Справедливость

Коля не знает что значит жить счастливо. Мать пропивает последние деньги, а отец ушел, ещё когда Коля был совсем ребёнком. Звучит как чертов анекдот, да? Но Коля не смеется. Ему нечего есть и не на что жить, а мать в пьяне страшна. Единственный свет в этой кромешной тьме— Фёдор. Чудесный, обворожительный. Само его существование, сам факт того, что Коля видится с ним в школе каждый день облегчает не посильную ношу усталости и отчаяния, вызванную такой жизнью. Но сама влюбленность протекала болезненно. Нездоровая привязанность и ревность, совершенно не уместная здесь делали хуже Коле. Нельзя ревновать друга. Это бессмысленно и бредово. Но Коля просто ничего не мог с собой поделать. На отношения не приходилось даже рассчитывать, (все таки в России — Матушке живем) тем более, что это не взаимно. И не может быть взаимно. Фёдор слишком прекрасен, для чего-то столь омерзительного. Слишком прекрасен для Коли. ... Гоголь проснулся от резкой боли в районе ребра. Он быстро вскочил с кровати. Взгляд сфокусировался на тёмной фигуре. Мать, все ещё в опьянении бредила. Она вновь замахнулась на парня, но он неудачно вывернулся и упал с кровати. Зрачки расширились от страха, в горле застрял ком. Она пьяна, и не известно что она может с ним сделать. Он судорожно отползал от неё пока не уперся плечами в холодную стену. Стало жутко. — Приперся сюда.... Сволочь.. Слова звучали странно. Не связные и перебиваемые пьяным иканием они были едва разборчивы. Женщина явно перебрала. Её сильно шатало, но она настойчиво подходила к Коле. Гоголь совсем затих. Страх сковал конечности и кажется отключил мозг. Он ещё немного подождал, пока женщина не подошла в плотную, и проскочил мимо неё. Ватные от страха ноги то и дело подкашивались, парень кое-как до бежал до ванной, трясущимися руками повернул замок дверной ручки. По деревянной поверхности двери послышался глухой удар. Потом ещё несколько. Мать несколько раз прокричала что выбьет эту дверь к чертям, если он не откроет. Гоголь в диком ужасе отшатнулся от неё. Потом все затихло. Парень руками уперся в прохладный мрамор раковины, пытаясь отдышаться. Сердце все ещё заходилось в бешеном ритме, норовя выломать ребра, но ужас потихоньку отступал. Адреналин все ещё бурлил в крови. Стало удивительно тихо. ... Коля тянется к шкафу, со скрипом открывает дверцу,(петли держаться на добром слове) роется в различных тряпках и губках. Маленькая коробочка немного отсырела, сталь лезвий кое-где подëрнула ржавчина. Ну ничего. Эффект от этого почти не изменится. Гоголь подворачивает длинные рукова старого свитера, осматривает ещё пока целую кожу. Кое-где правда, видны следы прошлых порезов, уже почти заживших. Руки все ещё дрожат, но Коля резко проводит заточенной сталью по коже. Холодное лезвие приятно контрастирует с выступившей тёплой кровью. Интересно, а что будет если резануть по синяку? ... Да, это плохо. Да, хорошие, ответственные подростки так не поступают. Да, это все глупо и мерзко. Коля правда пытался отучиться от этого. Честно. Пытался. Не получилось. Усталость, боль, разочарование. Тонкой струйкой крови все это смывалось, позволяя ,наконец , свободно вздохуть. А в голове звенящая тишина. Гоголь медленно сползает по стенке на пол, тихонько хихикая от комичности момента и, возможно, от безысходности. Да, это слишком ожидаемо. ... Какое-то время он провел в иступленном трансе, сидя на грязном сыром полу, на который каплями падала потемневшая кровь, разбиваясь о потресковшуюся плитку и создавая причудливые кляксы на выцвевшем глянце. ... После всё же прийдя в себя достал из шкафа тряпки и выбрал из них самые чистые. Тряпки, потому что бинтами их назвать язык не подымался. ... Наверно все же лучше вовсе не перевязывать порез, чем перевязывать вот этим. Коля промыл рану и кое-как остановил кровь. .... Старое,унылое здание школы окутал мрак. Внутри ужасно холодно. Руки мерзнут, пальцы едва способны писать. Коля сжимается в холодный комок, пытаясь согреться. Протертый, тонкий свитер продувается, не дает и крупинки тепла. Коля старается сосредоточится на учебе, это позволяет отвлечься от холода. ... Гоголь тянется за ручкой, скатившейся за парту и задевает рукой край стула. Кожа болезненно ноет, рукав свитера прилипает к прежним порезам, и Коля с ужасом осознаёт, что запястья снова начали кровоточить. По-скорому отпросившись у преподавателя, он бежит в туалет, пытается промыть рану, салфетками остановить кровь. Звенит звонок, и в коридоре слышится возня школьников, которых выпустили на перемену. Дверь тихо скрипит, Коля не успевает что-либо сделать, скрыться, как видит в проёме Фёдора. От отчаяния хочется выть. Нет, только не он, только не сейчас, только не здесь! Фёдор медленно поворачивается, смотрит на Колю и его руку. ... Лицо его искажено презрением, Коля физически чувствует, как падает в его глазах. Падает в бездну, откуда уже не подняться. Федя подходит ближе и тихо произносит роковое «Ты жалок.» Внутри все обрывается, глаза мерзко саднит от подступивших слез. Но Коля знает—плакать нельзя. Не сейчас, не при Фёдоре. Но стоять становится все тяжелее, колени подкашиваются и Гоголь рухает на стену, больно отбивает себе спину и локти, медленно сползает вниз. ... Это несправедливо. Совершенно. Разве он заслужил такую жизнь? Ведь должен же быть судья, правящий мир на земле? Ведь должен же быть бог? Этот мир, черствый и прогнивший, не имеет и намека на правосудие. В жизни нет справедливости. Бога нет? Силуэт Федора—видение, от которого Колю бросает в дрожь. Голос его, тихий и жестокий, звучит странно, будто врезаясь в чужом сознании. И он объявляет, подобно приговору, роковую истину —Бог есть, просто он тебя не любит.