Кара господня

Однажды судьба закинула меня в неожиданное, но увлекательное путешествие: журнал, в котором я тогда публиковался, дал мне командировку в страну любви взять интервью у одной начинающей, подающей надежды актрисы. Увы, юная дива быстро вошла во вкус светской жизни и укатила в Италию, пообещав вернуться через пару дней и оставив меня в Париже наедине с чемоданом и печатной машинкой. Я не любитель столиц, слишком уж они суетливы на мой скромный вкус, и потому решил переждать в одном чудном местечке под названием Байё. Итак, сбежав от назойливого блеска Парижа, я бродил по маленькому французскому городку, уютно устроившемуся на северо-западе страны. Главная местная достопримечательность, старинный гобелен, изображающий сцены нормандского завоевания Англии, не сильно меня впечатлила: признаться, я не ярый поклонник истории. Зато кафедральный собор в готическом стиле показался мне весьма привлекательным: есть какая-то особая прелесть, какое-то возвышенное очарование в этих высоких сводах, витражах и изящных порталах. День был жаркий, почти летний, от нагретой майским солнцем брусчатки шел жар, и в поисках прохлады я забрел в небольшой переулок, прогуливаясь рядом с собором. Там я имел удовольствие познакомиться со стариком, представившимся Жаном - очень по-французски! Он-то и рассказал мне одну историю, случившуюся в этом городке в шестнадцатом веке.

***

Тяжёлая дубовая дверь медленно приоткрылась, и в келью просунулось осунувшееся мальчишечье лицо. - Ваша милость, прошу прощения... - мальчонка вежливо кашлянул и, не дождавшись ответа, проскользнул внутрь. - Отец Рене... - Я слушаю. - Рене де Сакр открыл глаза и выпрямил спину, размял плечи: от долгой работы над бумагами у него затекло всё тело. - Там донесение... Кхм, ведьма, мсье, ведьма! - Где там? Донесение в письменном виде или в словесном? Какая ведьма, наконец? - Инквизитор поморщился и встал из-за стола. Мальчик робко протянул ему клочок бумаги с коряво нацарапанными буквами. - Вот, мсье. Ведьма в таверне "Белая лилия". Говорят, мол, она вся прыщами да бородавками покрылась от колдовства своего, и ещё распутничает страшно, вот. - Спасибо, юноша, это я уже прочитал. - Рене положил бумажку на стол и вздохнул. Небось, опять какой-то пьяница загляделся на молодушку, жена его пустила слухи, а расхлёбывать всё Рене, разумеется. - Боже правый... Можешь идти. - Да, мсье. Вас ещё просили к себе его преосвященство Себастьян. - Инквизитор молча кивнул, и мальчик юрко выскочил из комнаты. Рене снова вздохнул и налил воды из глиняного кувшина в деревянную кружку. Скромность - один из столпов добродетели, но епископ Себастьян вряд-ли помнит об этом: вся утварь в его кабинете покрыта серебром. Рене устал, от неразборчивого почерка нового писца у него болела голова, а за окном как назло уже второй день шёл дождь и, похоже, не собирался прекращаться. Рене был высоким молодым мужчиной, самым настоящим французом: слегка смуглый, с выразительными синими глазами и характерной горбинкой на носу, с копной чёрных кудрей. Сам он никогда не считал свою внешность приятной, однако многие бы сочли его весьма привлекательным. Он прибыл в этот городок месяц назад, в конце мая, на двадцать пятом году жизни, получив направление от кардинальства. Из Парижа его выгнали после небольшого скандала: жена маркиза де Беранже, любительница хихикать и сплетничать, настойчиво просила Рене составить компанию ей и её приятельницам, весьма привольно рассуждая о красоте его синих глаз, на что он резко ответил: "Я служитель церкви, мадам, а не забава для Ваших наперстниц. Будьте смиренны, как учит нас Писание, и не забывайте, что похоть - один из семи смертных грехов." Оскорбленная маркиза нашептала на ухо мужу, а тот - кардиналу, с которым состоял в близких дружеских отношениях. Рене не жалел о случившемся: он был прав, и Богу это было известно, а что до людских мнений, так это его волновало меньше всего. Он коснулся уставших глаз, замер на мгновение, накинул черный инквизиторский плащ и вышел из кельи. Епископ Себастьян никогда не отличался терпением. Половица тихо скрипнула, когда он вошёл в кабинет. - Ваше преосвященство. - Рене замер на пороге, и Себастьян, греющийся у большого камина, гостеприимно взмахнул рукой. - О, это ты. Присаживайся, я тебя ждал. Слышал о ведьме? - О той, что из "Белой лилии"? - Рене опустился в добротное кресло, держа спину прямо. - Вы верите в эту историю, епископ? - Верю я или нет - это неважно. Верят ли люди - вот наша забота. Даже если она не ведьма, а всего лишь распутница, она развращает умы наших прихожан, и потому должна быть наказана, если, разумеется, она вообще виновна. Быть может, это дитя чисто и невинно, и зря подвергается подозрениям. - Себастьян огладил рукой тучный живот и уселся рядом с Рене. - Именно ради таких случаев и существует наш орден, мой дорогой друг. Рене промолчал, ожидая, пока епископ перейдет к сути. - Итак, займись-ка этим делом, - словно угадал его мысли Себастьян, - да пошустрей, а не то слухи о ведьме, распространяющей скверну совсем рядом со святой церковью, подпортят нашу репутацию. - Я понял. - Умный мальчик. Ну, ты знаешь, что надо делать. Тогда иди, и да поможет тебе Господь. А, и передай повару, когда встретишь его, чтобы мясо мне впредь не подавал: как никак, сейчас пост. - Хорошо. Прошу меня извинить. Рене поднялся, слегка поклонился и вышел в просторный коридор епархии Байё. Этим делом он займётся лично: слишком он засиделся в четырех стенах, корпя над бесчисленными документами. Пора вдохнуть свежий воздух и размяться. Стоял вечер, но небо еще не потемнело, как это всегда бывает в начале лета. Улицы города встретили его мерцающими огонькам, не самыми приятными ароматами и криками торговок, зазывающими последних покупателей. Таверна "Белая лилия", находившаяся в конце переулка, только начала оживать: уставший после рабочего дня люд стекался туда, чтобы пропустить по стаканчику и услышать последние новости. Несмотря на благородное название, заведение это было весьма сомнительного характера. За симпатичной вывеской и крепкой дверью прятались запахи спиртного, грубый мужской смех и сальные шуточки, отпускаемые в адрес девушек, бегающих с разносами в руках. Рене надвинул капюшон плаща на лицо и сел за дальний столик в углу таверны, подальше от шумного веселья. Отсюда все было как на ладони, но сам Рене оставался в тени. Удобное место. Он заказал скромный ужин и весь обратился в слух. Благо, ждать пришлось недолго: двое подпитых мужчин вскоре коснулись нужной тему и к тому же говорили так, что их, должно быть слышали все посетители. Один из них, средних лет, был полным, курносым и бородатым; второй же казался совсем хилым на его фоне и был значительно старше: в его редких волосах был один пепел. - Слыхал небось? - Чё слыхал? - Ну, про ведьму, которая у Джоргин мужа увела. Хотя Жак, мой новый подмастерье, говорит, что не уводила она его, он сам к ней бегал, дурак старый, а она ему - от ворот поворот! - Приятели залились смехом. - А, дак вот она! - Где? - Да вон же, у окна. - Рене проследил взглядом за рукой пьяницы и увидел девушку, меньше всего на свете напоминающую страшную ведьму. Хрупкая фигурка была одета в грубо пошитое платье, белокурые волосы были собраны в прическу и прикрыты белым чепцом, но несколько прядей выпали во время работы и лежали на худых плечах. Она оглянулась, словно почувствовав, что на неё смотрят, и Рене отвернулся, встретившись с ней глазами. И почему она взглянула именно на него, сокрытого сумраком, тихого, как тень? - Да какая ж она ведьма! Так, ведьмочка! - Снова взрыв хохота, - Я бы с такой поколдовал! - Тише ты, чурбан, а то, глядишь, и тебя на костёр отправят. - Ну, ежели с такой красоткой, то я не против. Там сам Господь Бог против не будет! - Рене скривился от такого богохульства, но что с них взять? Он кинул монетку на липкую поцарапанную столешницу и подошёл к мужчинам. - Добрый вечер, мсье. Расскажите-ка поподробнее об этой вашей ведьме. - Мужики обернулись, бородатый с громким стуком поставил кружку. - Что ж ты пугаешь! А ведьма не наша вовсе. Ты сам-то кто будешь? - Рене нахмурился и слегка наклонил голову. Черные кудри упали ему на глаза, и он смахнул их рукой. - Так... Где я могу найти Джоргин? - В его голосе проскользнули требовательные нотки. Бородач было возмутился, но старик смутился под строгим взглядом синих глаз и опасливо толкнул его локтем. - Кхм, она вверх по улице живёт, рядом с мясником... Рядом с лавкой его, мсье. - Благодарю. - Рене кивнул и направился к выходу. - А на что она вам? - окликнул его старик, но ответа не получил. Дверь хлопнула, скрывая за собой странного посетителя в черном плаще.

***

Домик Джоргин и впрямь был рядом с лавкой мясника, небольшой, с одним этажом и слегка покосившейся крышей. Рене заглянул в окна и постучал. Никто не ответил, и он постучал снова. - Кого черт принёс? Блез, если это ты, то я уже сто раз говорила, не смей приходить, пока... - Дверь открылась, и на пороге показалась худая женщина в косынке и сером платье; подол ее был испачкан брызгами грязи. - Прошу прощения? - Здравствуйте, мадам. Меня зовут Рене де Сакр, я служитель церкви. Могу я задать несколько вопросов? - Ах, да, конечно, я про вас слышала, вот вы какой, значит... Вы проходите, - она суетливо метнулась внутрь, - у нас не прибрано, вы уж не обессудьте... Какая честь... А вы по какому делу, отец Рене? - По делу обвинения в колдовстве. Ведьма, мадам. - Ах, ведьма, да, Селин... Вы присаживайтесь, отче. - Значит, её зовут Селин... Джоргин отодвинула шаткий деревянный стул, жестом пригласила Рене сесть. На столе теплилась свеча, и её мягкий свет падал на небогато обставленную комнату. - Понимаете, мой муж, Блез, он месяц уже к ней ходит, цветы таскает... А она и рада, она ж под любого ляжет. Все соседи судачат. Ну, оно понятно, что всё не просто так, он ведь всегда верный был, у нас ведь любовь, правда. И детки, но они спят уже. - Она покосилась на проход в другое помещение, где, видимо, спали дети. - И вы уверены, что вашего мужа околдовали? - Да, а как иначе-то? Я ж говорю, он верный, и... - Вы понимаете, что этого недостаточно для обвинений? Если есть что-то ещё, скажите поскорее, и будьте готовы подтвердить свои показания в присутствии писаря и ещё одного свидетеля. - Джоргин нервно сглотнула, глаза её забегали. - Отче, я уверена. Селин, она ведь поёт на языке каком-то дьявольском, и про святых отцов дурно говорит, и мужиков наших уводит. - В словах ее чувствовалась неуверенность, но тут она вспомнила ещё что-то и взгляд ее вспыхнул. - И к тому же с козлами говорит и с кошками черными, а глаза у нее - жуть! Зелёные, как у сущего дьявола. Это все подтвердят, она же настоящая еретичка! - Еретичка или нет - решать нам. - Рене нахмурил брови. - Если кто-то ещё может дать показания, отправьте его в епархию, мы его выслушаем. И приходите сами, через пару дней, оформим документ. - Хорошо, я приду... Вы только гадину эту накажите, а то ходят всякие потаску... - она запнулась, - кхм, распутницы, а нам страдать. Когда Рене наконец вновь вышел на улицы города, уже совсем стемнело. Ночной ветер ласковой прохладой коснулся его лица. Селин... Кто же она, эта грязная ведьма, обличенная в стольких пороках, эта девушка с тоскливым взглядом? Что с ней будет? Спасёт её Рене или приведёт на костёр? Он не знал, и потому ему оставалось одно: помолиться за её душу и уповать на её невиновность.

***

Рене де Сакр всегда был набожным человеком. Когда его впервые привели в церковь, он понял, что в этом и есть его смысл, его призвание. Он был доминиканцем, восемь лет провёл за учёбой, шесть месяцев скитался, прежде чем его приняли в орден, и уже два года нес меч инквизиции по французской земле; словом, он посвятил себя Богу, всего, без остатка, и ни разу не был терзаем сомнениями. Но когда он сидел в темном углу грязной таверны, глядя из под капюшона на ту, кого должен судить, душа его смущалась. Отчего он приходит сюда, зачем прячется, почему не подойдёт и не скажет сухие слова по протоколу, почему он не может оторвать глаз от этого бледного, правильного лица, от этих локонов, выбившихся из-под косынки, и плавных движений маленьких рук? И с чего вдруг её мельком брошенный взгляд, в котором скользила печаль, так тронул его? Было в ней что-то странное, то ли волшебное, то ли колдовское - быть может, она и правда ведьма? Он ещё не знал Селин, но волновался за это дитя, которое встало на неверный путь, и надеялся, что сумеет спасти её. Рене приходил сюда в течении нескольких дней, и ещё ни разу не заговорил с ней: внезапная робость одолевала его, когда Селин глядела в его сторону, и он опускал глаза в кружку с водой и ждал, пока она не отвернётся. Однако он хотел изучить её, и потому внимательно следил за всем, что она делала, будь то работа или отдых в небольшом садике неподалеку. Он узнал, где она живёт, бесшумной тенью проводив её до дома, и что Джоргин была права насчёт кошек: Селин и впрямь весело болтала с ними, когда улучала минутку; правда, они не были чёрными. У неё был чудный звонкий голос, когда она говорила с кем-то, кто ей нравился, но она становилась тихой и даже бесцветной, когда была в таверне. На окне её маленького домика стоял горшок с цветами, и земля в нём всегда была увлажнена; когда Селин трудилась в "Белой лилии", на голове у неё был неизменный платочек, но она снимала его и подвязывала волосы голубой лентой, когда шла на рынок. Он так же опросил ещё нескольких завсегдатаев таверны и соседей Селин, и ему стало известно, что иногда она поёт причудливые песни на незнакомом языке себе под нос, когда убирает со столов, а однажды плюнула под ноги священнику и оскорбила его. Одного этого факта было достаточно для привлечения её к суду за ересь и назначения наказания. Насчёт её распущенности все говорили разное: одни, по большей части мужчины, с пылом утверждали, что она раздвигает ноги перед каждым встречным, другие же заявляли, что Селин сама невинность и, более того, добрая, хорошая девушка, каких ещё поискать. Все эти противоречивые детали отпечатывались в голове Рене, и он думал о них всё чаще и чаще. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он должен был заговорить с ней. Епископ Себастьян сделал Рене небольшое замечание: слишком затягивается это дело, пора уже вызвать подсудимую и перейти к официальной части расследования, неужели возникли проблемы? "Нет, ваше преосвященство, никаких проблем" - ответил ему тогда Рене, смутно ощущая, что лжёт. Он смахнул прядь волос со лба и встал. Весь день он не не решался подойти, проклиная эту несвойственную ему неуверенность, а между тем смена Селин подошла к концу. Она скинула фартук, улыбнулась на прощание владельцу за стойкой и выскользнула в боковую дверь. Рене вышел за ней в узкий переулок между таверной и соседним домом, около четырёх футов в ширину, и медленным шагом направился вслед за ней, как вдруг она остановилась. - Вы преследуете меня, господин? - Рене замер, словно пойманный на месте преступления, и нервно сжал пальцами чётки. Селин обернулась к нему, и глаза её блеснули в темноте. - Здравствуйте, - он нервно сглотнул, - я Рене де Сакр, представитель епархии. - Я знаю, кто вы. О вас ходят разговоры, и... Обо мне тоже. Я ждала, когда вы наконец подойдёте и скажете то, что хотели сказать с самого начала. - Селин выпрямилась и вызывающе приподняла подбородок. - Боюсь, что вы обвиняетесь в ереси и колдовстве. Несколько свидетелей уже подтвердили вашу причастность, и... - И меня будут судить? - Она пыталась быть стойкой, но голос её дрогнул и стал на тон выше; она смотрела куда-то в сторону, натянутая, как струна, хрупкая, внезапно очень беззащитная, и он растерялся. - Да, но... - И сожгут на костре? - Селин вскинула глаза на его лицо, и Рене потрясло покорное отчаяние, спрятавшееся в её взгляде. По её щеке медленно скатилась слеза, словно первая капля дождя упала на землю, предвещая грозу. - Нет. То есть, не обязательно. Если вы покаетесь в своих грехах и отречетесь от ереси, вам будет дана возможность спасения. - Отчего-то он хотел утешить её, и произносил слова, в которые не верил. Святая Инквизиция сурова: Рене видел много людей, до конца отрицавших свою вину, видел тех, кто сдавался под пытками, и тех, кто сразу признавался в грехе, но мало кто сумел избежать смерти при таких преступлениях. Обычным наказанием для раскаявшихся еретиков было духовное покаяние: посты, паломничества и молитвы, однако Селин обвинялась в колдовстве, и потому вряд-ли могла рассчитывать на такой лёгкий исход. - Я... Я не ведьма, господин. Я ничего не сделала. - Она всхлипнула и шагнула к нему, умоляюще глядя на него, но он отшатнулся от неё. Он всегда наблюдал за Селин издалека, и такая близость к ней испугала его. - Ведьма ты или нет, - Рене смутился и неожиданно для себя разозлился, - это мы ещё узнаем. Завтра будь добра явиться на допрос, и знай, что сбегать бесполезно: руки Инквизиции длинны, а глаза её зорки, и они повсюду. - Она задрожала, и это разозлило его ещё больше. Он шумно выдохнул и выплюнул на прощание: - Доброй ночи. Рене резко развернулся и пошел прочь, а Селин осталась в тёмном переулке, прячущая горькие слёзы, охваченная страхом, одинокая и несчастная. От быстрого шага у Рене сбилось дыхание, но он не смел остановиться: он сбегал от тонкого голоса, преследующего его, от пронзительных глаз, от худых поникших плечей; он сбегал от Селин, от тех ужасных вещей, которые он вынужден был сказать ей, от внезапной ярости и осознания безысходности собственного положения. Нет на свете чувства, более разрушающего и смущающего душу, чем сочувствие к обвиняемому и от того виновному. Рене был палачом, занёсшим топор над шеей Селин, но руки его дрожали.