Lightning rod and volcanic storm / Громоотвод и вулканическая буря

Попытка обогнать собственную тень никогда не приводила ни к чему хорошему. По крайней мере, это было оправданием для того, чтобы снова и снова искать Шэдоу, как только он понял, что тот день в кратере не должен быть единичным случаем. Найти кого-то, кто никогда не хотел, чтобы его нашли, найти кого-то вроде Шэдоу должно было быть так же редко, как увидеть затмение, но Соник знал, каково это — быть вторым солнцем, и он в любой день подпустил бы другого ежа достаточно близко, чтобы между ними произошло небесное явление. Потому что Шэдоу мог быть неуловимым, как падающая звезда, но теперь он упал на Землю. И этого было достаточно. — Как так получается, что кто-то настолько непостоянный, как ты, всегда возвращается ко мне? — спросил Шэдоу, хмуро глядя на него. — Даже молниями можно управлять, — пожал плечами Соник. — Наверное, ты просто мой громоотвод. Говорят, молния никогда не ударяет в одно и то же место дважды, но если бы это было так, Соник никогда бы не смог поселиться в Грин-Хиллс. И если бы это было так, Шэдоу не было бы здесь, потому что одного удара было бы достаточно, чтобы он оказался на Луне; чтобы остановить молнию, нужно нечто большее, чем порох и фитиль. — Но почему? — настаивал Шэдоу. Ему нравилось спрашивать «почему» — по крайней мере, так казалось, когда они разговаривали. — Не знаю, — сказал он. — Я обещал тебе хорошо провести время на Земле, не так ли? — Ты обещал мне, что я захочу остаться здесь, — поправил его Шэдоу, и Соник заметил, что его улыбка слегка померкла. Понимаете, с Шэдоу было весело. Он был как оголённый провод, по которому так приятно бегать, но который может искрить в любой момент, если Соник подойдёт слишком близко. Так что он был весёлым, но мог разрушить весь их карточный домик, если бы ему дали волю. Определённо, Том и Мэдди беспокоились бы о том, с кем он проводит время, но это не имело значения. Проблема возникла, когда он заговорил вот так. Как будто он всё ещё просто жаждал, ну… Умереть. — Тогда ты сам ответил на свой вопрос, — небрежно сказал Соник. — Что? — Я буду продолжать появляться, пока ты не сделаешь первый шаг! Он уже слетал на Луну и вернулся за этим парнем. — Это... — Шэдоу замолчал. — Предполагается, что это будет сложно? Вот так? По его опыту, горе хотело затянуть небо тучами, пока ты не перестанешь видеть своё солнце — пока не перестанешь видеть то, что осталось. Солнце Шэдоу давно погасло — рухнуло пятьдесят лет назад — и всё это время он наблюдал, как оно исчезает за дождями и штормами. — Если бы это было легко, думаю, ты бы уже это сделал, — предположил он. — Проще было бы убить меня, — пробормотал Шэдоу. Если бы он убил Шэдоу, ни для кого не осталось бы солнца. Только руины для тех, кому удалось выжить. — Я же говорил тебе, — сказал Соник, — что я не из тех, кто на такое способен! А ты… Я знаю, что ты не из тех, кто захочет этого. Вот увидишь. — Я — оружие. Оружие Джеральда, — нахмурился Шэдоу. — Разве я должен этого хотеть? Если он был оружием, то что значило для него, что оружие умоляло его выстрелить в ответ? Что значило для оружия заряжаться, чтобы быть ионизированным со всей яростью умирающей звезды, только для того, чтобы ждать, когда в него ударит молния? Что значило для оружия, что оно могло целиться во всех, кроме одного человека, в которого оно действительно хотело попасть? — Если оружие не может хотеть, то, полагаю, хочешь сказать, что ты не можешь хотеть умереть, верно? — Я не знаю, чего я хочу, — парировал Шэдоу. — Ну, это не имеет значения, потому что ты не оружие, чувак, — фыркнул Соник. «Оружие» не превращается в золото вместе со мной в космосе и не спасает мир! — Полагаю, ты не знаешь, что «Пушка Затмения» была создана для того, чтобы питаться от меня. С такой-то силой? Это неудивительно. Эггман уже целую вечность заряжал свои технологии только с помощью игл Соника. Так что, если Шэдоу был силой, которая сопровождала его, куда бы он ни пошёл, гравитационным притяжением, которое они оба оказывали друг на друга, и толчком, который не давал ему опуститься в центр Земли, Соник мог только представить, что можно было бы сделать с настоящей силой Шэдоу, а не с её фрагментами. Там, наверху, это была бы настоящая звёздная энергия, и судя по тому, как лазер ощущался в его руках, можно было предположить, что он был создан взрывом солнца. — Ну, ты зарядил оружие, и что с того? — фыркнул он. — А ты знал, что последнее большое оружие, которое Роботник пытался использовать против мира, было заряжено изумрудами, которые превратили нас в золотых богов? ... На этот раз эта сила в его руках едва не стала такой же разрушительной, но... Шэдоу был жив, несмотря ни на что. Он не был просто оставшейся на ночном небе звездой, затерявшейся среди других забытых точек. Больше не нужно было смотреть на луну, не в силах различить гнев и горе, пытаясь ухватиться за то, что могло бы быть, как будто он всё ещё держал судьбу другого ежа в своей дрожащей руке. — Полагаю, в чужих руках любая вещь может стать опасной, — сказал Шэдоу, глядя на себя. — Эй… Ты сейчас здесь, — ответил Соник. Он помнил, как держал Шэдоу за руки, позволяя всей этой силе струиться сквозь них обоих, как калий скользил в сиреневом сиянии по поверхности общего для них пространства, парадоксально контролируемого и хаотичного, как электричество в цепи. Они были подключены друг к другу, и то один, то другой из них играл роль батареи, достаточно мощной, чтобы зарядить солнце, и лампы, достаточно яркой, чтобы затмить его, сверхпроводящей, несмотря на то, что их общая температура резко колебалась в неправильном для этого направлении. И всё это время Шэдоу был прямо здесь, подчиняясь руке Соника, как и на Луне, но доверяя ему настолько, что позволил взять на себя ответственность за величайшее оружие человечества — позволил управлять собой той руке, которая больше не могла быть неправильной. Соник не выстрелил в мальчика, который кричал, что он — оружие, которое хочет умереть вместе с остальным миром, который он стремился уничтожить, потому что даже в порыве необузданной божественности он выбрал руку, которая держала и сжимала громоотвод для преступлений Джеральда Роботника, как спасательный круг, над кулаком, который горел, чтобы обрушить силу грозы в золотой ярости. Они оба угасали там, наверху, как астральное тело, на котором они выбрали выжженное клеймо прощения. Потому что они оба обнаружили при свете космического восхода, что одни руки никогда не смогут удержать вес мира, не говоря уже о том, чтобы вспыхнуть, как затмение, яростно-алое по краям, и уничтожить его. — Из-за тебя, — многозначительно заявил Шэдоу. — Или потому, что титул «Совершенная Форма Жизни», очевидно, не просто для красоты! — ухмыльнулся он. Шэдоу не разделял его чувств. Он смотрел на разбитую луну с чем-то похожим на тоску в глазах. — Мои возможности не были бы испытаны на прочность уничтожением «Пушки Затмения», если бы не твои колебания. В Сонике вспыхнуло некое раздражение, пробежавшее по его спине, как статическое электричество. — Почему ты так уверен, что только я могу прикончить тебя, а? Что за существо могло быть ключом к оружию, способному уничтожить весь мир, а затем повернуться к зеркалу и умолять лишь своё отражение прикончить его? — Твоя сила не похожа ни на что из того, что я когда-либо видел, — ответил Шэдоу, не подозревая, как эти знакомые, слишком знакомые слова омыли Соника, окутав его влажным холодом, как будто тебя только что настигла буря. — Те формы, которые мы приняли… Я никогда не чувствовал ничего подобного, и это был ты. Всё это был ты, Соник, потому что я лишь подражал тому, что ты мог делать. — Да ладно… — сказал он. — Это просто сила изумрудов! Ты никогда не чувствовал ничего подобного, потому что нет ничего лучше, чем превращать свои мысли в силу! По крайней мере, Соник думал, что нет ничего лучше, чем быть настолько в гармонии со Вселенной, что он мог взывать к ней с помощью энергии и чувствовать, как сам воздух вокруг него воспламеняется, радикалы отделяются от молекул, а затем уничтожают друг друга на одном дыхании, пока не возвращаются к нему. Затем он почувствовал, как эта вилка вонзается в кровь, кости и мозг кого-то другого, такого же, как он, и всё, что он мог сделать, — это раствориться в этом, потому что бороться, противостоять этому означало приставить к груди своей тени косу с золотой окантовкой и резать, пока он не сможет взять её сердце в руки и выплакать в него расплавленные слёзы. Общий гнев, горе, боль и стремление к справедливости выжгли всё вокруг, и это было объединённое желание человечества, воплощённое в мыслях двух ежей, готовых сгореть. Такого больше не было нигде. И вот они оба здесь, смотрят на то же самое ночное небо, на молнию, запертую в бутылке, и на вулканическое стекло, готовое разбиться. — Я могу показать тебе, — резко сказал Шэдоу. — Что? — спросил он, чувствуя, как нарастает напряжение, словно разряд статического электричества между облаками. — Шэдоу, никто из нас не знает, что случилось с изумрудами. После того, как я потерял сознание, я, очевидно, не мог следить за ними, так что если ты не знаешь… — Нет, я… Тоже отключился в последние минуты своей жизни, используя их. — Тогда что происходит?! — потребовал ответа он. — Сразись со мной таким, какой ты есть, — сказал Шэдоу. — Отдай мне всё, что у тебя есть, и тогда ты увидишь. Он поднялся на ноги, повторяя движения другого ежа. — Это какая-то уловка, чтобы заставить меня «закончить» дело или что-то в этом роде? — с подозрением спросил он. — Вообще-то, подожди, разве тебе не понравилось, что я вырубил тебя в прошлый раз, когда мы сражались без изумрудов? Зачем мне снова с тобой драться!? Я даже не так сильно злюсь! — Умоляю, — фыркнул Шэдоу, обнажив клыки, — то, что произошло в прошлый раз, нельзя назвать дракой. Ты заставил меня уйти, думая, что ты просто жалкий слабак. Докажи, что я ошибался, Соник. Я знаю, что ты можешь! Вспыхнуло соперничество, и всё, о чём он мог думать, — это то, что он хотел прижать Шэдоу к земле — доказать, что он прав, доказать, что он не прав, что угодно. Всё, что имело значение, — это то, что Соник снова увидит этот взгляд в его глазах и почувствует что-то настоящее в том, что происходит между ними. Что-то треснуло, что-то порвалось, и из-под этого выплыло воспоминание о золотой неприкосновенности, подготавливая его ко второму раунду. — Что ж, тогда ладно, — ухмыльнулся он, и мания охватила его, как прилив крови к мозгу. — Я могу показать тебе, из чего я на самом деле сделан. Они столкнулись, как звёздные объекты на горизонтах событий друг друга, схлопнулись, как расплавленная порода, извергнутая вулканом, и упали на мокрую от пота траву, не расплавившееся золото не обожгло их, как сироп и мёд. Потому что что ещё могло быть для них здесь, в этот момент, кроме друг друга? К своему восторгу, он обнаружил, что ему не нужно сдерживаться, потому что туманность в глазах Шэдоу засияла ярче, когда кулак Соника врезался ему в лицо. А потом они поменялись местами, и Шэдоу отпрянул назад, живой, каким никогда не мог быть застывший образ в воспоминаниях, отражённый на израненной поверхности Луны. Соник обнаружил, что даже не вздрогнул от удара. Он не замечал этого раньше, сражаясь с Шэдоу, — может быть, из-за того, что было поставлено на карту в других случаях, — но это было весело. Он не считал это непреодолимой силой, потому что уже побеждал другого, и с тех пор, как их разумы были связаны нетронутыми глубинами скрытой космической силы, он знал, как всё должно было произойти: мысли как сила, и всё это было у него на ладони, как карта. Не заботясь ни о чём и не сдерживаясь, он мог нестись по полю, словно молния, между осколками льда и раскалёнными комьями вулканического пепла, а Шэдоу был бы брызгами раскалённой лавы на ветру рядом с ним, наращивая и наращивая своё присутствие вокруг себя. Этот ёж мог не отставать, как бы сильно он ни торопился и ни напрягался, и он знал, что всё это было эхом, долетевшим до Земли из того времени, когда он сражался с роботами бок о бок с этой самой силой в космосе. Соник размахивался и пинался, как будто он все еще цеплялся за непреодолимые ожидания группы людей, которые нуждались в нем, бросался и мчался, как будто его гордостью на кону было его сердце, которое он отдаст кому-то, кто, кроме него, даже не подозревал, что он все еще жив, и изворачивался, как будто все это, во всей полноте всего, что произошло с тех пор, как он взлетел и обнаружил падающую звезду, упавшую ему в руки, было чем-то, что он видел раньше снова и снова, в солнце, звездах, разбитой луне и всех ее осколках, и в его мечты. Затаив дыхание, он рассмеялся, заметив, что даже на мрачном лице Шэдоу появилась едва заметная улыбка. Это было прекрасно, он был прекрасен, они были прекрасны. Если бы его спросили позже, он не думал, что смог бы объяснить хоть что-то, даже если бы попытался, потому что что такого было в Шэдоу, что выводило его из себя? Что такого было в Шэдоу, что заставило его восхищаться звёздами, находясь так далеко от них, и броситься к другому, чтобы почувствовать себя снова среди них? Что такого было в этом еже, что вызвало у него затянувшийся гнев, сомнения и недоверие и отбросило всё это в пылающую ауру вокруг них, потеряв, как только она покинула эпицентр бури, где они оба находились? — Вот, — сказал Шэдоу, пронзая его взглядом, — что я имел в виду. Ты тоже это чувствуешь, да, ёжик? — Заставляет задуматься, как кто-то может желать смерти, когда это может быть его повседневностью, — насмехался он, жадно стремясь к этой связи, которая была для него такой же чужой, как воспоминания о планете, на которой он родился, и такой же знакомой, как ощущение крыльев Длинного Когтя, скользящих по его спине. — Мои желания не мои собственные, — проворчал Шэдоу, напрягаясь изо всех сил, пока не прижал Соника к земле, подняв кулак над его грудью. Я прямо здесь, — почти сказал Соник, поднимая взгляд и встречаясь с чужими глазами, раскалённой добела, как искрящийся магний в открытом пламени. Итак, они поменялись местами, и Соник мог только ухмыляться, потому что по причинам, которые он не осмеливался озвучить, всё это казалось хорошим. Вот она — высшая сила, о которой твердил Шэдоу. — Почему? Потому что ты «оружие»? — ответил он, и его ослепительная улыбка, переросшая в ухмылку, отразилась в белках глаз Шэдоу. — Я кое-что тебе покажу, ладно — как распознавать собственные желания! Он взмахнул ногой вверх, заставив Шэдоу пошатнуться и заскользить, пытаясь удержать равновесие, как будто гравитация тянула его в другую сторону, вниз. Как будто он всё ещё мог кувыркаться и кружиться в пустоте, опираясь на золотую энергию, как на костыль. Соник благодарно кивнул, прежде чем снова нырнуть. Честно? Что-то во всём этом пробуждало в нём остатки гнева, который он подавлял, как магму, поднимающуюся из недр Земли. Было опасно позволять себе так сражаться с Шэдоу, ведь он слишком хорошо знал, что это чувство может его поглотить. С того момента на Луне он не был достаточно зол, чтобы на самом деле покончить с этим, но возвращение в самую гущу событий напомнило ему о жажде мести, которая сжигала его изнутри, пока не стала угрожать даже его самым сильным моральным принципам. Это было опасно, как ходить по натянутому в небе металлическому канату во время грозы, но Соник наслаждался опасностью. Он не испытывал настоящего восторга с тех пор, как сбросил синее одеяние смертного, чтобы облачиться в золотое одеяние святого, но даже тогда ему бросали вызов, прежде чем. Потому что это был тот самый восторг. Это был шанс выложиться по полной и поверить, что его сила встретит сопротивление плавящейся проволоки, потому что если он не был тем же существом, что и на Луне, то и Шэдоу тоже. Если он больше не был палачом, то Шэдоу больше не клал своё всё ещё бьющееся сердце на плаху. — Я и забыл, как сильно ты раздражаешь меня своей болтовнёй, — прошипел Шэдоу. — Забавно, — ответил он, радуясь, как первому лучу солнца, — потому что ты сам этого хотел! Он бросился вперёд, ветер и свет прорезали прямую брешь в шторме, быстрые и стремительные, как молния, прямые и точные, как стрела, попавшая в сердце. Шэдоу сделал то же самое, с силой урагана проносясь сквозь облако, неистовый и непобедимый, как ливень в пустыне, мощный и жестокий, как пуля. Они встретились посередине, и, как и в случае с любыми двумя объектами во Вселенной, то, чем они ударили друг друга, было отброшено обратно на них. ... За исключением того, что столкновение любых двух объектов обычно не вызывает всплеск энергии, достаточно яркий и мощный, чтобы поглотить энергию всей окружающей их области. Соник отпрянул, отдернув кулак от груди Шэдоу, как будто тот обжёгся. Шэдоу посмотрел на него широко раскрытыми, как у совы, глазами, и в его взгляде промелькнул странный страх, пугающий и внезапный, как раскат грома в солнечный день. — Соник, — сказал он, вздрагивая, как при землетрясении, — что это было? — О, ну что ж… Я действительно думал, что это произойдёт, но, э-э… — он поморщился. — Это как в Токио. Ты ведь помнишь, да? — Помню, что? Они... Кто-то собирается найти нас здесь прямо сейчас!? Если никто не прибежал посмотреть, как Шэдоу сгорает в верхних слоях атмосферы, а затем падает на землю, превращаясь в груду грязных останков звёздной пыли, выцветшего золота и угасающих воспоминаний, то, конечно, никто бы не прибежал посмотреть на него сейчас, когда он — лишь искра энергии в тихой ночи. — Нет-нет, всё в порядке, я обещаю, — заверил он. — Такое иногда случается, когда я… Немного переволнуюсь. В Токио тоже отключилось электричество, когда я сражался с тобой там. Но ненадолго. — Ты случайно высвободил столько энергии Хаоса, что хватило бы на отключение всей электросети? — Шэдоу нахмурился, всё ещё тлея по краям. — Именно это я и имел в виду, говоря о твоих способностях. Соник скрестил руки на груди. — Это несправедливо. Разве ты не делаешь то же самое? Безумие, которое он только что испытал, было сильным, но по сравнению с теми вспышками, которые приводили к подобным инцидентам в прошлом, это было всё равно что сравнивать Землю с Луной — разрушенной Луной. — Меня научили контролировать свою энергию, — гневно настаивал Шэдоу. — Я должен был уметь контролировать свою энергию. — Ну, тогда мы оба просто выплеснем это прямо сейчас. — Но я— я не должен... Казалось, что Шэдоу охватила паника, как при внезапном обморожении в космосе. Соник подошёл ближе, чтобы поделиться своим теплом. — Теперь ты ничьё оружие, — сказал он так мягко, как только мог, словно в солнечный летний день. — Ты можешь делать всё, что ты захочешь. Всё, чего ты пожелаешь. — Кто-нибудь узнает, что что-то случилось, — все еще дрожа, ответил Шэдоу. — Да, и что? Я просто скажу им, что отправился на небольшую пробежку в полночь, чтобы разобраться с кое какой вещью, а потом, наверное, всё вышло из-под контроля! Это было бы далеко не в первый раз. Может быть, это было гораздо более масштабно, чем что-либо другое в последнее время, но все дома уже знали, что он был… Нестабилен после падения из космоса. Там, наверху, он был ионизирован вместе с Шэдоу, и ему ничего не оставалось, кроме как опуститься на более низкий энергетический уровень. Все эти эмоции, которые накапливались как нечто слишком сложное для понимания, было слишком тяжело сдерживать. Шэдоу был первым, о ком он упомянул, ну… И об этом тоже. Может быть, звезда, которая была готова взорваться, слишком легко узнала другую. — ... Не превращай меня в «вещь», — тихо фыркнул другой ёж. Соник беззаботно рассмеялся. — Я имел в виду то, что обычно вызывает у меня такую эмоциональную реакцию. — О, — медленно промычал Шэдоу. — Конечно. — Только не паникуй, чувак. После всего этого я ни за что не выдам тебя! — с энтузиазмом похлопал он Шэдоу по спине. — Это было невероятно! — Так ты понимаешь? Вот почему это должен был быть ты, Соник. Если ты можешь устроить такой масштабный хаос, даже не пытаясь, то я знаю, что у тебя есть всё необходимое, чтобы уничтожить меня. — Но я никогда этого не сделаю, — ответил Соник. — Уж это-то я точно понял сквозь твою толстую шкуру. Шэдоу посмотрел на небо, потом снова на него. — Могу я... Кое в чем признаться? — Конечно! — кивнул он. — Я пока никуда не уйду. Если бы кто-то действительно пришёл за ним, то Шэдоу, скорее всего, просто телепортировался бы оттуда, а Сонику всё равно пришлось бы остаться, чтобы объясниться. — Когда я отбрасывал назад остатки «Пушки Затмения»... — Его голос дрожал, как размытые края солнечного затмения. — Когда я ждал, что она меня убьёт... Я боялся умереть. Не знаю почему. Я хотел этого, я так сильно этого хотел, когда у меня остался только ты, и всё, что я мог сделать, — это бороться, чтобы ты сделал смертельный выстрел, потому что только так я мог снова увидеть её. Снова увидеть Марию. — ...Шэдоу, — пробормотал он. — Нет, дай мне закончить. Я всё ещё хотел этого, пока сражался с тобой, и чуть не сделал тебя своей жертвой. Я действительно думал, что готов к тому, чтобы всё закончилось, с того момента, как очнулся от этого стазиса, но ты, ты что-то сделал со мной там, наверху. — Он ударил кулаком по земле. Кулак легко погрузился во влажную грязь, окрасив его перчатки в тусклый цвет в бледном лунном свете. — Когда пришло моё время, я боялся уходить, и я… Я мог только гадать, чувствовала ли Мария то же самое, когда пришло её время… Когда она… Он, казалось, не мог закончить свою мысль, но Соник понимал, что он имеет в виду, так же хорошо, как любой человек может предсказать движение своей тени. — Думаю, это вполне нормально, — ответил он. — Но ты был очень храбрым там, наверху, Шэдоу, если чувствовал именно это, и всё равно продолжил. — Я никогда не видел её в последние мгновения, — лихорадочно продолжал Шэдоу, едва ли слушая другого. — Я никогда не знал, что она чувствовала, зная, что у неё отняли. Она просто ушла, а я… Я не мог заставить себя захотеть присоединиться к ней. Почему? Это было всё, чего мне было позволено желать! Должно было быть так! — Ну, хочешь узнать, что я думаю? — ещё раз попытался Соник. Внимание Шэдоу наконец переключилось на него: — Да, скажи мне, почему ты не убиваешь меня. — Потому что я считаю, что ты заслуживаешь жить, конечно же! — сказал он. — И я почти уверен, что Мария тоже хотела бы, чтобы ты жил! Я знаю, что Том не хотел бы, чтобы я просто взял и умер… И Длинный Коготь тоже. Она… Она отдала всё, чтобы я не умер! Так что я не собираюсь просто убивать другого ежа, как я, когда я уверен, что все, кто по-настоящему его знает, хотели бы, чтобы он продолжал жить. — Я… Больше не прошу тебя об этом, — тихо, подкрепляя свои слова безмолвной мольбой звезды, признался Шэдоу. — Хорошо! Я просто… Если ты собираешься жить ради чьего-то желания, Шэдоу, если ты так уверен, что у тебя не может быть своего собственного желания, то живи ради того, кто просто хочет, чтобы ты был жив и счастлив! — ...Желание Марии. Совсем как у Длинного Когтя. — Да, — кивнул он. — Если ты должен быть оружием или чем-то в этом роде, то будь им в руках того, кому ты действительно небезразличен! Будь им в её руках! Будь этим пылающим золотым облаком, которое воспламенит пространство вокруг себя, чтобы выдержать вес мира и дать звёздам возможность наблюдать за ним, а не сгоревшим проводником молний, готовым отклониться от руки, которая направила его на Землю и сказала: вот, это та земля, на которую ты отклонишься. Потому что, взгляните-ка, Шэдоу тоже оказался на этой земле, как и все остальные. — Ей бы не понравилось, что я называю себя оружием, — прошептал Шэдоу. — Ей… Ей никогда не нравилось, когда они проводили со мной тесты или напоминали, что я не с Земли. — Тогда пусть «Совершенная Форма Жизни» будет означать что-то другое! Это действительно может быть так просто. — Так сказал бы простак, — фыркнул он. — Что… О, да ладно тебе, чувак! Я просто хотел быть вежливым! — Звание «Совершенная Форма Жизни» было пересмотрено в тот момент, когда я пережил то, что случилось со мной там, наверху, — объяснил Шэдоу. — К чему ты клонишь? — Соник моргнул и наклонил голову. Шэдоу снова встал перед луной, почти превратившись в силуэт на фоне того, насколько яркой она могла быть в такую ясную ночь. — Полагаю, я… Поздравляю тебя, Соник, — сказал он. — Ты сделал то, к чему стремился. Это был мой первый шаг, не так ли? Он должен был бы растеряться, но, возможно, они действительно начали сливаться, когда появились как новые звёзды, только что родившиеся из туманности, которая была остатками их собственной битвы, потому что Соник точно знал, что имел в виду Шэдоу. — Да? — ухмыльнулся он. — Круто! Во всём остальном космосе не было ничего подобного этому — найти кого-то, кто так хорошо подходил бы тебе, кто должен был бы просто внутренне знать тебя — звезду в другой части галактики, которая всегда отражала бы твой свет. Та схватка, в которой они только что участвовали, ясно показала, что он и Шэдоу? Они были тем, что получается, когда сталкиваются звёзды. — Круто? — повторил Шэдоу, нахмурившись. — Это всё, что ты можешь сказать? — Знаешь, я тоже это почувствовал, — ответил он. — А… — кивнул другой ёж. — Тогда ты понимаешь. Оба их уха одновременно дернулись, и они повернулись в сторону, откуда, судя по звукам, приближались шаги. Соник поморщился. — Возможно, это твой шанс, Шэдс. Я… Я ещё увижусь с тобой, верно? — Я прямо здесь, — сказал Шэдоу, и уголки его губ приподнялись. — И теперь, чтобы изменить это в будущем, потребуется гораздо больше усилий. Прежде чем отпустить его, Соник взял его за руку и легонько сжал ее. — Рад это слышать. Разлука была подобна расщеплению нестабильных изотопов — вместе они с Шэдоу были слишком сильны, практически источая нестабильность из каждого шва, без свежего золота, которое могло бы их скрепить, но расставание привело к мощному, печальному выбросу энергии. Трава всё ещё потрескивала на месте, где прошёл Шэдоу. Соник мог только смотреть на это. Из-за деревьев вышла Мэдди, и её лицо смягчилось, когда она увидела его. — Соник...? Что ты здесь делаешь? — О, прости, — смущённо ответил он. — Я не мог уснуть. Пошёл пробежаться… Ты же знаешь, как это бывает! Она вздохнула, прежде чем подойти и помочь ему подняться. — Снова отключилось электричество. Тебе нужно перестать давить на него… — Я знаю… — пробормотал он. — Но не волнуйся. Кажется, я уже выплакался. Он подумал о Шэдоу, прижавшегося к земле, но на этот раз не было запятнанной божественности, и вокруг них не было холодной лунной корки, отслаивающейся от земли. Это была честная схватка. Хорошая. — Правда? — с сомнением спросила Мэдди. — Знаешь… Ничего страшного, если тебе все еще больно после всего этого. Я думаю, что всем нам в какой-то степени больно. Но все было в порядке, потому что они тоже заживали. — Уверен, — усмехнулся он. — Я нашел то, что мне было нужно.