сигнал в пустоте

Виктору шесть и он кажется себе обычным ребенком. Когда растешь в Нижнем городе, будучи окруженным калеками, больными и умирающими от зависимостей, хромота не видится большой проблемой. Лишь одно из бесконечного числа несовершенств этого странного, немного пугающего, завораживающего для юного сердца мира. С соседскими детьми наперегонки не побегаешь – невелика потеря. Здоровые руки и ловкие пальцы, хорошее зрение, а главное, ясный ум – чтобы начать исследовать эту жизнь, большего ему и не требовалось. *** Виктору двенадцать и теперь он замечает куда больше. Наивное представление о жизни подтачивается осознанием: в мире, живущем по законам грубой силы, его острый ум и неуемная любознательность являются скорее недостатками, чем преимуществами. Пока другие дети играют в догонялки, карабкаются по крышам и устраивают дружеские [и не только] поединки, Виктор может лишь провожать их взглядом, мастеря нехитрые игрушки из найденных в мусоре деталей или держа в руках в книгу [что случалось реже, ведь книги в Зауне не в почете]. Не то, чтобы он мечтал к ним присоединиться: спокойные и созидательные развлечения всегда были ему ближе. Или, может, он просто внушил себе это, создавая иллюзию, что у него есть выбор? Чтобы было не так обидно?.. В конце концов, безразличие других детей было не самым плохим вариантом. В дни, когда его выбирали своей мишенью, бывало намного, намного хуже. Все жители Нижнего города – в какой-то степени изгои. Он же оказался изгоем среди изгоев. Слишком шаткое положение для и без того хрупкого Виктора. Ребенок не должен смотреть так, как смотрит Виктор в спины сверстникам. В этом взгляде – слишком много боли, слишком много недетской мудрости, слишком много понимания. Понимания того, что он такое. Почему на него косо смотрят и почему не хотят с ним играть. Понимания, что так теперь будет всегда, если только он не попытается сделать невозможное. *** Виктору семнадцать и он делает все, что может, с теми скромными ресурсами, которые у него есть, чтобы изменить свою судьбу. Чтобы не остаться на всю жизнь тем, кто обречен смотреть в спины другим. Чтобы не оправдать, а перепрыгнуть – хоть метафорически прыгать ему позволено? – и оставить далеко позади чужие ожидания. Он смотрит на свои недуги со спокойным принятием и той мудростью, которая приобретается не с возрастом, а оттого, что тебе пришлось повзрослеть слишком рано. Пока это тело позволяет ему идти к своим целям – он не жалуется. А потом тело начинает его подводить. Раз за разом – и эти моменты копятся как снежный ком, который грозит однажды столкнуть его в пропасть. *** Виктору двадцать два и его тонкие плечи постепенно перестают выдерживать взваленную на них ношу. Он просыпается в своей комнате в общежитии, садится на постели – и тут же с резким выдохом падает обратно, сморщившись от резкой боли, которая прошила позвоночник от копчика до самой шеи. Все тело онемело, воздух покинул легкие, а сделать новый вдох не представляется возможным. Виктору кажется, что спазм длится вечность, хотя в реальности проходит не больше пяти секунд. Отдышавшись, Виктор делает новую попытку встать: на этот раз медленно и осторожно приподнимается на локтях. Как только мышцы поясницы напрягаются, он снова чувствует подступающую волну боли. Тихо выругавшись себе под нос, снова вытягивается на постели. Что ж, значит, сгибаться в пояснице не стоит. Третья попытка подняться наконец-то оказывается успешной – хотя отнюдь не безболезненной. Виктор рывком скатывается с постели и старается моментально выпрямиться, не принимая промежуточное сидячее положение. Позвоночник снова неприятно ноет, но эту боль уже можно вытерпеть. Весь день Виктор старательно игнорирует неприятный утренний эпизод. Почти забывает о нем, как о чем-то несущественном – чем он и является в масштабах всей его бракованной жизни. Пока в коридоре Академии какой-то спешащий по своим невероятно важным делам студент случайно не толкает его плечом. В этом вообще приятного мало. Особенно – когда ходишь с тростью и банальное удержание равновесия становится нетривиальной задачей. Но сегодня «неприятно» – это недостаточно выразительное слово. В момент удара о стену воздух вышибает из легких, а в глазах на секунду темнеет. Ногу и спину простреливает острой болью, все тело ненадолго парализует. В легких – ледяная крошка. На нервных окончаниях – раскаленный металл. Может, что-то похожее чувствует человек, в которого ударила молния? – абсурдная, даже ироничная мысль мелькает на самом краю сознания. Единственная пробивается сквозь толщу затопившего его океана боли. Испуганный студент виновато спрашивает, все ли с ним в порядке, а Виктор даже не может ответить – ни словом, ни жестом. Тем вечером, оказавшись у врача, Виктор узнает, что его позвоночник окончательно перестал справляться с возрастающей нагрузкой. Ему больше никогда не будет достаточно трости, чтобы нормально передвигаться. И стоит задуматься о поддерживающих ортопедических конструкциях. На самом деле, давно было пора – и Виктор знал это. Но он до последнего старательно гнал от себя эту мысль в жалких попытках отсрочить неизбежное. *** Виктору двадцать семь и сегодня день защиты их с Джейсом первой экспериментальной хекстек-установки перед Советом. День, ради которого они работали год практически без отдыха. Да что там, иногда Виктору кажется, что ради этого дня он выдержал последние двадцать семь лет. Наконец-то его стремления и амбиции привели его куда-то. И презентация самого значимого проекта в жизни Виктора пройдет... без Виктора. Чертова мигрень, от которой зрение подергивается темной дымкой, а окружающие звуки кажется непозволительно, преступно громкими. Чертов кашель, от которого хрипит в легких, слезятся глаза, а все тело сотрясается в спазме. Чертов организм, который решил подвести его именно сегодня. Виктор старается ровно дышать и убеждает себя, что сейчас он выпьет воды, посидит десять минут в темной прохладной комнате, ему станет легче и он сможет пойти – а сам предательски валится с ног. Джейс помогает Виктору вернуться в его комнату, просит не волноваться, отдыхать и клятвенно уверяет, что сможет провести презентацию сам. Если бы у Виктора были силы, он бы усмехнулся: ну конечно сможешь. Виктор ни на секунду в этом не сомневается. И в этом нет ни капли сарказма или иронии – лишь чистое уважение и восхищение талантливым напарником. Виктор не владел ораторским искусством, обаянием и даром убеждения Талиса – на этой презентации он бы мало чем отличался от мебели. И все же ему было важно там быть: своими глазами увидеть, как его мечты наконец-то обретают форму и получают признание. Как будто, если он не увидит этого воочию, сама установка рассыплется в прах. Это больно, обидно и несправедливо. В тот редкий день, когда он действительно собирался выйти из лаборатории в люди – он не смог. Неужели он о многом просил? Он лежит в пустой комнате, смотрит в потолок и понимает, что плачет, только когда горячая слеза скатывается по виску и затекает в ухо. Он устал. Как же он смертельно устал. *** Виктору двадцать девять и ему кажется, что он создал идеальную броню. Он знает, слышит, кто он для окружающих. Серьезный ученый Виктор. Всегда сдержанный Виктор. Холодный и безэмоциональный Виктор. Колючий Виктор. И его это абсолютно устраивает. Людям совершенно не обязательно знать, кто он под этой маской: измотанный Виктор. Виктор, у которого [все чаще] бывают плохие дни, когда он порывается опустить руки, но всякий раз душит это желание на корню. Виктор, который разлетится на тысячу осколков от скопившегося внутри отчаяния, стоит только дать слабину. Поэтому он не дает. Он хотел бы быть хладнокровным, стойко и с достоинством принимающим свою судьбу – не казаться таковым со стороны, а действительно быть. Не иметь эмоций. Без них было бы намного проще, правда? Но стоит допустить малейшую слабость, на секунду ослабить оборону, пожалеть или возненавидеть себя – и эмоции обрушиваются каскадом боли, которую уже не остановить. Боли, которая разрывает на части, утягивает на самое дно, вызывает желание избивать ближайшую поверхность и орать от осознания собственного бессилия. Проклинать жизнь, судьбу и собственное тело. Иногда – почти всегда – он его ненавидит, это чертово тело. Отчаянно хочет разотождествиться с ним, как молитву повторяя: я – не мое тело. Мое тело – не равно я. Ведь оно бракованное, неправильное, сломанное – а никому в здравом уме не хочется чувствовать себя бракованным. И все же он обречен жить в этой оболочке. Жить так, как она позволит ему жить. И столько, сколько она позволит. ***

You walk along the edge of danger And it will change you Why would you let this voice set in your head? It is meant to destroy you

Виктору тридцать и сегодня он в лаборатории один. Склонившись над столом в тусклом свете лампы, он вырезает последовательность рун на мягком металле очередной детали для прототипа. Ему нужна точность движений, но пальцы предательски дрожат: слишком много часов на ногах. Слишком много напряженной работы. Слишком много мыслей. Слишком много… всего. Виктор пытается плотнее сжать пальцы на рукоятке скальпеля – и рука отзывается короткой судорогой. Инструмент выскальзывает, вспарывая кожу на ладони. Виктор почти не вздрагивает – слишком устал, чтобы реагировать на такую мелочь. Просто очередной мелкое неудобство в бесконечном списке неудобств, которые доставляет ему жизнь. Время перестает существовать, и Виктор понятия не имеет, сколько минут проводит, безразлично переводя взгляд с тонкого пореза на ладони на упавший на колени скальпель. Если бы только можно было одним точным движением отсечь все лишние части себя, доставляющие столько боли. Отсечь такую неправильную ногу. Отсечь больные ткани легких, пока они не отравили его целиком. Отсечь предательские слезы. Отсечь способность чувствовать боль – как физическую, так и душевную. Вот так просто, одним движением – так же, как он срезает кусочки металла или собственной кожи. Виктор как загипнотизированный смотрит на лезвие. Виктор где-то – но не здесь. Виктор будто в трансе. Нет, он никогда не думал всерьез о том, чтобы себя убить – какая была бы бездарная трата ресурсов. Кто-кто, а он знал цену жизни и не планировал ею разбрасываться – ни своей, ни чужими. Это было против его природы. Но в этот самый момент вид лезвия поверх больной ноги его завораживает. Виктор бездумно проводит скальпелем по бедру – почти невесомо. Затем надавливает чуть сильнее, не заботясь о том, что будет с тканью брюк. На краю сознания возникает смутно знакомое, жгучее чувство. Это… ненависть? Виктор не помнит, чтобы он кого-то ненавидел. Осуждать, презирать – возможно. Испытывать ярость? Нет, он не такой человек. Но это неправда, ведь одного человека он все-таки иногда ненавидит – и этот человек – он сам. В этот момент легкий укол боли и вид вспоротой кожи на ненавистной ноге кажутся такими правильными и... заслуженными? Это чувство нездорово преломляется, усиливается в сотню раз накопленной усталостью, страхами и изъедающей душу необходимостью вечно держать оборону; пробуждает сидящую где-то очень глубоко внутри ненависть – ненависть с самому себе, к своим слабостям и этому никчемному телу. На секунду – всего на секунду – он чувствует острое желание вонзить лезвие поглубже – не для того, чтобы себя убить или избавиться от изломанной части себя [ведь с таким орудием все равно не выйдет], просто для того, чтобы наказать это хилое, отвратительное… – Виктор! Громкий испуганный возглас вырывает Виктора из водоворота мыслей, грозящего утянуть его на самое дно. Он подошел слишком близко к краю своей внутренней бездны. Непозволительно близко. Джейс торопливо подходит и опускается на колени рядом со стулом Виктора. В глазах – гремучая смесь из страха, непонимания, неверия и... желания помочь? заботы? иррационального обожания? Теплые пальцы бережно, но решительно перехватывают руку Виктора, забирают лезвие и ободряюще сжимают запястье. Тяжелая ладонь в успокаивающем жесте ложится на колено. Джейс что-то сбивчиво шепчет: задает вопросы о том, что случилось и как Виктор себя чувствует, просит успокоиться и сыпет обещаниями о том, что все будет хорошо. Но Виктор его едва слышит. Зрение затуманивается от подступающих слез, в ушах – белый шум. Виктору кажется, что он слышит оглушительный треск, но тот существует только в его голове – это бесповоротно трескается его маска самообладания, и лавина боли и непрожитых эмоций грозится сбить и похоронить из обоих. Но, кажется, Джейс готов принять на себя этот удар. *** Через три года Джейса не окажется рядом, чтобы вовремя остановить Виктора. Точно так же разжать судорожно сжатые пальцы и мягким уверенным движением забрать из них ланцет. Чтобы обнять, успокаивающе погладить по плечам и сказать, что вместе они найдут другое решение. И тогда Виктор совершит, возможно, самую большую ошибку в своей жизни. Но это будет через три года. А пока Виктору тридцать и он в лаборатории не один.