Оковы желания

«Мой славный благороднейший пан, надёжный друг, пламенный любовник, искусный рыцарь и верный спутник…Верный душой, но, увы, не телом.» Индржих закусил край губы и прижался крепче к своему пану, ощущая, как тепло тонкой и нежной кожи Яна согревает его. Мозолистая от меча и труда рука бастарда скользнула по животу любовника, пальцы мягко, но уверенно обвели рельеф твёрдых мышц под бледной кожей. Он жадно втянул в себя аромат пана — родной, ведомый ему одному до самой последней нотки, словно впаянный в саму его суть. Ни благовонные ванны, ни душистые мази не могли заглушить этот живой, первобытный запах, особенно сейчас, после долгой ночи, наполненной соитием, потом и семенем. Ни один алхимик, ни один аптекарь не способен сотворить благовоние, столь же дурманящее, столь же проникающее в само нутро, как запах Яна — такой желанный, единственный… Только его. Порою, в редкие ночи, когда луна безраздельно властвовала над небом, этот аромат покидал стены их замка, оставляя за собой только пустую хладность постели и тяжесть в груди Индржиха, там, где обычно мерно билось влюбленное сердце. Ян уходил на другую половину Раттае, оставаясь там до рассвета, на чужом ложе, в кольце чужих рук, меж чужих бедер. Индро зябко поёжился, несмотря на тепло в спальне, и с трудом сглотнул застрявший в горле ком. Уже седьмой месяц Ян отправлялся на свой неизменный ночной визит к супруге — новой пани Раттае, Житке Кунштатской. Добрая, спокойная и начитанная — она терпеливо ждала мужа в ту единственную ночь, отведённую на их супружеский долг. Всё было просчитано и выверенно до мелочей, но это не приносило Индро ни крохи облегчения. Рыцарь уткнулся носом в мягкие волосы шляхтича и жадно вдохнул, будто надеясь вобрать в себя его запах до последней крупицы, чтобы никому, кроме него, не досталось ни тени этого сладкого аромата. Почти целый месяц, каждый день и каждую ночь Ян был только его. Но Индро порой казалось, что и этого было мало. Жажда была ненасытной, голодной. Его ведь учили честности. Терпению и смирению. Учили не желать чужого. Но он всё равно думал об этом так часто. Грешно, не по-христиански черно. И ничего не мог с собою поделать. В молитвах он часто просил Бога лишь о плодородии женских чресел — особенно Житкиных, чтобы Господь позволил им с Яном вновь стать одним целым. Всевышний, конечно же, должен был понимать: создав Яна, он не оставил Индржиху и тени надежды обойти того стороной, не почувствовать этой запретной тяги. Связывая их судьбы вновь и вновь. "Чем скорее она понесёт…" Птачек слегка шевельнулся, бережно высвобождаясь из крепких объятий, перевернулся на другой бок и, ловя взгляд бастарда, искренне улыбнулся, произнося: — Доброе утро. Пан протянул руку и бережно разгладил пальцами тонкие морщинки между бровями Индржиха. — Даже во сне ты хмуришься. — Я бодрствую уже с добрый час, но не решился тревожить вашу высокородную особу. В противном случае мне бы предстоял целый день, полный жалоб и проклятий, направленных в мою сторону. —Ох, не ворчи, любовь моя, — Ян усмехнулся. — Вижу по глазам: мысли одолевали тебя, пока я спал. Индржих хмыкнул, но отрицать не стал. Вместо того он потянулся к оловянному кувшину на прикроватном столике, наполняя кубки мятной водой и подал один Яну. Тот довольно прищурился, принимая. Его пан обожал утреннюю негу и поцелуи, потому давно приучил любовника освежать дыхание этим настоем. Со временем Индржих привык — даже когда не проводил ночи в постели своего господина. Птачек осушил кубок одним глотком и тут же потянулся к Индро, точно кот, стремящийся поскорее ощутить тепло солнца. — Леди Житка… — негромко произнёс Индржих, уходя от жадных рук пана.— Как она чувствует себя в последнее время? Ян на миг замешкался с ответом, его пальцы застыли в воздухе, не встретив привычного ответного жара. — Житка? Вроде бы хорошо. Она довольна, насколько могу я судить. Ее матушка, надо признать, славно подготовила Житку к супружеской жизни. Девица молчалива, но, я вижу по взгляду, ей есть, что сказать. — Она ведь ещё не… не показала первых признаков бремени? — Индржих запнулся, но просто не мог удержать себя от вопроса. Птачек застыл, медленно выдохнул, сев на постели и, не давая ответа, сплёл их пальцы вместе — будто бы пытаясь этим прикосновением унять тревогу в душе рыцаря. — Индро… Иисусе, прости меня, я и позабыл, что лунный день уже близится. Шляхтич крепче сжал его руку, медленно проводя большим пальцем по коже, стараясь утешить. — Нет, к сожалению, она ещё не понесла, — произнёс пан, и между мужчинами на мгновенье растянулась тяжёлая, вязкая тишина.– Пожалуй, нам стоит сделать перерыв в этих попытках. — К чему это? —фыркнул Индржих, но голос его споткнулся, точно конь, оступившийся на рыхлой земле. — Перерывы не принесут плодов. Они лишь отсрочат вашу цель. "И продлят мои собственные страдания" — горько подумалось бастарду. — Пойми, душа моя, — Ян поднял его руку и, медленно наклонившись, оставил поцелуй на загрубевших костяшках. — Я не знаю, что мне следует сделать для твоего спокойствия. — Ничто не принесёт покоя в нашу жизнь, кроме наследника, — тихо и твёрдо ответил рыцарь. — Для тебя. Для твоих земель. Для твоего рода. Ян тяжело выдохнул. Эту жертвенность в Индро он любил и ненавидел в равной мере. — Вот увидишь, Господь будет к нам милостив. Житка подарит мне сына… и тогда я никуда более не уйду. Ни к женщине. Ни к мужчине. Более не оставлю тебя в холодных ночах, не брошу в утренней тишине. Клянусь тебе, Индржих. — Ян уткнулся головой в плечо своего рыцаря, будто пытаясь запечатлеть клятву в их близости. — Что бы там ни теснилось в твоей голове — знай, я осознаю: ты достоин большего. И благодарен всем сердцем за верность, что ты не оставил меня. Они уже касались этой темы прежде. Порой, когда Птачек думал, что за ним не следят, его глаза задерживались на Индро дольше, чем следовало. Бастард сразу угадывал этот немой посыл: в глубине таилась тихая печаль. Сердце пана мучительно сжималось от собственной беспомощности. Ян не мог облегчить даже собственные мысли, не говоря уже о чужих. — Не приходило ли тебе в голову, что Господь до сих пор не благословил чрево Житки из-за нас… из-за нашей связи, из-за нашего греха? – голос Индржиха дрогнул, словно от страха перед собственными словами. Бастард не желал называть их любовь подобным образом. Но от истины невозможно было уйти. Ян словно заледенел внутри. Его рука, ещё мгновение назад сплетённая с пальцами Индржиха, едва заметно дёрнулась. Но не разжалась. Он медлил. Будто не решался отпустить. — Даже не смей опять говорить подобное, — голос пана звучал ровно, но в глубине прятался гнев. Ян не отвёл взгляда. — Если это грех, то он сладок, как вино из лучших подвалов Праги. И я предпочту выпить его до последней капли. Индржих не нашёлся с ответом, и только твёрдо решил про себя, что продолжит молиться ещё усерднее. Не за себя. А за Яна. За Житку. За то, чтобы Господь простил их всех. А пока… — Пойдём позавтракаем, мой господин. Ян лишь улыбнулся в ответ, словно греха между ними и не было вовсе.