Белые лепестки на крови

Тишина в огромном зале была оглушающей. Еще несколько мгновений назад здесь звучали крики, выстрелы, последние вздохи проигравших. А теперь – лишь глухая пустота, давящая на грудь, как каменная плита. Хван Ин-хо стоял посреди всего этого хаоса, но в его сознании существовало лишь одно – тело Сон Ги-хуна, распростертое на холодном полу. Его лицо выглядело так мирно, будто он наконец нашел долгожданный покой. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают легкую тень на скулы. Но Ин-хо знал – этот покой не был заслуженным. Это не был финал, который он мог бы принять. Он сделал шаг вперед, но ноги будто налились свинцом. Откуда взялась эта дрожь в руках? Почему его пальцы так неестественно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя глубокие, кровавые отметины? Ги-хун не должен был умирать. – Почему... – голос Ин-хо прозвучал глухо, сдавленно, как если бы эти слова были не его, а чьими-то чужими, вырвавшимися из другого измерения. – Почему ты выбрал это? Почему ты оставил меня? Он шагнул ближе, медленно, как человек, приближающийся к краю пропасти. Ги-хун не ответил. Конечно, не ответил. Ин-хо сжал челюсти, стараясь удержать эмоции внутри. Всю свою жизнь он учился контролю. Прятал свою слабость за маской холодного расчетливого лидера. Он думал, что стер из себя остатки человечности. Но сейчас... Сейчас его сжимала неведомая сила – не страх, не гнев, а что-то большее. Пустота. Не должно было быть так. Он медленно опустился на колени, не сводя взгляда с лица человека, которого потерял. Аккуратно провел пальцами по его щеке – холодной, безжизненной. – Ты был последним, кто верил в меня... – шепот сорвался с его губ. – Ты был моей последней надеждой. Каждое слово отзывалось в груди болью, пронзающей, как нож. Внезапно за его спиной раздался шум – служащие Игры замерли в нерешительности, ожидая приказов. Кто-то кашлянул, кто-то переминался с ноги на ногу, но ни один не осмелился сделать первый шаг. Ин-хо даже не обернулся. – Уберите всех. Оставьте меня одного. Наступила тишина. А затем – быстрое, суетливое движение. Через несколько мгновений зал опустел. Теперь вокруг не было никого. Только он и Ги-хун. Ин-хо закрыл глаза и глубоко вдохнул. Ошибка. Сладковатый запах крови – металлический, тяжелый – смешивался с остатками дешевого мыла, которым, вероятно, Ги-хун мыл руки за несколько часов до этого. Это был его запах. Запах, который Ин-хо знал слишком хорошо. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом остывшего лба друга. – Ты ненавидел бы меня за то, что я стал чудовищем? – прошептал он. – Но если бы ты знал... Я стал таким только ради тебя. Грудь сжалась от острой боли. Ин-хо резко выпрямился и закашлялся, зажимая рот рукой. Что-то мягкое коснулось его ладони. Он медленно убрал руку и замер. На коже остались белые лепестки. В глазах потемнело. Нет. Только не это. Второй спазм ударил сильнее. Теперь лепестки сыпались прямо из его рта, падая на пол, на одежду, на тело Ги-хуна. Белые, почти прозрачные, они словно издевались над ним своим мертвенным совершенством. Ханахаки. Болезнь неразделенной любви. Ин-хо хрипло выдохнул, сжимая горсть лепестков в пальцах. Они пахли чем-то легким, далеким – весной, солнцем, жизнью. Всем тем, чего у него больше не было. Он медленно опустился на пол рядом с Ги-хуном, позволяя цветам продолжать падать, засыпая собой их обоих. – Если бы я мог сказать тебе... – его голос дрожал. – Если бы я мог... Но теперь не имело смысла. Ги-хун его больше не услышит. Ин-хо провел ладонью по его волосам, зарываясь пальцами в темные пряди, и почувствовал, как по его щекам текут слезы. Он даже не сразу понял, что плачет. Лепестки продолжали падать. Он не остановится, пока не будет слишком поздно. – Без тебя... меня больше не существует. И в этом заключалась самая жестокая истина.