Сильмариллы жгут им руки

      «Покончено было с властью Ангбанда на Севере, и пало царство зла, а взорам освобожденных пленников предстал изменившийся мир… Западные земли раскололись на части, и в образовавшихся расселинах заревело море, и было великое смятение, и поднялся великий грохот и шум: реки иссякли либо изменили русло, вздыбились долины, а холмы были втоптаны в землю, и Сириона не стало…»

«Изменив внешность, под покровом ночи явились они в лагерь Эонвэ…»

Сильмариллион. Глава 24.

      У Эонвэ были лучшие карты. Это и неудивительно, когда тот, кто ведет чернильную линию по желтоватой бумаге, не может дрогнуть рукой, не ошибется расчетом, а самое главное — когда он рисует увиденное своими собственными глазами.       А глаза у орла зоркие.       — Уводи их на восток, как можно дальше. Когда перевалите через Синие горы, не останавливайся, иди дальше. Собирай по дороге всех, кого можешь. Рассылай вестников. Я отправлю с тобой нескольких… своих. Так твои слова будут убедительнее.       Гил-Галад — затянутые в хвост гладкие черные волосы, упрямо сжатые губы — молча вглядывается в карту. Запоминает.       — Как далеко нам идти?       — Не знаю.       — До самого Куивиэнен?       Эонвэ пожимает плечами. Это новый для него жест, он подхватил его с десятком других привычек уже здесь, в Эндоре.       — Ты поймешь, когда можно будет остановиться.       Если будет можно. Если и само озеро Куивиэнен, на берегах которого эльдар впервые открыли глаза и увидели звезды, не треснет подобно разбитой тарелке и не взовьется в воздух облаком пара. Если существует предел тем силам, которыми связал себя и Арду Моргот. Тем, что сейчас, когда враг пленен, закован и отрешен от власти, пожирают — кусок за куском — земли Белерианда. Рушатся кости земные, покрывает их милосердное море.       — Корабли?       Арафинвэ по-прежнему светловолос, и сейчас это единственное, что светло в его облике:       — Все, что можем. С полной загрузкой. Если будет милость Ульмо.       — Но?       — Многие отказываются.       — Им всем даровано прощение.       — Им не нужно прощение. Они не хотят прощаться.       Эонвэ моргает.       — Я понимаю.       Еще одна новая привычка — он научился врать. Он так и не понял, почему сотни и тысячи эльдар отказываются отплыть в Аман, ведь туда катастрофа не доберется, Валар не допустят. Иногда ему казалось, что он вот-вот поймет, дайте ему только минуту покоя, но всегда что-то происходит и понимание ускользает.       — Поговори с ними еще, король Арафинвэ.       Их прерывают шум и крики.       На дворе стоит ночь, но светло почти как утром — от факелов и фонарей. Их неровный блеск маслянисто скатывается с обнаженных мечей.       Двое.       У старшего седина в рыжих волосах, у младшего — больные глаза. Их лица искажены, но это не искажение зла, а отчаяние и усталость.       К таким лицам Эонвэ тоже пришлось привыкнуть.       — Что вы делаете, сыновья Феанора? Ведь сказано было вам…       Он шагает вперед и останавливается.       У шатра лежат две оболочки, фэар уже покинули их. Ваниа и нолдо, такие разные, они стали одинаковыми в смерти.       Эонвэ знает их. Знал. Он знает — знал, знает, будет знать… как сложно с этим линейным временем… — каждого в своем войске. Он закрывает глаза одному, а со щеки второго убирает окровавленную прядь. Пальцы его дрожат, а потом начинают удлиняться, становясь птичьими когтями.       Эонвэ поднимается с колен. Он знает, как страшен сейчас, когда перья пробиваются сквозь кожу рук.       Сражаться рядом, биться плечом к плечу, дойти до Ангбанда и увидеть, как тот рушится в огненную пропасть, плакать вместе от радости и горя, вместе перевязывать раненых и хоронить павших.       А потом прийти, не узнанными, под покровом ночи, и украсть.       Убить.       — Как вы… — слова превращаются в клёкот, и толпа раздается в испуге. Двое — спина к спине — крепче сжимают ларец с Сильмариллами и сжимают мечи. — Как вы посмели, сыновья Феанора?       Ему не хочется сейчас говорить. Ему хочется стать птицей и ударить.       — Вы…       Когда ЭТА рука берет ноту, мир вздрагивает и замирает.       — Не троньте их, — его голос становится выше и глубже, когда он сам становится Голосом. — Пусть уходят.       Сыновья Феанора покидают лагерь, унося Сильмариллы с собой, а Эонвэ до самого рассвета пьет вино с Гил-Галадом и Арафинвэ. Он не знает, какими словами объяснить им, как это — когда тебя берут как ноту.       И как ему до пьяных слез жалко Манвэ, единственного из айнур говорящего с Эру Илуватаром.

***

      — Мой камень жжёт мне руки, брат.       — Да.       — Он говорит со мной, брат.       — Да.       — Если есть хоть один шанс из тысячи… Если мы сможем хоть это… Чтобы не всё зря… Ты улыбаешься, Нельо? Как хорошо ты улыбаешься, и как давно я не видел твоей улыбки! Ты… Ты уже согласился.       — Да.

***

      На третий день, на рассвете, Эонвэ просыпается и кричит. Когда ЭТА рука берет не ноту, а целый аккорд, это очень страшно.       А земля перестает рушиться.

      ________________________