минги — открытым ребенком, наивным и доверчивым.       Ю и сам не может ответить себе на этот вопрос.       Уен — чарующий незнакомец — как сигнальный огонь, как предупредительный знак, появился в его жизни, на его пути из ниоткуда в никуда, и с первого взгляда, с первого взмаха ресниц, с первого поделенного одного на двоих вздоха — вывернул все ценности Ю, все приоритеты, все убеждения.       Юнхо мечтал об этом дне, грезил, воображал, каково будет счастье на вкус, будто бы ощущал на губах сладость алых губ Минги, но получил лишь соль дождя и холод продрогших губ Уена, и его переливы звонкого смеха, теплотой внутри отраженные.       Чон впивается ногтями в ладони до крови, но не сдвигается с места. Смотря, как отъезжает с парковки черная машина со знакомыми номерами. Он цепляется за водителя взглядом, запечатлев в мозгу, на подкорке, его потухшие, красные глаза, сломлено глядящие вперед, на серое полотно пустой дороги.       Минги выруливает прочь от Ю, стремительно и без оглядки, нажимая на педаль газа без сожаления.       Поезд издает последний предупредительный сигнал и трогается, плавно пролетая мимо глаз Ю. Последний вагон их совместной, счастливой жизни, скрывается за крутым поворотом и окончательно уходит из виду, вот только — Чон не бежит вслед за уносящимся в неизведанную даль составом, плавно ускользающим из поля зрения. Составом, стремглав несущимся все дальше и дальше по дороге к безоблачному всеобъемлющему непостижимому счастью.       Возможно, к совершенно далекому счастью, безрассудно спрятанному в уголках совершенно других, игривых глаз.       Счастью Юнхо без Минги.       И пытается понять, ощутить, вспомнить, горел ли Сон рядом с Ю так ярко и ослепляюще-безумно, как сам Юнхо разгорелся, только при взгляде на солнечного мальчика — обворожительного принца из сказки — с самыми хитрыми, манящими глазами.       Чон не успевает.       Не спотыкается, не бежит, и не пытается как-то повернуть ситуацию вспять. Он испытывает за то, что происходит, болезненные приступы колючей вины, разрывающей сердце, но ничего не может не хочет менять, лишь сжимает и разжимает руки в кулаки, устало присаживаясь на промокшие ступени церкви.       Священник грустно ему улыбается, опуская руку на продрогшее плечо:       — Он вас ждал. Ждал до последнего. — Чуть хриплый голос сквозит утешением и еще немного надеждой, — Возможно, если поспешить, он еще простит Вас, и все наладится. — Юнхо отрешенно улыбается собственным мыслям, находясь примерно за световые годы отсюда, в улыбке на дне искрящихся глаз того, кто испепелил его, сжег до тла и пробудил из праха, возродил обратно к жизни лишь одним касанием губ.       — Все уже наладилось. Спасибо Вам. — Священник понимающе кивает головой, и Ю кажется, что только сейчас он снова может свободно дышать, втягивая тонкий аромат лаванды полной грудью, более не сдавленной абсолютным принятием самого неверного выбора в жизни.       — Понимаю. Вы избрали другой путь, надеюсь, Вам будет сопутствовать удача и благословение Господне. — Убирая истрепанный молитвенник, пастор улыбается, неспешно направляясь к алтарю через множество рядов со скамьями для прихожан.       Юнхо неосознанно копирует улыбку священнослужителя, адресуя ее никому конкретно, прикрывая глаза и вдыхая умиротворенный аромат мирры и цитруса, и осознавая, что:       Все уже наладилось.

***

      Листы календаря летят с неумолимой быстротой, срываясь одним за одним и падая вниз, числа сливаются в необъятно-большое пятно, упуская месяц за месяцем.        Юнхо кажется, что он лишь моргнул, а деревья уже успели сбросить яркие осенние краски и накрылись теплым снежным одеялом подступающей зимы.       Дни. Недели. Месяцы.       Время утекает сквозь пальцы, как песок на том холодном октябрьском пляже, возрождая в сознании Чона образ Уена — его сладкое видение, разрушившее, взбудоражившее, расколовшее всю его жизнь на две части. Человека, что без капли сожаления перевернул мир Юнхо с ног на голову и исчез без следа, лишь прошептав холодными, дрожащими от капель дождя губами свое имя на прощанье:       «Уен.»       Стрелки часов не сбавляют свой ход, Ю приезжает на старый причал раз за разом, но загадочного светловолосого принца там больше нет.       Мужчина проводит долгие минуты, смотря в волнующееся отражение на неспокойной водной глади. И пытается досконально вспомнить тот образ, что рисует себе в воображении день ото дня: карие глаза, глубокие, как сама пространственная червоточина, что уносят за край, за грань при одном лишь взгляде; алые губы, мягкие и холодные, простившие Ю его бестактное первое прикосновение — отчаянное касание, превратившееся из мер первой помощи в поцелуй; холодные тонкие пальцы, стремительно теплеющие под касаниями Чона, и громкий смех, намертво застрявший в сознании Юнхо, звоном весенних колокольчиков отдающийся на его периферии.              И Сонхва не слишком-то помогает в поисках. Пробивая по каналам отца всех возможных Уенов, что могут сейчас находиться в городе. Но пока ничего нет. Уен — человек—невидимка, искусный преступник, что дразнит нерасторопных тугодумов, прячась на виду у всех глупцов, не способных его поймать.       — Черт возьми! — Ю почти кажется, что он просто сошел с ума и все это выдумал, нашел причину, отговорку, повод сбежать от обещания данного отцу и Сону, и поступил просто как малодушный ублюдок, без капли совести, лишь из-за того, что воспаленный мозг сыграл с ним злую шутку.       — Не волнуйся. — Сонхва, что делает глоток лимонада, смотря на Ю холодными глазами, спокоен как черт. Впрочем, чтобы вывести его из себя, необходимо очень постараться. На памяти Ю, такого не удавалось еще никому. — Отец с этим разберется. Нужно лишь больше времени. — Ю хочет спросить «Куда еще больше?», но вовремя прикусывает себе язык, вспоминая, что собственный отец не сделал для поисков вообще ничего. Ни единого шага.       Хоть не подстрелил из дробовика, что всегда висел в их семейном доме, на стене в гостиной — уже большая удача.

***

      Шумиха по сбежавшему жениху понемногу уходит в небытие. Его больше не буравят непонимающими взглядами друзья, не кидаются на него с немыми вопросами знакомые, не тычут острыми шипами с едкими обвинениями, что застревают на кончике языка, родители.         Лишь Минги лелеет свою обиду, перерастающую постепенно в жгучую ненависть.       Который, вероятно, не сможет простить его, примерно, никогда.       Юнхо это волнует сейчас так же сильно, как предсказания Майя о конце света — то есть абсолютно в меньшей степени. Мозг Хо полностью поглощён поисками таинственного недоутопленника, и разбитое сердце Минги уходит на второй план его жизненных приоритетов.       В порыве, в первые дни расставания, не скрывая своего раскаяния, он пытается связаться с Ги, и даже через месяц после разрыва помолвки пытается, но телефон раз за разом перебрасывает его на голосовую почту, и результат остается одним и тем же — Минги делает вид, что Ю никогда и не существовало, и прекрасно справляется с этой нелегкой задачей.        У Ю нет прав и сил осуждать его позицию, он и предположить не может, что сам бы сделал в такой ситуации. И поэтому мужчина позволяет себе окончательно отпустить Сона, более не чувствуя уколы совести за то, что улыбка озаряет его лицо при мысли не о Ги, а о совершенно другом далеком человеке.       С поисками которого ему абсолютно точно совсем не помогает Хва.       От слова совсем.       Они знают лишь имя беглеца, ни номера, ни адреса, больше — ничего. Только размытый образ в подсознании Юнхо.       «Может, нам и не суждено встретиться еще раз?» — Проносится в поникшей голове Ю, когда он отставляет свой бокал на стойку, пытаясь сосредоточиться на том, что уже долгое время говорит Сонхва. Но все естество как будто кричит от осознания и отторжения данной мысли, а значит — есть еще шансы, раз кто-то свыше поверил в них один раз, столкнув перед важным решением, не дав сделать Ю неверный выбор, возможно, поверит и второй, просто пока еще не время для них.       «Еще не время.» — Такая мысль кажется Ю более жизнеутверждающей.       И он решает сосредоточится на ней, постепенно возвращаясь в свою обыденную, рутинную жизнь.

***

      Время наступает ближе к сочельнику.       Город мигает разноцветными огнями гирлянд. На дверях домов красуются венки из омел, призывно зазывая влюбленные парочки, из теплых кухонь тянет глинтвейном с корицей и пряностями, пробирающими до самого нутра, и индейкой, зажаренной до хрустящей корочки, таящей во рту при каждом укусе.       Ю, неспешно идет по тротуару, неся пакет сладостей и подарки для Сонхва. Они договариваются встретиться у Хва дома, вместе отметить окончание уходящего года, возможно, куря оставшийся в запасах Юнхо еще с прошлого года косяк и распивая алкогольный пунш, что так хорошо, раз за разом, обжигает горло при каждом глотке.       Мужчина почти выходит на дорожку к дому друга, предвкушая отлично проведенное в его компании время, абсолютно не замечая за грудой больших пакетов с дурацкими логотипами оленей и Санта-Клаусов маленький спешащий куда-то ураган, что вылетает из-за угла ближайшего здания, вероятно, совершенно безвозвратно опаздывая, и так не вовремя натыкающийся на высокого мужчину.       Они неизбежно врезаются друг в друга.       Уен осыпает Ю в прямом и в переносном смысле яркими вспышками — конфетти и гирляндами и смеется так заразительно звонко, что у Хо второй раз в жизни сердце встает поперек горла, он хватается за Уена, как за самое ценное сокровище, что по какой-то глупой случайности в первый раз бездумно выпустил из рук.       Пакеты с конфетами и рождественскими игрушками валяются у их ног, украшая белизну снежного покрова. Ю не думает об этом, лишь о том, как приятно Уен пахнет, и как его талия идеально ощущается в руках Юнхо. Снежинки медленно оседают на его длинные ресницы, стекая по щекам, как слезы, словно бы они вернулись во времени туда, в середину октября, на старый причал, только вот, теперь Уену из его рук деваться некуда.       — Ну, здравствуй, таинственный беглец с озера, — голос отказывает, и Юнхо лишь глупо улыбается, ощущая всплески эйфории внутри, смотря в такие глубокие глаза своего наваждения, утопая в них без следа.       — Ну, здравствуй, безрассудный незнакомец, что выбросил костюм-тройку за дохрена денег, дабы искупаться в ледяных водах с безумцем на грани панической истерики, — Уен не вырывается из рук Ю, положив ладони тому на плечи, вокруг них царит атмосфера какой-то невероятной магии, праздника, словно бы рождество уже наступило, даря Ю то, чего он хотел больше всего на свете, словно бы два старых друга встретились на улице спустя какое-то время разлуки. И Чон считает это хорошим знаком, улыбаясь, глядя в чарующие глаза напротив:       — Мне жаль, что ты находился на этой грани, со мной бы ты мог быть на вершине других чувств, — Флирт срывается с обветренных губ так легко и непринужденно, что Ен лишь закатывает глаза на такой явный подкат:       — Да? Тогда, для начала, таинственный незнакомец, что уже украл первый поцелуй, — Уен хитро подмигивает чуть смущенному его словами Ю, — Ты должен мне кофе, раз уж я научил тебя необдуманным и отчаянным прыжкам с бортика в ледяную воду. — Оба парня улыбаются, вспоминая тот день, каждый со своими деталями, но несомненно общими составляющими.       — Хорошо, дай мне свой номер, чтобы я не искал тебя опять по моргам и окрестностям других озер, красавчик. — Чон протягивает блондину свой телефон, — И я обещаю покупать тебе кофе, когда ты этого только пожелаешь, — Ен смеется, возвращая гаджет, и мягко высвобождается из теплых рук Ю, чтобы наклониться и собрать украшения для рождественского праздника, вспоминая, что вообще-то он жутко спешит.       Ю помогает ему собрать гирлянды и елочные шары. Неосознанно или просто коварно раз за разом касаясь нежных пальцев, когда они, словно нарочно, тянутся за одной и той же вещью одновременно, что не ускользает от сознания Уена. Но он тактично об этом умалчивает.       — Спасибо за обещание. Обязательно им воспользуюсь! — Ю подмигивает, провожая Ена до дома, где его ждут, и отмечая про себя, что теперь точно знает не только его имя, но еще и телефон. И, возможно, адрес. И чувствует при этом себя абсолютным сталкером, но совершенно счастливым.       — Увидимся! — Уен машет ему на прощанье, заходя в теплое помещение чужого дома.       Как только дверь за ним закрывается, Ю шумно выдыхает, не зная, куда деть свой переизбыток радости и феерию чувств, что захлестывает с головой, страшась, что от выброса серотонина в кровь, просто банально потеряет окончательно связь с действительностью.       Сонхва же абсолютно долго смеется, вынимая из бумажного пакета свитер с Рудольфом, видимо, перепутанный с одним из подарков Уена, прикладывая обновку к себе и шутливо крутясь у зеркала.       — И мне теперь интересно, что же получит один из друзей твоего загадочного принца? — И смотря, как комично раскрываются глаза друга, Хва смеется еще сильнее.       У Ю дыхание спирает, когда он вспоминает, что там был не только подарок, но и косяк:       — Бля-а-а. Уен подумает, что я — ебучий наркоман. — Если до этого Хва держался только за один бок, теперь его и вовсе сгибает пополам, и он начинает задыхаться от смеха, — Придурок, вообще не смешно! — Ю пихает друга, но тот уворачивается, падая на диван и продолжая открыто хохотать:       — Черт, Ю! Вот это умора!       И если Сонхва дразнит друга этим весь вечер, и, в конце концов, тот проливает на его новый свитер, предназначенный для кого-то из друзей или родственников Уена, сладкий апельсиновый пунш — это уже совершенно другая история.       За окнами слышны взрывы салютов, небо украшает множество огней, ознаменовывая окончание уходящего года, и озаряя такие счастливые глаза Ю, что лучезарно улыбается в свой красный картонный стаканчик с алкоголем, впервые за долгие месяцы ощущая настоящую радость и предвкушение чего-то неизбежно грядущего.       Счастливого предстоящего будущего.       

***

      Они встречаются по четвергам.              И в среду.       И иногда по понедельникам.       И временами встречи бывают по субботам и вторникам.       И если бы мог, Ю жил бы в их личном чате днями напролет или прозябал долгие-долгие часы в милой маленькой кафешке, с самым отвратительным кофе в округе, что, парадоксально, становится их излюбленным местом.       «Как твой день, мой принц?» — Ласковые прозвища входят в их жизнь, словно бы так и нужно, Ю называет Уена принцем и лисом, в память о всем небезызвестной сказке про мальчика с самыми светлыми волосами и самыми пронзительными глазами, который должен нести ответственность за того, кого он приручил.       Притянул к себе и примагнитил.       «Не знаю, кого хочу убить первым — главрука или себя...» — Юнхо смеется в свой стаканчик с молотым кофе, неспешно отпивая глоток и в красках представляя, как маленький вихрь носится по театральной студии, ругая всех, на чем свет стоит, и картинно падая в душераздирающие обмороки.       «Твоя тенденция к самоубийствам меня не радует! Что у Вас происходит?» — Когда Уен рассказал, что работает в театре помощником руководителя по сценарной работе и иногда замещая заболевших актеров на сцене, Ю как будто бы даже был не удивлен, он мало мог представить Ена офисным клерком или кем-то еще настолько же заурядным и обыденным. С его взбалмошностью и харизмой такая должность подходила ему идеально.       «Придумываем лучший вариант кончины главного героя, но пока я готов убить только руководителя всего этого балагана!» — Хо посмеивается с эксцентричности своего наваждения, представляя, что тот готов вытворить в отношениях, если партнер ненароком ошибется, и пишет примирительно:       «Лучший вариант тот, где он — не заканчивается!» — Уен долго молчит, и Юнхо почти кажется, что, может, он сказал что-то неправильно, когда прилетает ответ:       «Ты явно не создан для театра, Хо! Все, мне пора!» — Ю думает, что совсем не хотел бы сейчас отпускать Уена, но пока не имеет никаких прав, чтобы ему противоречить. Надеясь, что, в ближайшем будущем, у него будет шанс хотя бы пригласить его не просто попить кофе в кафе, а на настоящее свидание, он пишет:       «Напиши, как закончишь!»       На что получает ответ совсем в стиле Уена, игривый и намекающий:       «Постараюсь без тебя этого не делать *подмигивающий смайлик, смайлик дьявола с рожками*»       «Не честно! Ты этого не делаешь и со мной! Ена, я требую справедливости!» — Юнхо хочет думать, что Уен хитро улыбается, читая его послание, и что он смог хоть ненадолго вывести его из рабочего напряжения.       «Мир вообще несправедлив, красавчик. Увидимся *смайлик воздушного поцелуя*» — И в этом весь дразнящий Уен. Юнхо уже тяжело прятать улыбку, не привлекая к себе внимания притихшего Хва, что сидит рядом, уютно привалившийся к его боку.       «Лисица хитрая! Заеду за тобой в пятницу, в восемь. Сан жаждет пойти с нами на какой-то унылый рейв. *плачущий смайлик*,*смайлик бьющегося сердца*» — Вообще Юнхо не любитель клубов, внимания и громко долбящей по ушам музыки, но перспектива увидеть на глазах Ена стрелки и легкий блеск теней, затмевает все его протесты.       Когда Сан высказывает эту идею, он спешно соглашается, полностью противореча себе и своим убеждениям, удивляя друзей, и тут же отмахивается от них, ловя вопросительный взгляд Хва, который был уверен, что Юнхо предпочтет гулкому сборищу подростков вечер в тихом ресторане или у кого-то из них на квартире.       «О боже мой, обожаю унылые рейвы! Сан умеет поднять настроение! До пятницы.»       Вот ведь вредина. Именно поэтому Ю и соглашается, чтобы увидеть, как Уен радуется и танцует, отпуская весь груз прошедшей недели. И, возможно, потому что сам Юнхо сможет пригласить его на танец, и трогать его тонкую талию, абсолютно не боясь взгляда Сонхва, кричащего «Извращенец!», буквально каждый раз, когда Ю неосознанно или очень даже осмысленно касается Уена на глазах у друга.       «До пятницы! *смайлик объятий*»       — Ты, правда, помешался, бро. — Беззастенчиво смотря в его телефон, констатирует Хва, кладя голову тому на плечо, чтобы было удобнее читать.       — Иди нахер! — Ю дергает плечом, пытаясь скинуть назойливого друга, что придвинулся к нему совсем близко, дабы насмешливо прошептать:       — На твой? С радостью! Вот только ты бы там явно не меня хотел увидеть, — Издевается Пак, и Ю обреченно вздыхает, показывая другу неприличный жест рукой:       — Завались!       Сонхва лишь смеется в ответ, и жизнь вокруг снова идет своим чередом, приближая минуты до их новой долгожданной встречи с Уеном.

***

      Музыка долбит по ушам, разум окружен дымкой различных запахов: парфюма выпивки и потных тел. И Ю явственно понимает, что один из шести влитых в себя огненных коктейлей был лишним.       Мир кружится и вращается, яркие краски бьют по внутренней стороне век, и Уен, такой ослепительно красивый в этом искусственном свете, сверкает всеми софитами этого мира, обрамляющими карие глаза. Его плавные движения, словно бы он плывет по темным водам толпы, взмах длинных ресниц и томный игривый взгляд — преднамеренно заманивает все новых и новых жертв в коварно расставленные сети.       Не обремененный рамками морали и сильных дружеских уз, на изящество холодной красоты, не в силах остановить себя попадается и Чхве Сан. Прыгает в ледяную черную пучину, как когда-то сделал сам Ю, не осознанно уходя все глубже и глубже, без возможности выбраться, выкарабкаться, всплыть на поверхность. Сделать спасительный вдох.       На подкорке мозга Ю бушует множество неясных даже для него самого эмоций при взгляде на них вдвоем.       Танцующих вместе.       Ен неосознанно кусает нижнюю губу, тихо переговариваясь с Чхве, что наклоняется к его губам слишком интимно, слишком, черт возьми, близко, и непростительно низко кладет свои руки на чужую тонкую талию, сжимая хрупкое тело, кружа того в чем-то похожем на подобие медленного танца.       Недопитый стакан опускается на барную стойку со стуком, чудом сдерживая натиск неконтролируемой силы Ю, бармен внимательно оглядывается на разозленного парня и, улавливая его взгляд, лишь понимающе улыбается, ставя новый коктейль рядом. Где-то внутри, Юнхо ощущает тонкий укол зарождающейся ревности, колючей и резкой, запускающей свои щупальца в мозг все глубже и глубже.       Ю кажется, что все взгляды мира прикованы сейчас к грациозной фигуре в белой, полурасстегнутой рубашке, открывающей жаждущим взорам соблазнительный кусочек карамельной кожи, и черных обтягивающих джинсах, тесных настолько, что для воображения не остается места, что красиво заправляет прядь светлых волос за аккуратное ушко, находясь в сильных руках, медленно, грациозно кружась в танце, изящно поднимая одну руку в верх, изгибаясь в такт музыке. Сан обнимает фигуру сильнее, вдыхая цитрусы с нежной кожи шеи Уена, неосознанно жмурится, понимая, что Ю нашел в нем, проводя пальцами по напряженной спине, опускаясь чуть ниже поясницы и сжимает ягодицы, делая контрольный выстрел в голову доведенного до точки Юнхо.       Залпом выпивая еще дрянного пойла, не морщась и не спрашивая, откуда появился новый бокал, Ю бросает купюры на барную стойку, направляясь на танцпол к паре.        Он буквально продирается сквозь плотную толпу подвыпивших тинейджеров. Безбашенно отвязных и отчаянно извивающихся в какой-то агонии, напоминающей изгнание дьявола экзорцистами на площади. Но его цель почти рядом — глаза прикованы к Уену, что запрокидывает голову и смеется с того, что нашептывает ему Сан. Ю уверен, что там какие-то грязные непристойности, поэтому стремительно оказывается в опасной близости к паре, не замечающей его буквально до момента, пока мужчина не врезается в друзей физически, убирая руки Сана с талии Ена, рывком скидывая загребущие ладони, не способный сдержать порыв кипящей ярости.       Голос его полностью пропитан ядом:       — Мне кажется, с тебя уже хватит, приятель, — Бесцеремонно заявляет Хо, буравя огненным взглядом Сана, иглами холодного тона впиваясь в его кожу, и бесцеремонно вытягивает Ена из рук Чхве, на что тот лишь хитро улыбается, насмешливо приподнимая уголок губ, кидая внимательный взгляд на разгоряченные щеки друга:       — А мне кажется, ты слишком много выпил, приятель, — Парирует в ответ Чхве, на что Ю пронзает его пламенными искрами, словно предупреждая, что еще хоть слово, хоть одно чертово слово, и атмосфера канет в небытие. Ен предусмотрительно молчит, наслаждаясь видом жевалок, что ходят под кожей напряженного Ю, заведенного и злого до предела. При других обстоятельствах, это, определенно, выглядело бы очень сексуально.       Сан примирительно убирает руки и поднимает их, отступая на шаг, покоряясь, сдаваясь, позволяя Ю увести Ена за собой, бережно держа того за запястье, уже не слыша, как Чхве цокает и ухмыляется вслед ускользающим через толпу от него друзьям.       Юнхо бесполезно пытается вздохнуть и выдохнуть, успокаивая сердцебиение, приводя в норму пульс, так как при взгляде на покорно идущего за ним Ена, выглядящего во этой грязи сверкающим сокровищем, сердце снова заходится, как бешеное, вызывая приступ тахикардии, сбиваясь с ритма при каждом взмахе длинных ресниц:       — Мне не нравится, как он тебя трогает, когда вы танцуете. И как он смотрит на тебя. — Стараясь игнорировать заплетающийся язык, произносит Ю, кладя Ену горячие ладони на талию, впиваясь в игривые карие глаза расфокусированным взглядом, Уен только смеется, закидывая руки тому на плечи, и опять неосознанно прикусывает губы, заставляя Ю вожделенно, хищно уставиться на эти провокационные действия. Ен играет с тем, с чем не должен, заставляя изящные пальцы Ю сжимать его сильнее, когда он спрашивает:       — И как же он смотрит? Расскажи мне. — Подначивая, чувствуя, как злость разве что искрами не сыпется из глаз Хо. Проводящего горячими пальцами по его бокам, скользящего по шелковой ткани, ощущая холодное изящество под ладонями.       — Так, как мне не нравится, — Шепчет в самые губы блондина Ю, пытаясь сказать тому, что играть с огнем сейчас — не лучшее решение с его стороны. Но когда бы Уен стал слушать чьи либо предупредительные сигналы, забавляясь с чужими эмоциями, как искусный фокусник с картами:       — А мне нравится, как ты смотришь, когда я с ним танцую. — Блондин подцепляет тонкую нить терпения Ю, ощущая, как ревность перерастает в решительность, делая их движения более резкими, когда Ю кружит его, отрывая от пола, чуть грубее, чем следовало бы, прижимая к себе, — Уже и не думал, что ты меня пригласишь сегодня, думал, будешь только наблюдать издалека, прожигая нас взглядом.— Провокация сквозит в каждом слове развратного принца, но Ю сдерживается из последних сил, вдыхая слабый фруктовый аромат его парфюма, скользя носом по нежной коже шеи, вызывая у Ена мурашки. Брюнет наклоняется прямо к самому ушку дразнящего паршивца, ставя того на грязный пол темного помещения, выдыхая, балансируя на последней капле ускользающего рассудка:       — Ты играешь в огнем, Ена, — Уен приближается к самым губам Юнхо, заставляя сердце того буквально замереть и тут же пуститься в галоп лишь от одного действия, и шепчет прямо в приоткрытые губы Ю, не видя граней, не чувствуя берегов, почти падая в самое пекло адского пламени, горящего на глубине карих глаз, скользя над пропастью, словно в танце:       — Да? Пока это похоже лишь на тлеющий уголек, — Юнхо угрожающе рычит, впиваясь в тонкую кожу талии наглеца, вжимая красавца в себя, заставляя приподняться на носочки, и, смотря прямо в глаза, говорит серьезно, без шуток, словно бы трезвея на некую долю осознанных секунд:       — Не делай этого, если не имеешь это в виду, Ена, — Уен сглатывает, когда сильные руки сжимают его, опускаясь ниже, с поясницы на ягодицы, и ухо опаляет жаром, когда Хо продолжает: — Потому что потом, я уже не смогу тебя отпустить.       — Попробуй, если поймаешь. Удержи, если сумеешь. — Слова Уена горячие и дразнящие. Юнхо касается его губ в легком, аккуратном поцелуе, ощущая нежность кожи. Искры между ними кружатся в собственном круговороте, тепло волнами прокатывается по их телам. Музыка несет их в страстном танце, почти полностью переплетая тела.       Они не переходят грань разумного, лишь ходят по острию ножа, переступая из состояния дружеской эйфории в состояние романтической привязанности, граничащей с возбуждающей невозможностью, когда Ен слишком открыто кидает самые смелые фразы, а Ю берет то, что может взять и немножко больше, присваивая Ена себе, невесомо целуя тонкие запястья, под проницательным взглядом Сана, что наблюдает за парой из тени, пряча понимающую улыбку за бокалом гадкого алкогольного пойла, откинувшись спиной на дерево барной стойки.

***

      Возможно, не один коктейль был лишним, а все шесть.        Юнхо не слишком трезво думает об этом и сразу же отметает глупую мысль, выходя за Саном на прохладу февральской улицы, вдыхая свежесть мороза полной грудью, и устало приваливаясь к стене клуба, прикрывая на мгновение глаза.       Вечер был слишком интенсивным. Ему нужно привести мысли в порядок. И холод самого пика зимних дней, бесцеремонно заползающий под рубашку — отличный помощник, самый лучший друг для пылающих от алкоголя красных щек и спутанных вожделением кипящих мыслей.       — Ты взглядом готов был мне глотку вырвать, уверен, что все в порядке? — Сан усмешливо пинает ногу друга носком обуви, выводя того из оцепенения, стряхивая пепел с кончика сигареты в урну у клуба. Ю не нравится, когда друг курит, но лекций о здоровье он ему читать не намерен.        — Уверен, что твои руки были не слишком низко? — Колет в ответ Юнхо, отвечая вопросом на вопрос. Сан примирительно качает головой, выпуская горький дым почти Чону в лицо, чисто из вредности. Тот лишь отмахивается, смаргивая картинки танцующих друзей с обратной стороны век.       Они уютно молчат несколько долгих секунд, слушая лишь отдаленный голос Ена и шум проезжающих вдалеке машин, мирно наблюдая, как на той стороне улицы кипит жизнь, пока Сан не выдыхает в очередной раз горький дым, говоря спокойно, без лишнего надрыва, хотя, он бы мог внести в их диалог лишних ярких красок за то, как Ю поступил в клубе:       — Знаешь, он еще не совсем твой парень, чтобы срываться на друга, как бешеный цербер с цепи. — Ю кривится на это заявление, шутливо отпихивая Сана в сторону, чтобы иметь лучший обзор на Ена, говорящего с кем-то по телефону.       Легкая фигурка, в заботливо накинутой на острые плечи куртке Юнхо, комично свисающей тому почти до середины бедра, дарит таинственному незнакомцу, на том конце провода, свою самую искреннюю улыбку. Кому-то невероятно счастливому, кто даже не может его сейчас увидеть. Жуткая несправедливость.       Ю делает это за него.       Смотрит, не отрываясь ни на миг, ловит каждое движение изящных рук, каждый взмах кукольных ресниц, каждый укус до маленькой ранки пухлой нижней губы, каждый неосознанно-соблазнительный наклон головы.       В груди разрастается бессильная одержимость при взгляде на эту красоту. Юнхо гулко выдыхает, привлекая внимание Чхве:       — Знаешь, а ты мне еще не совсем друг, после всего, что произошло тогда.       Сан кривится, строя страшные глава. Они не трогают эту запретную тему многие месяцы, и как только Ю хочет высказать ему что-то насчет той ситуации, Сан всегда тормозит его. Свадьба не состоялась, а Минги был и его другом, ради всего святого, почему Ю все еще не может забыть и простить ему?       Уен, в отдалении, весело щебечет в трубку, и Ю боится, что как только отпустит его из поля зрения, моргнет слезящимися глазами — мираж пропадет, растает, как дым от сигареты Сана, уходя в небытие. Ю передергивает плечами, неосознанно, смахивая беспочвенные страхи подальше в подсознание.       И Сан, смотря на это, еще не полностью протрезвев, спешит вернуть должок, туша сигарету о подошву кроссовок, и нарушает обещание, вскрывая острыми иглами старые раны, кровоточащие на сердце рубцы, затрагивая запретную тему, что клятвенно обещал забыть, выкинуть в бездонный океан и не доставать, примерно, никогда:       — Знаешь, с Минги так не было, — совсем тихо, но отчетливо говорит Чхве, будто бы боясь, что Ю услышит и не услышит едкую крамольную фразу одновременно. Жалея сразу, как только она вылетает у него изо рта.       Ю укол засчитывает, отзеркаливая слова как рикошет, подтверждая сказанное:        — С Минги так не было.       Ферзь падает на колени, открывая незащищенную шею для рокового удара. Следующий ход — последний.       Шах и...       Уен улыбается, ловя его очередной долгий взгляд, и подмигивает, откровенно наслаждаясь поведением старшего, словно незримо окутывающего его собой даже на расстоянии, не давая свободно вздохнуть.       Юнхо спешно отталкивается от стены, оставляя Чхве один на один с его ядовитыми словами, и уходит туда, где находится Ен, заключая того в объятия, вяло протестующего, забирая его полностью в свои руки, слушая заливистый смех в ответ, когда он что-то говорит ему про то, что ревнует, и что нельзя говорить по телефону так долго, с кем бы то ни было.       И гоня прочь с силой все лишние мысли, что Сан снова попытался внедрить в его усталый разум.       Все произошедшее с Ги сейчас для Ю ощущается каким-то сном, отчаянным летним днем, миражом в пустыне, далеким и нереалистичным, воспоминанием, запечатленным на старой пленке пожелтевшей киноленты. Таким призрачным, словно бы ушедшим насовсем в сами лета.       Юнхо медленно выдыхает, не выпуская из рук тонкую фигуру, уткнувшуюся холодным носом ему в сгиб шеи, и вредно спрятавшую ледяные пальцы под краем его рубашки, опаляя прохладой живот Ю.       Чертов Чхве Сан.

***

      Не то, чтобы Ен был против его визитов, но иногда Хо кажется, что он живет здесь безвылазно.       Они лежат на полу в прихожей дома Ена. Пьяные и счастливые, с полностью истерзанными друг другом губами. Юнхо мягко гладит блондина по спутавшимся прядям, не чувствуя вины за столь позднее вторжение в ставший за многие месяцы совсем родным дом.               В нижнем ящике шкафа Ена появляются запасные вещи его размера, так как футболки самого Чона облипают его слишком тесно, делая образ Ю немного комичным.        Как-то Сонхва говорит ему, глядя на то, с какой нежностью Ю надевает рубашку Ена:        — Смотри, не лопни от счастья!        — А он может! — Из другой комнаты доносится насмешливый голос Уена. — Если резко повернется и начнет хвастаться своими бицепсами, то пуговицы отлетят от напряжения. Как тогда. — Вредно подмечает блондин.       — Это было всего лишь раз, Ена! И это был пьяный спор! Как ты мог! — Ю чувствует себя полностью обманутым, Ен обещал сохранить этот стыд в тайне от всех, и что теперь.       Коварное предательство.       — Обещай, что не дашь ему этого забыть! — Ен просовывает голову в спальню, подмигивая Ю, и переводит веселый взгляд на Пака, что безуспешно пытается скрыть ухмылку.       — Ни за что! — Хва глупо лыбится, обещая Уену, что этот позор он оставит с ними — навсегда.       — Ублюдки! — Бессильно протестует Ю, полностью обескураженный тем, как быстро Ен и его друзья стали не разлей вода.       В ванной Ена есть запасная щетка, синего цвета. И это Ю обожает больше всего — Ен его слышит. Слушает. Помнит, что он любит есть, какие фильмы хотел бы посмотреть, куда хотел бы поехать на каникулы или в длительный отпуск. Ену это интересно, и Ю премного благодарен тому за такое бережное отношение к его словам и интересам.        На кухне появляется его вычурная чашка, с голубыми линиями, словно сюрреалистическими узорами на белом фарфоре, и среди выдержанного убранства, в классическом черно-белом стиле с элементами хай-тек — это выглядит даже хорошо.       Воспоминания, как они, частично, обустраивали пространство кухни Ена, всплывают у Хо в голове, вызывая улыбку и теплое чувство внутри.        — Что они делают? — Смотря, как Сонхва единственное, что на голове не стоит, пытаясь разгадать ребус в какой-то книжке со схемами, пока Ен старательно вкручивает куда-то саморез, тыкая себя отверткой в изящные пальцы, спрашивает только-только подоспевший к друзьям в канун грядущих отпусков запыхавшийся Чон.       Он спешно ставит пакеты с продуктами на пол прихожей Чона, бросая заинтересованные взгляды на друзей, что облюбовали дом Уена — как общее пристанище, проводя все важные и не очень посиделки именно у него. Это немного Юнхо раздражает. Гадкая, низменная мысль, что он хотел бы все свободное время Уена заполнять лишь собой маячит где-то в подсознании.       Но с ответом никто не спешит, все заняты глобальным, более важным делом — сборкой кухонного шкафчика. И Ю не понимает, с чего вдруг у парней проснулось рвение к данной деятельности? И главное — зачем?       Когда Уен запоздало ругается, Хва смеется, перед глазами Юнхо разворачивается буквально сцена голливудского кинофильма:       — О боже мой, — Кричит Сан, комично прикладывая руку к сердцу, когда Сонхва вставляет деталь не той стороной, прикрепляя ручку не туда, и Ен увлеченно привинчивает не то не к тому, — Я не могу смотреть на этот кошмар!       Все идет по плану. Только вот — не по тому. Полка с шкафчиками для кухни Ена собираться никак не хочет, как бы ни старались горе-строители, они развинчивают чудо-конструкцию уже в третий раз, но упорно не сдаются, гонимые решимостью доказать Чхве, что актеры и блогеры отлично умеют не только языком чесать, но и гвозди забьют, если понадобится.       Хотя, по комично расширенным глазам Сана видно, что забьют они сейчас только свои пальцы — окончательно и бесповоротно.       Уен выхватывает инструкцию у Хва в очередной раз:       — Боже, дай сюда, ты полностью бесполезен, хен! — Ища нужный раздел по сборке, ворчит Ен. — Тут что, все на китайском? И чем ты занимался все полчаса, языки учил? Забираю свои слова обратно. Ты — вдвойне бесполезен, — Хо смеется, внутренне полностью с ним соглашаясь насчет Хва, и вынимает из изящных рук очередную деталь, останавливая неудавшихся сборщиков, чтобы не убились ненароком.       — Принц, давай мы с Саном попробуем собрать сами, пока твои чудесные пальцы еще целы... — Глаза Ена комично расширяются, когда он смотрит на Хо со смесью невысказанной обиды и предательства, задетый до глубины души его тотальным недоверием:       — Не дискредитируй меня, Ю, даже не смей думать об этом! — Сан уже катается по ковру, пряча смех, и наблюдая за сценой с нескрываемым удовольствием. Уж он-то доказывать никому ничего не собирался. Юнхо примирительно поднимает руки в воздух, сдаваясь, позволяя Ену вернуться к инструкции.       В итоге, они возятся еще полчаса, Ен, театрально, душераздирающе вздыхает, прикручивая все саморезы, даже лишние и запасные. И через какое-то неопределенное время полочный монстр полностью готов, смотря на мир косыми ящичками и неустойчивыми ножками, а блондин горд своей работой, и предупреждающе грозит стремящемуся засмеяться в любую секунду Ю:       — Только попробуй, Ю! Только, черт возьми, попробуй! — Хо титаническими усилиями прячет улыбку, мирно целуя грозно направленный на него пальчик.       Они ставят Франкенштейна в дальний угол под раковиной на кухне, и если при первом же моменте, когда раскоординированный Сан случайно облокачивается на него, ища дополнительную точку опоры для своего пьяного тела, тот коварно разваливается, Уен предпочитает об этом не вспоминать.       Ю прячет улыбку, Ен почти уснул, прикрыв глаза на несколько секунд. Хо пытается вспомнить, что последнее они жарко обсуждали, привалившись друг к другу и осоловело засматриваясь в глаза напротив. Возможно, их волновали цены на чай в Китае или прогноз погоды на полуострове Таймыр на ближайшие десять лет или то, как именно спецслужбы США скрывают связь с НЛО с помощью кругов на полях.       — Мы можем заняться их исследованием! — Жарко заявляет Ен, и, честно, Ю пытается уловить ход его мыслей, но не всегда успевает сделать это и в трезвом состоянии, поэтому теперь абсолютно выпадает из разговора, смотря, как двигаются идеальные розовато-алые губы. Такие чертовски соблазнительные, что выдержке его пьяного мозга можно только позавидовать.       — Конечно, давай, — И чувствуя себя невероятным кретином, Ю все-таки уточняет, — А чем именно? — Уен смотрит на друга с плохо скрываемым негодованием, тыча в него острой коленкой, позволяя Хо положить на его бедро свою огненно-горячую ладонь, и смеется:       — Черт, Ю, ты что, пьяный? — Ен берет в свои нежные руки лицо хена, пристально вглядываясь в мутные глаза, ища внутри хоть каплю осмысленности, — Изучением кругов! — Ю теряется полностью в интенсивности момента, осознавая, как близко Ен к нему сейчас, и бездумно кладя ладони ему на талию, притягивая блондина ближе к себе:       — Я опьянен тобой, принц, — Абсолютно бесстыдно выдает мужчина, — И мы можем заняться, чем захочешь, только для этого тебе нужно сесть поближе, — Рот Ю работает абсолютно отдельно от мозга, выливая все тайны, вне зависимости от желания брюнета.       — Еще ближе? — Оценивая полное отсутствие расстояния между ними, игриво спрашивает Ен. Юнхо лишь кивает.       — Ты слишком далеко! — С легкостью приподнимая Уена, брюнет помогает ему есть к себе на колени, чувствуя приятную тяжесть, и глупо улыбается, абсолютно не скрывая влюбленности во взгляде.       — Доволен? Теперь мы сможем обсудить насущные вопросы? — Юнхо быстро кивает, уводя руки с тонкой талии на изящную шею, чуть надавливая, чтобы Ен опустил голову, и ему удобнее было целовать эти чертовски манящие губы:       — Невероятно доволен.       — Какой же ты невозможный, Ю! — Уен протестует, упираясь руками в грудь брюнета, но война продолжается не долго. Может, Ю и пьян, но силушки у него хоть отбавляй и в таком состоянии. Правда, против Ена он старается использовать лишь свое безграничное обаяние, пока тот вынужденно не сдается, позволяя остатку вечера течь медленно и плавно, в красках чужих неспешных поцелуев.       Бокалы с шампанским отставлены в сторону и мягкий ковер в прихожей, что податливо принял их в свои объятия, действует так умиротворяюще, что хочется остаться так навсегда, с частицей драгоценного сердца в руках.       Юнхо притягивает блондина ближе, невесомо очерчивая круги на тонкой коже, в воздухе витает горьковатый аромат игристого и кислый аромат цитрусовых — отголоски парфюма самого Уена. Ю вдыхает глубже, ему словно всегда мало Ена. Так чертовски недостаточно.       — Ты — мой дом, Ени. — Шепчет Чон совсем тихо, стараясь не потревожить драгоценный сон утомившейся красоты. Но тот все равно его слышит, усмехаясь в широкую грудь:       — Я знал, что ты — больной, но что верх твоих мечтаний — спать на ковре в прихожей — не подозревал, — Ю закатывает глаза, прижимая парня сильнее к себе.        Это ты — предел моих мечтаний. — Тепло думает Хо.       Но вслух больше ничего не произносит.

***

      Дорогу замело бураном, и Ен слабо представляет направление, что указал им проводник, подвозя к последней точке трассы, куда еще могла заехать машина, не завязнув в сугробе.       Когда пальцы на руках окончательно леденеют, Уен теряет уверенность в том, что провести выходные в маленькой хижине в горах — было верхом его желаний. Холод проникает будто бы до самых костей, заставляя чуть притормозить, снизить шаг, останавливаясь, чтобы перевести дух.        Добрый старичок с сединой в бороде сказал, что они быстро доберутся, мол домик уже недалеко, стоит пройти чуть выше, и вот — зимняя сказка уже предстанет перед их глазами.       Но, по ощущениям Чона, они идут, словно бы несколько беспросветных часов, поднимаясь в высь по склону, бесполезно борясь со снежными ветрами, бьющими прямо в лицо, и без приглашения пробирающимися за шиворот, охватывая морозом все тело. А перед глазами все еще вместо зимней сказки, стоит ложная слепота, застилающая взгляд белым шумом, искрящаяся критическим блеском всего вокруг.       Телефон не ловит, показывая полное и неутешительное отсутствие сети. А туристическая брошюра ошибочно указывает, что они уже стоят прямо перед домом, хотя впереди ничего нет.        Ен зябко проводит плечами, откидывая настойчивые мысли.       Блондину хочется просто попасть поскорее в тепло, сесть на мягкий диван с чашкой теплого чая, закутавшись в плед, наблюдая из запотевшего стекла, как снег пушистыми хлопьями одевает раскидистые лапы елей теплым покрывалом. Собрать на себя все клише, что он знает об отпусках в уютных отдаленных от цивилизации хижинах. Ради всего святого, он ехал сюда именно за этим — почувствовать сказку вокруг, аромат бревенчатых стен и привкус горьких шишек в его чае.       Но магия сейчас лишь в том, что единственные сказочные идиоты во всей этой истории — это они сами.       — Замерз? — Юнхо обнимает его со спины, словно бы полностью Уена собой окутывая, даря тепло и защиту, совсем не запыхавшийся и почему-то до одури счастливый, улыбающийся как кретин. Словно бы они не заблудились и мороз не пробирает до костей, и абсолютно нет никакой проблемы.       Ен пытается отвести взгляд от его алых губ и, потерпев неудачу, выдыхает, стараясь, чтобы зубы не стучали друг о друга так громко, выдавая степень его окоченения:       — Нет, вот думаю, с чего бы начать закаляться — снять куртку или сразу полностью в снег лечь, — Он противно ерничает, вредничает, сам не зная почему это делает, но Юнхо только смеется, разворачивая парня к себе и беря его руки в свои, ловко поднося их к губам.       — Никогда не откажусь от стриптиза! Тем более — от твоего, — Кожа ледяная, и от теплого прикосновения губ, Ен растворяется, позволяя Ю целовать его ладони и запястья, и щурится, как поймавший первые лучики весеннего солнца довольный кот, никак не реагируя на подколы Хо. И на то, что они застряли посреди ничего, продрогшие и потерянные, почти сломленные усталостью.       Ен — превосходный актер на театральном помосте, живой и критически эмоциональный, играющий любые роли так, что зритель невольно верит всему, что преподносит его изящный образ.       Но не здесь. Не в данную секунду.       Сейчас перед Ю настоящий Уен.       Не актер камерной сцены, что может с легкостью скрыть усталость в утомленном взгляде и тянущую боль, напоминающую о себе отголосками, стреляя изредка в уязвимое колено. Поэтому Ю, собирая весь спектр эмоций блондина, делает для себя какие-то выводы, кивая своим мыслям, выпуская согревшиеся ладони из рук.       — Залезай на спину, — Разверчиваясь и приседая на корточки, подставляя свою спину, говорит Хо, обескураживая Чона, что не перестает удивляться от того, насколько невозможным джентльменом умудряется быть Ю даже в ситуациях, где обстановка не располагает к этому ни на грош. — Я тебя понесу.       — Думал, предложишь что-нибудь поинтереснее, чем катание на спине, — Уен бы и хотел начать протестовать, да сил хватает только на то, чтобы позволить Хо поднять себя и обнять того руками за шею, утыкаясь в пушистый воротник его куртки.       Снегопад и не собирается стихать. Кусая их щеки обжигающим холодом острых льдинок, заставляя температуру тела опасно снижаться. Юнхо не ждет больше ни секунды, продолжая восход на крутой склон, неся Ена, словно бы тот вообще ничего не весит. Заставляя того задуматься — насколько еще по шкале превосходства хороша его форма, если даже такие нагрузки даются ему без труда.       — Кто сказал, что я не предложу, принц? — Прозвище, произнесенное хриплым, гортанным голосом, невероятно будоражит, заставляя щеки немного заалеть, и Чон смущенно зарывается холодным носом в макушку брюнета, что надежно обхватывает поудобнее его бедра, продолжая с упорством танка идти вперед, сквозь неустанную метель. — Но боюсь, что если мы предадимся всеобъемлющей любви в такую пургу, на утро из наших тушек выйдут отличные ледяные скульптуры. — Уен кривится на его слова, забывая, что тот не может видеть его выражение лица.       — Кто говорил о любви, Ю? — Ен ближе наклоняется к его уху, шепча насмешливо, хитро прикусывая мочку и посылая стайки мурашек по неподготовленному телу брюнета, — Есть и другие наслаждения, Чон, тебе ли не знать, — И тут же ломая иллюзию, разрушая грязные фантазии, что пролетают перед взором Юнхо, Ен гулко выдыхает, — Ты же не думаешь, что я не нашел его. — На миг Уен замолкает, подогревая интерес, насмешливо продолжая, — Твой косяк. — Пикантный момент мгновенно рассеивается словно туман.       Блондин смеется, слыша, как Хо глухо чертыхается, чуть сбавляя ход и подбрасывая свою драгоценную ношу в верх, чтобы перехватить поудобнее.       — Черт возьми, Ена! Это был стратегический запас Хва на рождество, если пунша будет мало! — Голос Юнхо садится еще ниже, и слова выглядят так, будто бы он оправдывается. Чон лишь ласково поворачивает его голову, чтобы посмотреть другу в глаза:       — Все мы не без греха, Чон, — Ен утешительно гладит Хо по нежным щекам, завороженно смотря, как к бледной коже приливает кровь. — Признаюсь, обалдел, когда обнаружил вместо свитеров, набор свечей и косяк, подумал, что ты интереснее, чем показалось на первый взгляд, возможно, именно это и подтолкнуло не заблокировать тебя в какаотолк. — Юнхо протестующе кусает кончики пальцев Ена, что легко касается его губ.       — Никто не поверит, что косяк спас наше общение, — Пораженный абсурдом ситуации, говорит Хо, лучиками легкого веселья освещая лицо Ена, что улыбается в ответ. Снег падает на волосы блондина, делая его образ неземным, словно бы ангельским. У Ю сердце заходится при каждом взгляде на него.       — Мы унесем этот секрет с собой в могилу. — Говорит Ен, стирая с губ Юнхо холод снежных капель, и цепляясь взглядом за что-то вдалеке, мягко поворачивает его голову в сторону этого «чего-то», указывая путь, как штурман заблудшему кораблю, — Но не сегодня.       Юнхо согласно кивает. Безоговорочно направляясь туда, где мелькает, разбавляя непроглядный буран, темным пятном выделяясь сквозь всеобщую белизну маленькая лачуга, затерянная на краю ничего.

***

      Внутри тихо и безжизненно.       Ен позволяет Юнхо утянуть себя в уютное помещение деревянной хижины, украшенное в минималистическом стиле, с декоративными елочными игрушками в гостиной, хотя рождество давно прошло, и смесью для приготовления глинтвейна — на кухне. С апельсиновыми свечами в ванной и мягким белым пледом в спальне, что сразу же принимает в свои объятья пару, которая с разбегу падает на кровать с веселым смехом, ознаменовывающим начало отличного уикенда, созданного лишь для них двоих в этой беспросветной глуши.

      В декоративном камине на стене трещат поленья, заливая уютным светом пару, уютно расположившуюся на кровати. Уен лежит на Юнхо, спиной на его груди, позволяя старшему обнимать, окутывая его собой со спины. На экране телевизора картинки зарубежной комедии, бородатых годов, сменяют одна другую, нарушаемые лишь голосом Ю:       — Это отличное место для первого свидания, принц. — Ю поправляет края съехавшей домашней футболки блондина, когда герои абсурдной, закачанной на видеокассету романтической ерунды, комично удивляются чему-то за окном — невероятно, Ю не видел такого, наверное, все лет сто, в их привычной жизни кассеты и пластинки уже давно ушли в небытие.       — А кто говорил, что это — свидание? — Уен лишь кривится, даже не пытаясь скинуть руки Ю со своей талии — ему слишком тепло и уютно, чтобы начинать поползновения куда-то.       — Твои бездонные глаза? — Юнхо шепчет это интимно и томно, подтягивая Ена выше, чтобы его голова легла Ю на плечо, и тому удобнее было его обнимать. Чон лишь смеется, поворачиваясь, дабы с прищуром посмотреть в игривые глаза брюнета:       — Фу, Юнхо, что за ванильный ужас, я уезжаю!       Герои фильма смеются, и Ю смеется тоже, ловя отражение улыбки Ена в уголках его глаз.       Два дня пролетают так незаметно, что Юнхо кажется, будто бы они были просто сладким сном. Видением, в котором они с Еном погружаются в пучины разума друг друга, касаясь напряженными кончиками пальцев, плавно перетекают из одного пространства в другое и делят нечто сокровенное — самое искреннее единение — одно на двоих.       И когда дверь закрывается, выпуская двоих обратно в насущный мир, Хо ждет, когда же магия снова закружит их двоих, вырывая из рутинной действительности, лишенной налета сказки и очарования.

***

      «Нам нужны еще люди для организации площадки, нет рук, способных разносить ведра с кровью.» — Сообщение прилетает абсолютно без объяснений, приветствий и вообще всякой застенчивости, и Юнхо, в принципе, не удивлен.        Мальстрем невообразимой силы уносит Юнхо стремительно и безвозвратно, когда Ен пишет это Хо в воскресенье, в полпятого утра, почему-то совершенно точно уверенный, что тот не спит.       Делать что-то из ряда вон выходящее — абсолютная реальность для Чон Уена, который думает, что падать в воду со старых деревянных помостов — это отличное первое свидание, а взбираться по лесу зимой до хижины в глуши — к которой не знаешь дорогу — замечательное второе.       И Юнхо это устраивает, будоражит, заставляя кровь закипать в жилах, как при быстром подъеме с глубины, из темной пучины, поэтому он только улыбается, отсылая поклоняющийся смайлик, обозначающий, что он сделает все, во что бы принц его ни втянул.        Народ беспрестанно снует по камерному помещению театра, чуть ли не врезаясь друг в друга от напряжения предстоящих часов долгого декорирования пространства к ближайшему спектаклю, что стартует уже завтра утром. Актеры заламывают руки, примеряя костюмы, ругаются с постановщиками и гримерами, с главруком, друг с другом, и Уен, словно фрегат на волнах с черными парусами, в одиночестве, нерушимым оплотом спокойствия стоит посреди бурных волн, волнующегося океана торопливо мельтешащих людей и всеобщей суматохи.       Глаза Ю выхватывают его из этого хаоса, мгновенно выделяя грациозную фигуру, балансирующую на неустойчивой лестнице, ведущей к главной декорации сцены — огромному полотну, приглушенных цветов, на котором изображен темный проулок Лондона, давно ушедшей эпохи, восьмидесятых-девяностых годов позапрошлого века — время зверствования в Англии небезызвестного — Джека Потрошителя.       Ю позволяет себе секунду забвенного наслаждения, останавливаясь всего в паре шагов от аппетитной фигуры, изогнувшейся над полотном, дорисовывающей последние штрихи перед нанесением бутафорской крови. Тело Ена виртуозно держится на металлических ступенях, открывая взгляду Ю все его соблазнительные изгибы: тонкую напряженную талию, чуть округлые ягодицы, изящную вытянутую шею.       Блеск приглушенного света теряется на карамельной коже, руки напряжены, длинные пальцы крепят детали полотна, и Ю, откровенно наслаждаясь видом, подходит чуть ближе, и, легко касаясь голени парня, гулко выдыхает, выдавая себя с потрохами:       — И почему я не удивлен? — Ен никак особо не реагирует на его появление, лишь пытается не соскользнуть со стремянки, когда приветственно трясет захваченной в ловушку теплых пальцев правой ногой.       — Потому что ты — заурядный! — Ю смеется, стремянка опасно балансирует под весом двоих, привалившихся на нее парней, кренясь чуть влево.       — Черт! Ена! Слезай оттуда! — Веселье быстро сменяется настороженным предостережением, когда Ю готов просто силой снять упрямца со ступеней, унося на безопасное расстояние от шаткой конструкции.       — Не могу, нужно закончить. — Ен лишь скидывает его руку, вынимая ногу из захвата, и опасно лезет еще выше, заставляя сердце Ю пуститься в пляс, стуча невозможно громко, отдаваясь в горле тупыми ударами. Чон судорожно удерживает металлические ножки, прижимая конструкцию к земле:       — Черт, Ена! Это опасно! Слезай, сейчас же! — Юнхо звучит назидательно, как отец ребенка-сорванца, что пытается вразумить заигравшегося сына, и Ен это чувствует, реагируя в своей манере:       — Я знаю, ты волнуешься, но не нужно, у людей твоего возраста слабые сердца, а нам еще потом ехать на праздник к Хва! — Уен игриво поворачивает голову к Ю, совершенно беззастенчиво показывая тому язык, на что Хо лишь неопределенно бурчит, что-то вроде:       — Это ты так завуалированно назвал меня старым? — В голосе скрытое шокированное недоверие.       — Нет, конечно, Ю-ю, никаких ухищрений, я сделал это абсолютно прямо! — В глазах Ена плещется океан безумия, полный озорных чертей.       Волнение Хо переходит в паническую опасность, когда Ен, балансируя на хлипкой ступени, отпускает одну руку, перегибаясь через лестницу, и начинает кончиком толстой силиконовой кисти разбрызгивать окрашенный темно-красным красителем крахмал на стены, имитируя безжалостную резню.        — Черт возьми, Ен! — Брюнет не дает себе отчета, когда одна рука с холодного металла переходит на милое маленько бедро, обтянутое черной джинсой, сжимая его до побелевших костяшек.        — Не поминай в суе! — Ен не обращает внимания на такое, в одной стороны, очень даже интимное прикосновение, спеша завершить свою работу, но ерничать не перестает ни на минуту.       — Ена, не смешно! — Юнхо не может угомонить свое сверхсильное беспокойство, но блондин кожей чувствует напряженную улыбку Ю, поэтому бросает лишь:       — Но ты улыбаешься! — Мужчина не спорит, только устало прикрывает на мгновение глаза.       — Слезай! — Брюнет тянет руки в приглашающем жесте. — Давай, я держу лестницу! — В глазах Уена светятся огни приглушенных прожекторов и озорные черти устраивают пляски, словно на последний шабаш, уже предвкушающие очередную шалость.        — Хорошо! — Блондин абсолютно безрассудно отставляет реквизит на верхнюю плоскую ступень стремянки, любуясь на секунду своей работой, и, раскрыв руки, падает в свободном падении назад, не оборачиваясь и не предупреждая.        Не сомневаясь ни на миг.       В Ю не сомневаясь.       Чон забывает как дышать. Он двигается, словно в замедленной съемке, застигнутый врасплох, хотя, от Ена этого стоило ожидать с самого начала, это Ю — глупец, ослабил бдительность, забылся на секунду.       И вот!       — Чертов безумец! — Юнхо ошеломленно ловит безбашенного принца, крепко прижимая тонкое тело к себе, ощущая воспоминания о том дне так отчетливо, что хочется сморгнуть картинку с век, — А если бы я не поймал? — Сердце бешено бьется где-то в горле, заставляя Ю судорожно хватать ртом воздух.       Отголоски первой встречи кружат в памяти, как голодные стервятники, готовые обрушиться на сознание Ю при любых признаках слабости, выливая столько картинок, сколько не смог бы обработать и новенький суперкомпьютер:       "Вот Ен смотрит вдаль потерянным взглядом, не видя ничего перед собой.       Вот он спрашивает Ю о том, что его заинтересует.       Вот улыбается уголком губ, прикусывая синюшные губы.       И вот Ю на мгновение отвлекается, лишь на миг, а тонкое запястье уже безвозвратно ускользает из его рук, не успевших всего на какую-то секунду."       Юнхо смаргивает наваждение, чувствуя, как подскочил пульс.       — Но ты поймал! — Окончание фразы остается невысказанным, только вот Хо все равно слышит слова словно бы внутри самого себя:       «В этот раз — поймал.»       Они встречаются глазами, Юнхо пытается восстановить сбитое дыхание, отпуская давно ушедшее в небытие, а Чон озорно прикусывает губы — шалость удалась! 

***

      Наверное, все идет к этому семимильными шагами.       Несется, сломя все преграды на пути. Приближается с космической скоростью, пронзая пространство насквозь интенсивной волной. Греется, словно элемент накаливания, поглощая энергию и напряжение между этими двумя, без способности выплеснуть немного в окружающее пространство, не породив безудержный взрыв.       Искры буквально ощутимы на коже, от того, как сильно заряжено неизбежно сокращающееся расстояние между ними.       В баре стоит уютный полумрак, Сан устало потирает глаза, пытаясь выпивкой немного успокоить напряжение последних трех рабочих дней, где мозг ему окончательно вынесли.       Парочка напротив не особо обращает на него свое внимание — не часто они выбираются куда-то все вместе, но если выбираются, то Ю всегда, несомненно, где-то рядом с Уеном, вокруг него, кружится, как разогнанная до предела карусель, едва ли, что электрические частицы не вырабатывает, сшибая током от каждого прикосновения.       Его всепоглощающее желание льется безудержным потоком из щенячьи преданных глаз, очевидное, буквально для всех окружающих людей, кроме того единственного, кому оно и предназначено.       Или же?       Ен долгое время закрывает глаза на лишние касания и более направленные жесты, на дружеские и не — поцелуи, мужчина, от которого он их получает, достаточно красив, высок, и, вполне определенно, очарователен, чтобы ему нравиться, вот только...       Блондин подальше откидывает ненужные мысли.       Лишь торопливо делает глоток своего пива, и до последнего старается не замечать бугор упирающийся ему в бедро, когда он сидит на коленях Ю. Тот сегодня достаточно выпил, одна его рука покоится на талии младшего, сжимая ее в собственническом жесте, другой он держит матовое стекло, пригубляя раз за разом горьковатое пойло из бутылки.        Уен игнорирует это добрые несколько месяцев знакомства, не поддаваясь искушению, держа нового «друга» на достаточном расстоянии долгое время, играя с огнем, переступая грань дружбы на моментах жарких касаний губ, но не прыгая в пламя, перерастающее в неконтролируемый пожар.       Зная, что когда-то всему наступит предел.       Бесповоротный конец ловким танцам на краю пропасти, что улавливает секунду, когда блондин хватанул лишка, слишком сильного лишка, на грудь, а горячие большие ладони того, кто ему определенно интересен, держат так крепко и хорошо, что хочется просто забыться, пустить все на самотек, отдаться инстинкту, и позволить искрам в глазах напротив сжечь до тла, опалить до костей зарождающимся огнем.       Уен с разбега прыгает в костер, предаваясь ритуалу самоуничтожения, отлично осознавая, что ад разверзнется и последствия будут неисправимы, когда его рот уже безвозвратно произносит:       — Ю-ю, тебе правда нужен такой большой ключ в кармане? — Юнхо хрипло смеется на это, прикрывая глаза, прогоняя стайку мурашек по коже Уена.       — Конечно! Ени, такие ключи могут открыть многие двери, — Хо знает, что Уен знает, что это отнюдь не ключ, так настойчиво тычется ему в бедро, при каждом неосторожном поерзывании. Давно и безвозвратно. Только вот, в Ю еще не умер джентльмен, поэтому он не делает это очевидным настолько, чтобы блондин не смог никак уже отмахнуться от чего-то, чего, возможно, он не совсем еще хочет.       — Правда? — В глазах Ена озорство и коварство водят хороводы неустанно, заставляя того соблазнительно прикусить нижнюю алую губу, приковывая к ней взгляд итак не совсем хорошо контролирующего себя Хо. — Покажешь? — Когда это слово почти касается губ Чона, обдавая его теплом и ароматом вишневых леденцов и горечью пива, он понимает — что сдерживаться больше не в силах, когда руки сильнее притягивают Ена на коленях, одна ложится на напряженное бедро, другая нежно удерживает голову блондина за подбородок, заставляя посмотреть в свои глаза еще раз, спрашивая лишь взглядом: «точно?» и, получая утвердительный взмах ресниц, губы приближаются к желанным губам, шепча лишь:       — Конечно, мой принц. — Деликатность покидает душное помещение бара, когда Хо целует блондина немного слишком собственнически, кусая припухлую нижнюю губу, под неопределенный звук Сана с другой стороны стола.       Какое-то пьяное бурчание, что-то, похожее на: «Наконец-то, Господи Боже!»       И Чхве даже совсем не обижается, когда парочка спешно покидает его столик, бросая сумбурные прощания и определенный всеобъемлющий жест рукой на его заботливое: «Не забывайте предохраняться».

***

      Они вихрем врываются домой к Юнхо.       Переплетенные, запутанные друг в друге, залетают из такси в парадную дверь, роняя на пол ключи, почти сшибая вешалку и снося в порыве полку для обуви, забывая все. Хо прислоняет Ена к любым плоским поверхностям: стенам, шкафам, усаживает на стол, оттягивая зубами нижнюю губу, не способный больше держать собственных демонов при себе.       Брюнет ловко скидывает с Уена высокие ботинки, забрасывая его ноги себе на талию, заставив сцепить их «в замок», и особо сильно сжимает ягодицы парня, когда поднимает его, чтобы отнести в гостиную, потому что, видит Бог, до спальни на втором этаже они не доберутся.       Уен покорно обнимает высокого мужчину за плечи, позволяя тому все непотребства, которые были заперты в его голове долгие и томительные месяцы, целует его шею и уголок губ, пока тот идет в гостиную, собирая все углы и косяки, где можно зажать Уена и снова попробовать на вкус остатки его стойкого блеска и окончательно размазать с глаз идеальные стрелки.       — Такой красивый, Ена... — Шепот врезается в голову, когда Хо проводит носом по тонкой шее, улавливая запах лимонных листьев, и легко укладывает блондина на кровать, нависая сверху, — Так давно хотел тебя, малыш, — Губы Хо мягко прикусывают мочку уха Уена, оглаживая его изящную шею.       — Знаю, — Чон дразнится, нарочито медленно расстегивая пуговицы рубашки Хо, на что тот лишь дергает ее, в порыве, срывая их все, заставляя рассыпаться по кровати, и стаскивая ненужный кусок материала со своего разгоряченного тела, давая Ену сполна оценить то, что тот упускал долгие месяцы: года тренировок сделали свое дело — и шесть отличных кубиков на прессе Ю тоже сделали.       Ен проводит кончиками пальцев по напряженным мышцам, снова кусая нижнюю губу, Ю рычит, не в силах совладать с собой:       — К черту ее! — Уен улыбается, когда Ю делает тоже самое и с его темно-изумрудной блузкой, буквально разрывая ткань по швам.       — Неужели настолько сильно хочешь меня, Ю-ю? — Уен позволяет Ю скинуть и ее, оставив их обоих топлес. Сильные руки ведут по впалому животу, опускаясь к низко сидящим на тазовых костях обтягивающим джинсам блондина.       — Ты и не представляешь насколько, принцесса, — И если Ен кусают губы Ю почти до крови, а тот ставит на нежной коже его запястий и бедер синяки, а под коленями собственнические укусы, это лишь переводит ночь в более жаркое русло, наполненное жаром их пышущих тел, сбитым дыханием, на грани удушья, смятым и скинутым постельным бельем и стонами, будоражащими любое хоть немного существующее воображение.       Ю берет его остервенело, настойчиво, входит размашисто и грубо, жадно ловя звуки, что срываются с алых губ Ена, и одновременно целует блондина так, словно гонимый жаждой путник в пустыне, наконец нашедший источник холодной воды — проникая в него каждой клеткой своего тела.        А Уен с тем же рвением отдается, безвозвратно, всецело, всеобъемлюще. Позволяя Ю сделать его своим, опутать полностью сетями безумной любви, граничащей с безудержной одержимостью.       Понимая, что у них есть вся эта ночь.       И только.              Завтра уже будет совсем иным.

***

      Солнце позднего летнего дня слепит глаза, Хо просыпается после полудня, уставший и невероятно счастливый.       На прикроватном столике заботливо поставлена чашка свежезаваренного кофе. Видимо, приготовленная уже вставшим Уеном. Ю улыбается, сонно осматривая пространство комнаты, подмечая бедлам, что они вчера устроили, и щурится, с благодарностью делая несколько торопливых глотков живительного напитка.       Отмечая, что самого Ена нигде в комнате нет.       Мысли о прошедшей ночи приятно щекочут нервные окончания, возвращая мужчину раз за разом к моменту их наслаждения. К моменту того, как тонкое тело было его без остатка. Полностью и всецело принадлежало только Ю.       Улыбка озаряет красивое лицо. Юнхо не может выкинуть горячие картинки из головы, неспешно поднимаясь с раскуроченной их страстью кровати, чтобы отыскать беглеца.       Брюнет идет в ванную и на кухню, но там никого — только холодная пустота. И ни одного Уена.       Юнхо тормозит у зеркала, осматривая красивые, синевато-алые следы, разлитые по коже, оставленные губами его наваждения, и боится представить, что сейчас на теле Уена, так как крышу вчера Хо сорвало конкретно.       На кухне тоже пусто. И это чертовски странно. По коже бегут неприятные мурашки, и Ю не знает от того ли, что он стоит голыми ногами на стылом кафеле, или от липкого страха, зарождающегося где-то глубоко внутри.       Вещей Уена в доме тоже нет — ни одежды в комнате, ни обуви в прихожей. Ни записки на холодильнике, которая бы хоть немного прояснила Ю, что происходит. И в чем была необходимость сбегать после секса к себе домой.       Пальцы стремительно тыкают единицу в быстром наборе. После знакомства, не первого сумбурного, на озере, а нормального знакомства в кафе, где они болтали без умолку до самого закрытия — там, на пьедестале важности окружения Ю, на самом первом номере, навсегда поселился Ен.       Его номер стоит на быстром наборе под главной цифрой, как самый важный контакт при экстренных ситуациях...       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.»       И Юнхо считает данную ситуацию — экстренной. Он нажимает единицу еще раз.       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.»       Вернее — несправедливо волнующей. И еще раз.       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.»       И бесящей. Палец тыкает в сенсорный экран снова, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.»       — Блядство! — Телефон летит в стену, с хрустом падая на пол. Осколки устилают кафель, Юнхо рьяно, на автопилоте, натягивает тонкий кашемировый свитер, берет кошелек и идет в ближайший салон связи за еще одним телефоном, точно не уверенный, не повторится ли с ним та же судьба, что и у прошлого.       

***

      Ен блокирует Ю везде, где может. Кидает его номер в ЧС. Меняет свой телефон и никому, вероятно, не говорит ни слова, куда он мог деться и почему сделал это так внезапно.       «Ени, я…» — Мужчина расхаживает нервными шагами по гостиной, прокручивая, что именно он мог сделать не так, но мысли путаются, заполняя разум только картинками жаркой ночи, сплетенных конечностей, сладостных стонов и отчаянных соприкосновений изголодавшихся тел.       «Пожалуйста, хотя бы скажи, что с тобой все хорошо.» — Юнхо приседает на край стола, почти роняя на пол белую чашку с синими переливами, что так нравится Ену, хватая хрупкий фарфор, в последний момент, перед падением на кафельный пол. Это словно рождает в усталом мозгу некую догадку, но она никак не может дойти от мозгового канала к логическому центру Ю и прояснить тому всю ситуацию.       «Прости, если я перешел все грани.» — Поэтому он просто продолжает бессмысленно писать сообщения на несуществующий номер, в одностороннем порядке.       «Не скажу, что я не хотел этого. Потому что хотел.» — Красный восклицательный знак висит напротив каждого слова Ю, означая, что ни одно из сообщений не было доставлено.       «Хотел так, что боялся себя самого. Ен…» — Но мужчина все строчит и строчит, словно ему становится от этого легче.       «Надеюсь, ты не делаешь ничего опасного прямо сейчас. Я влюблен в твое безумие, граничащее с абсурдом. В твое нестандартное мышление.» — Тяжелый вздох разрезает гнетущую тишину пустой квартиры Юнхо.       «Но, пожалуйста, Ен. Грусти, злись, падай в темные пучины ледяных озер — где-то рядом со мной. Прошу. Я должен тебя видеть, не выпускать из уголка своих глаз, Ен.» — Сообщения больше похоже на мольбы, жаль, Уен не может их прочитать, чтобы сказать Ю очередную колкость про сентиментальность стариков...       «Ты — мой дом. Мой холодный океан. Мои сны на ковре в коридоре. Мое ледяное сердце в старой лачуге в лесу. Моя кровь истерзанных вен на грязных стенах киностудии.» — ... и их скупые слезы.       «Не убегай от меня, Ен.» — Слова бессмысленны, так как Уен уже сделал это, не внемля ни голосу разума, ни голосу Ю.       «Потому что я буду идти с тобой. Куда бы ты ни позвал. Пожалуйста…» — Рука неосознанно снова тычет в единицу, слушая неутешительный ответ.       На другом конце идут короткие гудки, пока железный механический голос не произносит холодным металлическим голосом, выдолбленные в сознании Ю до каждой отдельной буквы слова:        «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.»

***

             Сан сжимает плечо друга, в знак поддержки.       Абсолютно не к месту вспоминая белые лилии, ознаменовывающие чистоту и искренность, благоухание ладана, заполняющее легкие полностью, приглушенный свет витиеватых потолочных люстр прошлой эпохи, мягко освещающий холодное, отрешенное выражение на потерянном лице, и совершенно другое, менее крепкое плечо, поникшее под давлением неутешительной реальности.       Чхве смаргивает наваждение. Пытаясь никак эти две ситуации не связывать. Выходит из рук вон плохо. Так же отвратительно, как сейчас самому Юнхо.       В разных местах комнаты скопилось столько пустых банок из под энергетиков, сколько не всегда есть в ближайшем к дому Сана круглосуточном. Осматривая осоловелого друга, Чхве не имеет ни малейшего понятия, как его печень еще не отказала после такой адской дозы таурина и сахаров. У Ю легкий тремор на кончиках пальцев, и кожа абсолютно белая, словно бы полностью покинутая жизненными красками.       Парень рассеянно моргает и устало трет красные от долгих бессонных ночей глаза, будто засыпанные песком. На столе перед ним в вычурно-бархатной коробочке лежит тонкая полоска белого металла со слащавой гравировкой, гласящей:       «Ты — мое безумие.»       Платиновое кольцо, что Ю так и не сумел надеть на тонкий палец своей сбежавшей вселенной. И отчаяние неумолимо бьет по нервным окончаниям слепой болью при любой мысли об этом.       — Я не успел спросить его. Он убежал быстрее. — Голос надломленный, хрипящий, мужчина бездумно гипнотизирует взглядом злосчастный квадрат, игнорируя мир за пределами своей всеобъемлющей трагедии. Лелея свою печаль, прислушиваясь к тому, как медленно разрушается непоколебимая стена, последний внутренний барьер, отделяющий его от неконтролируемой истерики, сломанных, выбитых о бетон костяшек и отрыва от реальности.       Чхве не пытается влезть в его голову и разубеждать парня в чем бы он сейчас не уверял свое сознание, зная, что это — дохлый номер. Если идти, то только через тернии. И, определенно, через самые густые и непроглядные. Сан, по-другому, не умеет. И он уверен, что друг тоже. Поэтому предложение срывается с губ быстрее, чем Чхве оценивает наносимый данными словами ущерб:       — Давай попробуем привлечь Ги? — Младший знает, что этот путь — последний, на который Ю встанет, лишь под знаменем полной безнадежности и дулом у виска. Но рвет пластырь со свежей раны, заставляя кровоточить то больное и сокровенное, что Юнхо пытается отпустить и забыть навсегда. Вскрывая нарывы острием ножа, смотря, как только образовавшаяся корочка трескается, выпуская наружу алую горячую кровь.       — Черт, Сан, ты пришел помочь или добить меня окончательно? — Чон зарывается пальцами в и так растрепанные волосы, захлопывая бархатный футляр — сил его больше нет. Уен сбежал, потоптавшись вдоволь на крышке его гроба, буквально станцевав ламбаду, а Сан выбирает для утешений и поддержки слишком неправильные слова. — Я скорее сопьюсь и пойду искать его сам, чем привлеку... Его.       — Я знаю. Но отец Хва не нашел пока ничего полезного, и мне жаль. — Сан говорит это вслед за первым великолепным потрясением, дабы сразу сорвать все нарывы, чтобы мозг Ю взбодрился, встряхнулся, как на шоковой терапии.       — Блядство! — Стул летит в стену, и туда же отправляется проклятая коробка. И декоративные вазы с подоконника. И раритетные фарфоровые статуэтки с ночного столика. И старинная китайская посуда, подаренная отцом Юнхо. Звон битого стекла заполняет все пространство квартиры, оседая где-то глубоко внутри. Сан ничего не предпринимает, давая лишней энергии, отчаянию и злости выйти из друга таким способом:       — Ты сожалеешь? — На секунду Юнхо останавливается, буравит его испепеляющим взглядом, будто оценивая, что за ерунду он говорит с таким чертовски невозмутимым лицом, но это дает Хо необходимую возможность восстановить дыхание и здравомыслие, дабы прекратить крушить все вокруг, и выдохнуть, буквально выплевывая:       — Лишь о том, что заснул и дал ему сбежать. О том, что сделал — никогда. — Сан улыбается, абсолютно точно ожидавший подобный ответ.

***

      И, в конце-концов, причудливая сказка превращается в беду.       Сон сверлит Юнхо взглядом полным холодной агрессии.       Если бы мог, Ги с радостью уничтожил бы бывшего любовника на месте без малейших сожалений, устлав его прахом все в округе, как радиоактивным пеплом, после мощнейшего атомного взрыва, только, чтобы больше не видеть это унылое и осунувшееся лицо.       Отрешенное от реальности лицо человека, что имеет наглость просить о помощи, напрочь позабыв, как безрассудно и безмятежно, почти год назад, бросил Минги в их самый важный день.        Может, Юнхо и оправился, отрекся, выкинул все прошлое в небытие. Для самого Минги воспоминания свежи, будто ему только вчера воткнули тонкий стальной клинок в грудь, пробивая легкие насквозь — вот он, все еще там, внутри, такой же холодный, как сама смерть, и кровь медленно капает на землю с резного витиеватого наконечника. Вот крик, что застрял в глотке, готовый вырваться наружу каждую долгую минуту, что Ю не заходит в дубовые массивные двери. А вот истерика, что горячими каплями готова сорваться с дрожащих ресниц, все ближе и ближе с каждым сбитым вздохом поколотых легких.       А вот — Юнхо. Вымокший до нитки, так непростительно и надолго опоздавший и абсолютно не раскаявшийся ни в чем. Растоптавший доверие Ги к людям и этой жизни, в целом. Провожающий машину Сона нечитаемым взглядом.       И Минги хочет трясти его, кричать и одновременно осыпать проклятиями. Но выражение лица Ги остается отрешенным и безразличным, дабы не показывать свою слабость и амбивалентную боль, что останется с ним навсегда, во взгляде, во вздохе, во взмахе ресниц лишь при упоминании имени, когда-то самого родного и незаменимого в жизни человека.       Чон Юнхо.       Сейчас оно звучит, как проклятье. Как приговор, который Минги не готов выслушать. Этот суд был к нему неблагосклонен в прошлом октябре, так почему теперь он должен как-то помогать человеку, уничтожившему все, во что он верил.       Ох, если бы только не Чхве Сан, что буквально полз за ним на коленях, умоляя помочь. Видит Бог, Сон бы не приехал в этот дом, все еще хранящий отголоски их искрящегося весельем смеха, звуки их влажных безудержных поцелуев, обрывки споров по пустякам и по каждой мелочи и интимных разговоров в ночной тиши ни о чем и о обо всем сразу.       Рана в груди кровоточит сильнее, сигнализируя, что пора уходить. Бежать, без промедления и оглядки.       Блядство!       — Ну и мразь же ты, Чон. — Папка, что Минги держал все это время, шумно опускается на столик для мелочей в прихожей, раскрывая множество фото незнакомого для Ги мужчины уставшему взору Ю, пробуждая надежду в мертвенно-пустых карих глазах.        — Я знаю. Прости. — Слово «прости» будто бы приклеивается к языку, любое обращение Юнхо к Минги начинается теперь именно с него, словно это как-то им двоим поможет. Словно это поможет Минги.       Абсолютная глупость с его стороны. Как и все, что он сделал. И тогда. И сейчас. Говорят, от судьбы не уйдешь, только вот сам Ю ушел от Сона, а теперь и Уен сбежал от него. Возможно, все это глупая шутка мироздания, посланная ему в наказание за то, как он тогда поступил.       Хо цепляется краем глаза за буквы и цифры, силясь сложить одно и другое, задерживаясь взглядом на знакомых очертаниях, но усталому без сна мозгу трудно понять, где сейчас Уен.       Минги криво усмехается, глядя на эту унылую картину, и, спешно выходя за двери когда-то такого родного дома, с горечью и плохо скрываемой в голосе болью бросает хрипло:        — Надеюсь, ему повезет больше, чем мне.        Красивое лицо парня на фото, такого радостно смеющегося, что живая эмоция на изящном лице передается даже через цветную картинку на глянцевой бумаге не расстраивают Сона так же сильно, как вид отрешенных глаз, некогда любимого мужчины, что сейчас смотрит на него в упор.       Не видя. Остекленелым мертвым взглядом.       В голове Чона кадрами проносятся лишь блондинистые пряди и лисьи глаза, и это вгоняет кинжал сильнее, глубже в израненное тело Минги, от чего тот предпочитает поскорее уйти, пока еще есть силы и храбрость, и его лицо не полностью упало в чужих глазах, под напором едва сдерживаемых соленых капель, что готовы сорваться с ресниц, как ранний осенний дождь.       Ю хочет оправдаться, начать говорить какие-то слова, утешить, заверить, извиниться, много-много миллионов раз, зная, что это ничего не изменит, но как только он открывает рот, дверь уже глухо бьется о порожек, щелкает замок, ознаменовывая окончание их с Минги всего, полностью отгораживая их друг от друга по разные стороны пропасти, отдаляя максимально далеко, что уже никогда не вернуть прежнее тепло.       — Прости.        Слово слетает с губ прежде, чем он может себя остановить, глухо ударяется в отполированный дуб и вылетает в окно, оставляя Ю наедине с мыслями и заветной папкой, что буквально шелестит под пальцами, даря веру в то, что все еще можно изменить и исправить.       Ебучий чертов фатум — не указ ему, если Уена в его жизни не будет.

***

      Цепи вины и всеобъемлющего сожаления удавкой оплетаются вокруг горла, отрезая все пути к отступлению, затрудняя Уену каждый новый вздох. Показывая, что жить во лжи — сплошное адреналиновое удовольствие, как скачки на пороховой бочке — никогда не знаешь, рванет сейчас или потом или вообще никогда.       Он смотрит на то, как Чонхо составляет список гостей, как обзванивает агентства по организациям праздника. И никак не участвует, лишь слабо улыбается ему, когда младший игриво кусает его колени, кладя на них свою дурную голову, словно ребенок, просящий ласки.       Счастливый взгляд карих глаз тонет в его собственных. Ледяных настолько, что холод словно прошибает с головы до ног, и зуб не попадает на зуб.       — Котенок, все нормально? — Голос Хо, другого, совсем не того далекого Хо, позабытого в чужом городе, как в затерянном мире, ушедшем в века, а своего — истинного Чонхо — верного возлюбленного, с кем он был повенчан судьбой буквально с пеленок, звучит, как и всегда — заботливо и мягко, и хочется на стену лезть от его родных прикосновений и поцелуев, что он, как одержимый, оставляет на внутренней стороне запястий Уена — как и всегда там, где беспорядочно бьется тонкая жилка, выдающая трепет Ена от невесомых касаний.       — Лучше не бывает! — Голос звучит слишком жизнеутверждающе, хотя, на самом деле, внутри что-то с хрустом надламывается так сильно, что осколки лживых слов впиваются во все тело, принося невыносимую боль. Хо внимательно смотрит в глаза, поднимаясь и садясь так, чтобы утянуть не сопротивляющегося Ена на свои колени, кладя горячие ладони тому на поясницу, чуть задирая футболку — чтобы был прямой контакт кожа к коже. Мягкие губы Чхве ловят в игровом, почти неосязаемом касании, которое трудно назвать поцелуем, чуть обветренные губы Чона:       — Спорим, я опровергну эту теорию! — Ену не нужно спорить, чтобы знать это наверняка. Чонхо — великий выдумщик, и если с Еном бывает ужасно сложно временами, то с ним — невероятно комфортно, безопасно, уютно и легко почти всегда. Хо углубляет касание, чувствуя, как острые зубки Уена цепляют его нижнюю губу, прикусывая, оттягивая, подначивая:       — Ты все еще торчишь мне сотку, малыш, и споришь заново, уверен, что грамотно рассчитал силы? Карточный долг — святое, я скоро буду проценты уносить чемоданами, только вот один вопрос — денежек-то хватит? — Чон дразнится, позволяя Чхве тихо рассмеяться в его шею, оставляя на оголенных участках кожи под водолазкой определенно кричащие синие отметины, запоздало подмечая, что если придется подменять кого-то из труппы, Мина — миниатюрная, но шустрая, как вихрь, режиссер-постановщик, убьет его на месте.       — Расплачусь натурой, этого хоть отбавляй. — Чонхо выразительно играет бровями, бесстыдно подмигивая, и теперь смеется сам Уен. Не замечая, как фальшь пробирается все глубже и глубже, заставляя играть роль уже не только на сцене.       Вплетая ложь в правду так изящно, что становится страшно от того приближающегося с космической скоростью момента, когда Ен не будет отличать одно от другого: когда маска намертво прирастет к красивому лицу, затопляя истинного Чона где-то на глубине холодных темных вод, погребая его насовсем, оставив взамен этого Уена — лживого безумца, рушащего судьбы людей вокруг себя по взмаху кукольных ресниц.              Тонкая полоска аккуратного кольца, без вычурных камней и гравировок, подаренная Уену Чхве еще очень давно, когда им было совсем мало лет, только-только окончившим свои высшие учебные, опаляет кожу, будто бы самим адским пламенем, словно сжигая кость до тла.        Ен пытается не думать об этом, и не может.       Джун сказал бы, что тут и думать не о чем, нужно отбросить все глупости, усмирить разбушевавшееся в порыве неконтролируемого безумия сердце, и сделать окончательный, абсолютно очевидный выбор.       Сказал бы много чего еще и был бы прав.       Все верно. Командировка от театральной студии — закончилась. И сладкий момент влюбленности остался где-то там, в улыбке Юнхо, спрятанной в чашке утреннего капучино, в его карих глазах, смотрящих на Уена со смесью восхищения и жгучего желания, в руках Юнхо, что теплом ложились на тонкие плечи в зимние морозные вечера, в голосе Юнхо, его бесстыдных словах, произнесенных на тех шелковых простынях, хриплом шепоте, от которого Ен таял и плавился.        В словах, от которых сбегал посреди ночи, как от гиены огненной и ледяного девятого круга ада одновременно:        — Ты — моя жизнь, Уен. Я тебя…       — Молчи, Ю-ю, прошу тебя.        Остаток той ночи расплавился в страсти и безумии горящих тел. Улетел во временной разрыв, оставаясь теплом на кончиках пальцев.       А утро следующего дня встретило Уена холодом другого города, такого родного и почти забытого, затерянного в памяти.        Встретило изголодавшимися касаниями сильных рук и безудержными поцелуями чужих губ, горячо любимых до рокового момента встречи Ена с потерянным мужчиной, в костюме-тройке и ужасной бабочке, на берегу старого причала у озера, что самоотверженно кинулся в темную глубину за ним, не раздумывая ни на миг.       

***

      Они неспешно идут по парку, засматриваясь на смену времен года, на то, как сочная яркая зелень лета уже понемногу растворяется в желто-алых всполохах осени. Как теплые дуновения ветра сменяются холодом на кончиках пальцев и паром из приоткрытых губ.       — Ты же знаешь, что отец поймет, если ты передумаешь? — Хонджун бесцеремонно отбирает из чужих рук кофейный стаканчик, отпивая, по глупости, приличный глоток и тут же морщась, будто попробовал на вкус подошву чужих ботинок, резюмируя:       — Ну и дрянь твой кофе, Ена!       — Конечно понимаю, Джун. — Уен показывает другу язык, возвращая американо себе, смеясь, когда друг пытается сплюнуть горький вкус, — Может, потому, что это мой кофе?       — Мозет, потому сто, что это мой кофе, бла-бла-бла, — Розоволосый дразнит Чона, смешно каверкая слова и нарочито шепелявя, на что Ен только закатывает глаза. Они пихаются, поддевая друг друга плечами и толкая из стороны в сторону.       Джун был первым после Чонхо, кто встретил его дома, через многие дни отсутствия Ена на гастролях с театром, и первым, после Чхве и родителей, кто сказал, что скучал. Они неспешно идут к дому жениха Уена, и по лицу блондина, профессионала на сцене, что играет миллионы ролей и примеряет на себя множество образов, в обычной жизни, абсолютно очевидно читается, как глубоко залегла тень сомнения и раздумий, что, Кима, определенно, заставляет волноваться.       — И я тоже пойму, Ена. Правда, — Голос старшего парня почти теряется в шелесте осенних листьев, но блондин его слышит, — Что-то изменилось с того момента, как ты вернулся.        Все изменилось. — Хочет сказать Уен, но язык будто намертво прилипает к небу, не давая откровениям сорваться с губ. Хонджун терпеливо гладит чужое запястье горячими пальцами, успокаивая, показывая, что он тут столько, сколько Чон того захочет.       — Я… — Слова комом встают посреди горла. — Я… — Сухой кашель раздирает глотку. — Черт, Джу, я не могу.        Многое изменилось. Абсолютно все, если быть точным.       Но мысль эта приносит почти физическую боль, поэтому Уен лишь отчаянно прикусывает нижнюю губу, чувствуя на языке вкус металла и жжение на поврежденной коже. Стаканчик с недопитым американо летит в ближайшую урну, и пальцы в ответ сплетаются с пальцами друга, отчаянно нуждаясь в поддержке. Руки у Джуна теплые и надежные. Ен позволяет им постоять вот так, в тишине, не спеша продолжать этот неуютный разговор.       — Рассказать или передумать? — Хонджун старается идти медленно, осторожными шажками, по крупицам собирая информацию. И останавливается, если видит, что Ен уже на грани — срыва, истерики, побега. Он — друг, а не инквизитор. Он бы и хотел узнать все, что произошло за этот год в разлуке, но давить на Чона не намерен.       — И то. И другое.       — Хорошо, друг, я могу это понять. — Джун легко гладит тонкие пальцы, разгоняя осенний холод с нежной карамельной кожи, — Но не соверши самую страшную ошибку в своей жизни, Ена, — Не обреки себя на жертвенный алтарь, ради чужого счастья.       Уен делает судорожный вздох, устало кладя голову на плечо другу. Он хочет быть сейчас где угодно, но не на перепутье с развилками выбора, который так или иначе ему придется сделать. Как бы он ни прятался и не бежал, вечная истерика — не вечна, как парадокс.       — Чонхо мечтал о свадьбе с самого детства, Джу. — Слова теряются в воротнике кашемирового пальто хена, обнимающего Уена посреди людной улицы сентября, где-то почти в центре никогда не спящего города.       — Будем честны, Ена, он мечтал не о свадьбе, а о тебе. — Улыбка на его лице больше примирительная, чем счастливая, когда Ким произносит то, что оба из них так или иначе знают, пряча это знание где-то совсем глубоко в себе. Ен только несильно бьет его по спине за это:       — Блядство, Джу, ты не помогаешь, я чувствую себя полным мудаком. — Прохожие оглядываются на странную картину: обнявшихся посреди улицы двоих взрослых мужчин, что ругаются, но сжимают оппонента лишь крепче с каждым словом.       Но им все равно. Уену сейчас отчаянно, как никогда, нужен его друг.       — Может, так оно и есть, Уена. — Чон смеется, разрывая теплые объятия. И отвечает Джуну под стать:       — Иди к черту!        Пара неспешно поворачивает в сторону дома Ена. И кто-то из безликой толпы все так же сверлит удаляющиеся фигуры взглядом, провожая их, окончательно исчезающих в темноте проулков.

***

      Свадьба намечена на конец октября.        И это такой идиотский цирк абсурда.       Колесо фортуны вращается вспять, возвращая блондина в петлю времени, относя к событиям годичной давности, копируя сценарий один в один, словно отменный мастер, создающий искусные реплики с точностью до мельчайших деталей, но без самого главного.       Без души.       И Уен еле сдерживает себя от тех необдуманных поступков, что велит ему вытворить воспаленный и измученный мозг.       Дождь льет, как из ведра. Барабаня по крыше покинутой пассажирами машины, заполняя озоном легкие. Джун лежит с Уеном на полосе заброшенной дороги, на грани леса и причала, отсыревший до нитки и до предела обеспокоенный. И от ебучего кошмара Уен хочет плакать и кричать одновременно.        Черт.       — Думаешь, Чхве заметил, что что-то изменилось? — Капли застилают обзор, попадая под воротник легкого пальто. Они продрогли и замерзли, и завтра оба слягут и, по ощущениям, спешно умрут в муках, получив, как бонус, таких смачных пиздюлей от Чхве, что мало не покажется никому.       Но оставить Ена за месяц до свадьбы одного, когда он норовит сделать что-то странное, еще более странное, чем его обычное безумное поведение психопата — увольте. Джуну еще нужен его друг, и желательно — не на дне озера.       — Если ты все так же громко стонешь в кровати и соблазняешь его на секс в любой удобной и нет ситуации — вряд ли. Ты — лучший лицедей из тех, кого я знаю, Ен. И это меня пугает. — Хонджун протягивает ему руку, переплетая пальцы. Глаза напротив уставшие и угасшие, словно заблудший в морских пучинах одинокий корабль, что оборвал нить к спасению, путь к берегу — потерявшие последний ориентир.       Небо светлеет, прорезанное тонкими лучами солнца, стремящегося забрать двоих сумасшедших, лежащих на ледяном полотне дороги, в свои теплые, сверкающие лучами объятия. Дождь понемногу утихает, уже не норовя смыть чокнутых безумцев с поверхности земли окончательно и бесповоротно.       Уену хочется закрыть глаза, полностью депривироваться, чтобы вся эта горькая, рвущая душу в клочья правда прошла мимо, обошла его стороной. Но он лишь глубоко вздыхает, слушая до отвращения спокойный голос лучшего друга:       — Чхве влюблен в тебя так, что готов идти за тобой на край обрыва и прыгать, если ты скажешь, что после этого вы вечно будете вместе. — Уен протестующе трясет головой, но Хонджун упрямо продолжает:       — Ты раздвигаешь ноги, окутывая его похотью, но Ен, страсть тоже когда-то утихнет. Он не всегда будет слеп. Подумай. — Не хочет Уен думать. И решать ничего не хочет! Под лежачий камень вода не течет — это ясно как день. Но он упал так стремительно и безвозвратно, что подняться уже не в силах. Он допустил наличие чувств к другому человеку.       А это — априори — провал.       — Я знаю, Джун! Черт! Я отлично знаю это. Но ничего не могу сделать. — И сладкая ложь о высшем долге перед отцом и Чонхо, что помогает засыпать по ночам, затмевает здравый смысл. Ким упрямо сжимает тонкое запястье, тормозя стремительно набирающую обороты паническую истерику, говоря уверенно, четко:       — Можешь.       — Я… — Ен противится, вырывая руку, но Джун сильнее. И аргументы его весомее в этом разговоре:       — Брось парня, Ена. Разбитое сердце можно излечить — а сломанную жизнь назад не отмотаешь. — В глазах Кима благоразумное наставление, хоть он и не считает себя в праве поучать своего друга. Но он может дать ему развить мысль для трезвого и взвешенного решения, а не для взбалмошного подписания себе приговора и добровольно принятия покаяния, камнем повисшего на шее, медленно и безвозвратно утягивающего на дно.       — Я знаю, что ты прав, — Уен обреченно вздыхает, смотря в неумолимые глаза напротив, — Прав, Джун. — «Но сделаю все равно по своему.» — Окончание предложение не произнесено в слух, но Джун все равно читает его по бегающим глазам друга.       Мужчина только устало улыбается на этот безмолвный протест, гладя блондина по спутанным ветром прядям, и, поддаваясь логике Ена — то есть полному ее отсутствию, почему-то умалчивает о дошедших до него через знакомых знакомого слухах, осторожных словах о том, что Ена ищет какой-то невероятно высокий, красивый и неумолимо настойчивый парень.       Призрак прошлого, пришедший без приглашения, из проклятого города, где Уен провел весь этот злосчастный, изменивший абсолютно все год.

***

        Блондин медленно идет вдоль рядов церковных скамей, улавливая легкий запах ладана и мирры, красивый настолько, что трудно оторвать от него взгляд. И у собравшихся на праздник дыхание в зобу спирает от его хлещущего волнами о берег очарования.       Искрящиеся счастьем глаза Чонхо полностью поглощают тонкую фигуру, запоминая разные детали, подмечая даже незначительные мелочи, улавливая, как переливаются на лисьих глазах черные словно сама ночь стрелки, как тонкие запястья украшают витиеватые металлические нити, придавая изящества холодной красоте. Впивается взглядом в грациозное тело в алебастрово-белом костюме, что красиво сочетается с карамелью кожи, желая лишь, чтобы Ен оказался быстрее в его горячих жаждущих руках.       Уен продвигается неспешно, ловя взгляды многочисленных гостей, тщательно подбирает каждый шаг, плывя по проходу, словно вылезая на сушу из темных глубин, тенью самого жуткого морского кошмара, подбирающийся к самому невинному, чистому и лучезарному человеку, что уже давно отдал ему свое сердце без лишних слов и глупых вопросов.       К человеку, что ждал его целую жизнь.       Что преодолел вселенную и черную пропасть между ними, когда двое глупцов жаждали расстаться, ругаясь до сорванных голосов и сбитых о стены костяшек, до алых, багровеющих укусов и страстного секса на полу.       Чон идет идет навстречу тому, кто был рядом, когда Ен разбивался вдребезги от тяжести груза, сваленного на его хрупкие плечи, рассыпался, не в силах удержать себя на грани разумного и неизбежного. Утопал, не удержавшись на плаву взрослых проблем и ответственных решений. На тонкой перекладине данных когда-то, в забвенье, громких обещаний.       Уен медленно ступает на холодный мрамор, доверчиво опираясь на руку гордого за него отца. Смотря вперед с немым криком, что рождается где-то глубоко внутри, разрывая все клетки тела, молниями разрывая сознание и протестуя против всего происходящего.       Впереди, у алтаря, его трепетно и волнительно, в предвкушении, ждет Чонхо.       Таинственный магический незнакомец — очаровательный настолько, что сердце Ена колет тупой болью от того, как сокрушительно разбиваются с каждым его неспешным шагом их самые отчаянные обещания, данные друг другу далеко-далеко в забытые года, когда они еще делили на двоих одну судьбу и строили безумные планы на совместное светлое будущее. Разрушаются, ломаясь до основания, до точки невозврата.       Хрустя осколками под ногами.         Чонхо улыбается, теряя дыхание и дар речи от неземной красоты Уена, полностью обезоруженный и слабый перед тем, кого добивался всю свою сознательную жизнь. Чхве судорожно хватает воздух, ожидая, когда отец Ена бережно передаст ему руку сына, чтобы тут же крепко ее сжать, всем естеством уверяя, что будет так же сильно и крепко держать его по жизни, не даст упасть и развалиться больше никогда.       От этой невозможной несправедливости Ен готов закричать.        Он так сильно любит Чонхо, что это причиняет боль. Любит так, что трудно дышать. Любит так, как любят своих самых близких людей.       Но совсем не так, как он любит Юнхо.        Молния пронзает, сотрясает все внутри. Он будто весь наэлектризован и искрит.        Разрушив одну судьбу, Ен не сможет так же поступить с Чхве. Только не с ним. Голос священника, пронизывающий и твердый, но даже его умиротворяющее спокойствие, не способно заглушить внутреннюю истерику:        «Господи, за что?» — Вопрошает про себя Ен. Оставаясь внешне полностью невозмутимым. Чонхо смотрит на него с плещущейся на глубине теплых карих глаз слепой любовью, а Ен готов сбежать в любую секунду — спасая их обоих от критически неверного решения.       И дикий крик отчаяния пронзает голову блондина, но Господь молчит.

                  

***

      — Черт возьми! — Выругивается Хо, поглядывая на часы на очередном крутом повороте. Он снова делает то, чего не должен — он опаздывает.       Мужчина гонит, как может, резво хватая штрафы, словно разноцветные бумажки на детском утреннике, собирая с легкостью полицейские бланки с баснословными числами, превышая скорость практически двое установленной границы.       Нога втоплена в педаль газа так сильно, что кажется, еще немного, и он проткнет обшивку машины или взлетит с трассы прямиком в самый космос. Глаза Ю судорожно ищут знаковое здание, словно привет из прошлого, незабвенное воспоминание о том, как он, находясь в другом городе, за множество километров отсюда, год назад потерял что-то невероятно важное, и что-то неизбежно предначертанное ему приобрел.       Церковь медленно показывается в поле зрения за очередным изгибом дорожного полотна. Не совсем такая, что была у них с Ги. Вернее, если быть честным — абсолютно другая. Помпезная, вычурная настолько, насколько могут быть пестрыми церкви — с яркими витражами прошлой эпохи и резными дверями, до которых, кажется, ведет самая высокая и долгая лестница в мире.       Впрочем, ничего другого он от Ена — театрально-притязательного до всего вокруг — и не ожидал.       Визжат тормоза. Дверь машины хлопает с глухим стуком, нарушая уютную тишину осеннего дня, разбавляемую лишь барабанной дробью слабого дождя о металл крыш. Дурацкий костюм-тройка, отличного оттенка от того, что был год назад — насыщенно-зеленого, сковывает спешные движения, но Юнхо не медлит больше ни секунды, взлетая по ступеням все выше и выше, готовый разрушить ту хрупкую нить, разорвать лживые обещания, расставить правильно все фигуры на шахматной доске их судеб.       Остервенело, полный решимости не допустить того неправильного, что там происходит, Ю распахивает деревянные двери старого храма, будто бы от этого зависит его дальнейшая жизнь и способность дышать.       Способность мыслить, существовать, чувствовать.       Когда-то Ен спас его от прыжка в бездну невозврата, теперь он сам спасает его от того же. Возвращая долг.       «Мне жаль, что ты находился на этой грани, со мной бы ты мог быть на вершине других чувств.» — Картинки, словно кадры киноленты, мелькают перед глазами, заставляя прикрыть глаза на секунду.       «Никто не поверит, что косяк спас наше общение!» — Всего на одну малую долю осознанности. Затопляя волнами сознание Юнхо.       «А кто говорил, что это — свидание?» — Заставляя слова звенеть колокольчиками весеннего дня, подогревая решимость мужчины, что собирается прыгнуть в саму бездну.       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.» — В пучину отчаяния, механическим голосом вцепляющуюся в глотку, приостанавливая подачу кислорода, невидимыми оковами.       «Безумец. Он — безумец.» — И разрывающую сомнения окончательно, ловя чертов непредсказуемый вихрь и своевольный ветер соленых вод, ледяными поцелуями на коже.       Раздумий и сожалений больше нет.       Брюнет хрипит надрывно, от еще не полностью прошедшей ангины, выпаливает так отчаянно, как позволяет севший голос:       — Я против! — Дыхание сбито и прерывисто, и словно в самом страшном фильме ужасов, множество голов поворачиваются разом в его сторону, пронзая иглами взглядов насквозь. Включая Уена, что уже стоит рядом с предполагаемым женихом, невысоким мужчиной в строгом черном костюме. Неверие сплетается с надеждой, будоража Ю волнами смиренной неизбежности в глазах его наваждения, просящих о спасении, о помощи, о протянутой руке для утопающего, что неумолимо уходит глубже и глубже в толщу ледяной воды, уносящую дезориентированного блондина все дальше и дальше в бескрайний океан.       Когда Уен пораженно выдыхает, моргая, как в замедленной съемке, Чон продолжает сбивчиво, смотря лишь на него, не обращая внимания больше ни на единого человека, готовый скинуть пиджак и нырнуть в осенние воды заново, вызволяя их из этой пропасти безумных повторений раз и навсегда:       — Ена, я знаю, ты думаешь, что любишь его, — Хен скользит взглядом по тонкой фигуре в белом костюме, запоминая каждый изгиб, посылая взглядом мурашки по телу Уена.       В груди Чонхо с треском надламывается тонкая пластина обещаний, что они давали друг другу, в порыве огненной любви, пораженная тем, как чертов незнакомец рушит его жизнь, захватывая несокрушимую крепость их счастливой жизни без сопротивления, напором, ощущая, как холодные ладони Ена ослабляют свою хватку в его руках. Крепость лжи последних лет рушится, а один Чонхо не может остановить падение, удерживая лишь край всеобщего хаоса. Он был слеп последние месяцы, желая заполучить Уена себе любой ценой, сознательно не видя проблему, что росла между ними, словно снежный ком, приближаясь все ближе и ближе к их неустойчивой лачуге, выстроенной из камней и палок.       И вот иллюзия счастливой жизни падает. Рушится, под натиском лживых слов и отрешенных взглядов, под вуалью недосказанности и неозвученных претензий и проблем, что уже никак не разрешить.       Под гнетом третьего мужчины.       И чувств Ена к нему.       — Думаешь, что это — навсегда, на всю жизнь, — Голос мягко отражается от высоких стен, предназначенный лишь блондину, что пораженно смотрит, ожидая каждый следующий шаг того, кого тайно ждал и на кого надеялся, веря всем сердцем. Посылал мысленно сигналы «SOS», красной лампой мигающие все последние месяцы его существования в этой выдуманной реальности.       Множество глаз впивается в Юнхо осуждающим взглядом. Мечась между ним и Уеном, все еще не осознающим — это происходит наяву. И Ю почти чувствует, как кожа его горит от черных слов, что крутятся в общем холоде глаз. Но это не останавливает мужчину от медленных шагов в сторону Ена.       Голос Ю охрип, но все так же мягок, когда он говорит:       — Думаешь, что Чонхо — твоя судьба, я знаю. — Ю идет медленно, давая Ену выбор, спрашивая, точно ли он хочет того же, внутренне надеясь, что ответ на его немой вопрос будет положительным.       В горло впиваются силки всеобщего протеста, затягиваясь все туже. Юнхо кожей чувствует, как общая масса людей линчует его в своих головах. На секунду он встречается взором с парнем с розовыми волосами, что единственный прячет улыбку за бумажкой с планом церемонии, не обращая внимания на всеобщий траурный настрой, провожающий высокого мужчину поддерживающим взглядом, пересекаясь с ним глазами.       Джун, всегда желавший своему другу только безграничного счастья, и чувствовавший себя, до этого момента, на церемонии — как на судном дне, не оставляющем для Уена иного выхода, наконец расслабляется, будто бы облегченно выдыхая.       — Прости. — Непреклонно идя вперед, брюнет извиняется, но совершенно не чувствует сожаления, ему не жаль. Потому что Уен — лучшее, что происходило с ним за всю жизнь.       Испепеляющий взор толпы следует за ним по пятам, прожигая насквозь его спину. Но Юнхо не обращает внимания, лишь продолжает говорить, рассказывая Ену, как оно произошло, как обычное знакомство превратилось в то, что они больше не могут друг без друга находиться, не ощущая при этом жгучей боли, стягивающей все внутренности, без сожаления заворачивая тело в болезненный комок страданий:       — Я влюбился в тебя с первого вздоха, с первого момента, как услышал всплеск твоего падающего в воду телефона. — У Ена сбивается дыхание на этих словах, — Я не смог, Уена, я очень виноват, правда. Но ты не оставил мне шансов. Я пропал. Исчез с той секунды, как увидел отблески холодной красоты в серости решающего дня, когда должен был обещать свое сердце кому-то другому, кому-то, кто ждал меня все долгие минуты, когда я целовал твои заледеневшие губы, ощущал на коже трепет твоих ресниц, и нежность твоих запястий в своих руках. — Хо смотрит Уену прямо в глаза, в самую карюю невозвратность, чувствуя, как мечется в тисках мятежная душа, — Ена, я бросил все без раздумий, когда лишь увидел тебя. И готов сделать это снова. Множество раз. — Юнхо совсем близко, почти у цели, шаги уверенные и смелые, и глаза все те же — преданно-влюбленные лишь в него.       Уен задыхается, запоздало чувствуя, как холодные непрошенные слезы капают с ресниц прямо на белый костюм.       Он пораженно вынимает холодные пальцы из рук словно онемевшего, омертвевшего Чонхо, сломленного и преданного у финишной черты, выброшенного и растоптанного. С руинами замка иллюзий о вечной сказке в обессиленных ладонях.       И ноги сами бездумно, поддаваясь порыву, несут его туда, где останавливается этот невероятный человек в бабочке. Безумец, вымокший до нитки под осенним дождем, глупец в костюме-тройке и лакированных туфлях, с глазами цвета ореха, полными искрящейся любви.       И распростертыми руками для счастья, что опутывает его, как только родное тело попадает в теплые объятия, соединяя два кусочка пазла воедино.       Под всеобщий хаос полного непонимания.       — Я тебя люблю. — Слова в унисон звучат в пораженном неверии, сплетаясь вместе, в гробовом молчании. Отвечая согласием на немой вопрос, повисший в воздухе, застрявший на глубине глаз Хо, так и оставшийся невысказанным, но понятый Уеном без лишних звуков.       Судьбы сцепляются, как звенья неразрывной цепи, скрепляя их навеки нитями судьбы, что больше не носит клоунский оскал, лишь теплую почти незаметную улыбку, дарящую спокойствие и обещание светлого пути впереди, не предрекающего больше никаких темных пучин холодных озер, жарко обещающего лишь лучи теплого солнца, оседающие на карамельной коже, озаряющие заливистым смехом по утрам тишину уютной квартиры, почти в центре города, и сопровождающие каждое утро неспешными поцелуями под запах свежезаваренного кофе и звук заливистого смеха.       Юнхо безумно в это верит, нерушимой стеной отгораживая двоих от чужих черных глаз, унося Ена в новую, другую вселенную, переворачивая страницы грустно-обреченной повести, создавая свой неповторимый большой роман — историю о том, как череда неслучайных случайностей приводит друг к другу двоих абсолютно несчастных людей — делая их невообразимо счастливыми вместе.       Хорошие мальчики больше не убегают, пряча от всех соленое море на внутренней стороне век, и не падают в озеро чужие страшные тайны, что не осмелится произнести вслух и самый отважный, и пасторы смиренно не качают головами, наблюдая одно и то же, словно бы круговорот безысходности захватывает их разум, а с алых губ не срываются проклятия, предназначенные всем и никому одновременно.        И так эта сказка заканчивается.

***

— Выходи за меня?

— Хорошо.

— И больше никогда не падай в воду, пожалуйста.

— Я обещаю.

das ende.