малыш

— Джинни… Ха-а-ах. Чанбин прикусил губу и непроизвольно прогнулся сильнее. Футболка крепко обтягивала его торс, слегка задираясь выше, оголяя мягкий, но подтянутый живот. Хенджин намотал свободную часть ткани на кулак и оттягивал ее на себя со всем чувством, на которое только был способен. Его парень же в ответ не скупился стонами. — Чуть… Чуть левее, милый… Да-а, вот так! Голос Чанбина становился необычайно жалостливым, высоким. Таким, каким он обычно кокетничал перед камерами. Но сейчас тот был особенно искренен — с томным надрывом и безграничным желанием. Его голос затрагивал все струны души Хенджина, пока он пытался развеять пелену очарования резкими движениями. Поэтому бедра безжалостно таранили чужой пышный зад, который не успевал замереть, как Хенджин вновь входил в него. — А всего пару лет назад я спокойно мог трахать тебя на весу, — горячо прошептал Хенджин ему в шею, слизывая тонкий слой пота. — Если, ах… Если постараешься, то и сейчас… сможешь. — Я конечно поднабрал массу, но до тебя мне еще далековато, — усмехнулся в ответ Хенджин и звонко шлепнул свободной рукой по одной из ягодиц, оставляя ладонь на горячей пояснице. — Ты прибедняешься… Ты выглядишь, мгх… — Чанбин прервался на очередном движении, почти до хруста запрокидывая голову назад. — Ну же, как? — с хитрой и почти зловещей улыбкой переспросил Хенджин, так и замирая в нем. Он пару раз прокрутил запястьем руки, которой зажимал его футболку, а потом зафиксировал это все в небольшой узел, сползая руками на его подрагивающий живот. — Горячо… Как чертов Аполлон… — М-м-м, детка! Видел бы ты себя со стороны, — мечтательно вздохнул Хенджин, ловким движением оголяя его грудь. — Такой сочный, мягкий и притягательный, — его губы плотно прижались к щеке, глаза любовно были прищурены. — Я почти не могу держать руки при себе, особенно зная, что у меня есть свои привилегии. — Джинни… — Да, крошка? Хенджин плавно покрутил бедрами, будто пытаясь притереться еще ближе. Он чувствовал влажность смазки и пота, горячий зуд, который приятно сгущался от каждого звука, который издавал Чанбин. Все было идеально. Кроме неожиданного смущения, которое прокралось в чужую интонацию. — Я… Понадобилось какое-то мгновение, прежде чем до Хенджина дошло, что стало причиной. — Бинни, детка, — Хенджин выдохнул с тихим смешком, а потом сжал ладонями его грудь. — Ты так соскучился по этому, да? Как я называю тебя своим малышом? — Ты не должен… Ах! Чанбин гортанно вскрикнул, когда пальцы прокрутили его соски. Хенджин хмыкнул и продолжил движения. Те теперь были ласковыми и почти обходительными, если опустить громкие чавкающие звуки, которые случались каждый раз, когда член Хенджина выскальзывал из покрасневшего кольца мышц. — На самом деле, я скучаю по тем временам, когда ты целиком помещался в моих объятиях, — доверительный шепот теплым туманом осел в ушной раковине. — Но не многое поменялось, — Хенджин резко вошел, еще раз сжимая его соски, продолжая тогда, когда чужой стон отразился от всех стен. — Ты все так же хорошо звучишь только для меня. Мне давно стоило взять на себя инициативу и нагнуть тебя как следует, да? — Дх-а-а- — Мой маленький милый хен, — мурлыкал ему Хенджин. — Ты так долго терпел, когда я догадаюсь приласкать тебя вот так? Прости меня, малыш… Хенджин постепенно стал наращивать темп, сжимая нижнюю зубами и изламывая брови, потому что удовольствие, которое прорывалось наружу, было таким мощным, что можно было свалиться на пол в то же мгновение. Но в этот день было нельзя. В этот день Чанбин жаждал опору, жаждал ощутить себя желанным, концентратом чужого внимания. Хенджин должен был доставить ему максимум удовольствия, которое тот всегда приносил ему. — Такой громкий и податливый, — голос дрожал от амплитуды движений. — Весь в моих руках, подо мной. Только мой и больше ничей, — первый стон Хенджина вырвался на неожиданно бодрое движение со стороны. Чанбин крепче уперся руками в стол и расставил ноги пошире. Хенджин жадно облизнулся, еле сдерживаясь от того, чтобы вцепиться в него зубами. — Хочется тебя всего пометить. Съесть. Не оставить ни кусочка. Малыш, почему ты такой сладкий и отзывчивый? — Джинни… — Я так ревную, когда на тебя смотрит кто-то еще, — будто не слышал Хенджин. — В этих белых майках, которые почти ничего не скрывают. Не скрывают твоей красоты, тела. Я так зависим от тебя, — шептал он будто в бреду, продолжая двигаться так, будто от этого зависели их жизни. — Детка, моя зависимость от тебя такая очевидная… Мне так приятно было показывать ее, когда ты еще не был влюблен в меня. Я каждый день упивался твоими робкими возгласами на мои касания, как ты сжимался и таял в моих руках… — Джинни, господи… — А потом все поменялось местами, — Хенджин расторопно повернул его к себе лицом, помогая усесться на столе. Он приблизил свое лицо к его, продолжая. — И я понял, как ты себя ощущал, когда я окутывал тебя своим вниманием. Я так сильно утонул в твоем напоре, что совершенно забыл, как это нравится тебе… — он мягко обхватил его лицо и трепетно поцеловал его веки, дрожащие от нескольких скатившихся слезинок. — Как ты любишь принимать ласку, — Хенджин вновь трепетно коснулся губами его где-то под глазом. — Чувствовать мое желание, — бедра мягко вогнали член обратно до тех пор, пока протяжный сиплый стон не прекратился. Чанбин был не многословен, но его взгляд, — мерцания всех звезд вселенной, достаточных для трактовки. Хенджин знал его лучше себя и любил их общую зависимость друг другом больше жизни. — Как ты трясешься от удовольствия, зная, что я к тебе чувствую. — Пожалуйста… — Все, что только пожелает моя сладкая булочка… Хенджин напористо соединил их губы в влажном поцелуе. Кто первым подал отчаянный не то писк, не то хныканье — было не разобрать. Чанбин скользил руками по его локонам и загребал к себе ближе, пытаясь укрыть свои необъятные плечи, пытаясь спрятаться и укрыться от переизбытка эмоций. А Хенджин видел в нем того самого маленького и нуждающегося хена, который только спустя долгое и трудоемкое время смог дорасти размером до ширины и силы своей внутренней уверенности и целеустремленности. Он видел то самое, что могло скрыться от других, на первый взгляд — страхи и ранимость, чувственность и робость. И все это вертелось в его любимом человеке, который наконец-то отпустил прошлое и перестал привязываться к старым ярлыкам. Обрел новое настоящее, неотвратимо связанное с его внутренним стержнем, таким красивым и нежным, что буквально тряслись поджилки. — Я люблю тебя, — шептал Хенджин ему в приоткрытый рот. — Люблю неотвратимо. И ты всегда можешь спрятаться в моих объятиях тогда, когда тебе это нужно.